August 4th, 2020

ЯНАКУНА. - XXXIV серия

…дали бы ему хотя бы ружье! Но об этом не могло быть и речи. Еще в день приезда Данте-Исидро заметил, что, из кобуры управляющего торчит рукоятка превосходного револьвера, а в углу его комнаты красуется новехонькое ружье. Однако уже на следующее утро и револьвер и ружье исчезли, словно их и не бывало, управляющий наотрез отказался сказать, где они. Напрасно ему в этой дыре не давали оружия. Ну, кого он станет здесь убивать? Управляющего или, может, индейцев? Подумаешь, как интересно! Он лучше будет охотиться. Вот зачем ему нужно ружье.
От скуки Данте-Исидро часами спал где-нибудь в тени гор, поэтому ночью его мучила бессонница. Он не смыкал глаз до рассвета, а утром забывался в тяжелом сне без сновидений. Просыпался очень поздно в мрачном настроении и, когда обходил поместье, срывал злобу на ком придется. Чаще всего его можно было видеть на птичьем дворе. Управляющий увлекался петушиными боями и разводил бойцовых петухов. У него была целая коллекция этих забияк, за которыми он тщательно уха¬живал, оттачивал им шпоры, подстригал перья на шее, для тренировки стравливал, друг с другом, кормил по расписанию и держал в разных загонах, чтобы они не передрались. Несколько раз в году, отобрав самых зади¬ристых и сильных, управляющий отвозил их в город и выпускал на боях, всегда выигрывая крупные пари. В остальное время горластые бойцы, лишенные возмож¬ности сцепиться, оглашали поместье непрерывными воин¬ственными криками.
Скотный двор находился за господским домом. Док¬тор Кантито закупал породистых коров и быков целыми партиями на ярмарках в Ла-Пасе. Стадо насчитывало около ста коров и шесть производителей. Данте-Исидро обычно приходил на скотный двор, когда доили коров, его забавляла борьба между телятами и пеонами, кото¬рая завязывалась в это время. Телята рвались к мате¬ринскому вымени, а пеоны отталкивали их.
- Вот проклятые! — ругались пеоны, шлепая телят по влажным мордочкам.
- My-y-y — жалобно мычали в ответ малыши.
А глупые коровы равнодушно взирали на муки своих детей.
Как-то управляющий с озабоченным видом задер¬жался у одного стойла. Он испытующе оглядел корову со всех сторон.
- Еще вчера я заметил, — проговорил он, не сводя глаз с коровы, — что она готова, Тапачаки! — позвал управляющий.
Индеец подбежал к нему.
- Не видишь, что ей бык нужен? Зачем только вас здесь держат? Не могу же я разрываться на части, чтобы за всем усмотреть!
Хотя виденное на скотном дворе не заинтересовало юношу, но сохранилось в каком-то уголке памяти и на¬стойчиво стучало в двери сознания Данте-Исидро. Его стали тревожить непонятные сны.
Вскоре произошел случай, поразивший Данте-Исидро. Было уже за полночь, но ему не спалось. Неожиданно тишину погруженного в сон дома прорезал женский крик. Он прозвучал опять и опять. Данте-Исидро вско¬чил. Что такое? Может быть, это начало какого-нибудь необычайного приключения? Юноша выбежал в коридор. Вопли, сопровождавшиеся бормотанием и не¬внятными проклятиями, доносились из кухни. Он бро¬сился туда, забыв обо всех полицейских романах, но споткнулся и упал. Пока он поднимался, дверь кухни скрипнула, чья-то тень мелькнула и растворилась в тем¬ноте. Из кухни все еще раздавался приглушенный жен¬ский плач. Данте-Исидро чиркнул спичкой и увидел митани (- индеанка, отрабатывающая на асьенде. – germiones_muzh.).
- В чем дело? — спросил он.
- Твой управляющий, ниньуй, хотел меня изнасиловать...
- Вот гнусная тварь! Я покажу этой жирной свинье!..
Задыхаясь от бешенства, Данте-Исидро вернулся к себе. Он так и не заснул в ту ночь, ожидая утра, чтобы расправиться с негодяем. Едва рассвело, как Данте-Исидро уже был на ногах.
- Что ты делал ночью на кухне, сволочь? — грозно спросил он управляющего.
- Кто, сеньоритой? Я? На кухне? Я с вечера не выходил из дому. Вот и жена может подтвердить...
- Ты врешь!.
- Я не вру, ньу Исикуй! Клянусь всеми святыми! Пусть я умру на этом месте!
Данте-Исидро приказал позвать митани. Она пришла, дрожа от страха, низко опустив голову. Управляющий, не мигая, уставился на нее своими зелеными кошачьими глазами. На все вопросы молодого хозяина служанка отвечала молчанием. Тогда он решил привести ее в чув¬ство и залепил ей пощечину.
- Это был не он, ниньуй... — пролепетала она,
- Почему же вчера ты говорила, что он?
- Я ошиблась, ниньуй...
- Вот видите, ньу Исикуй, — вставил управляющий. — Эти грязные индейцы всегда рады оклеветать меня.
Чтобы немного успокоиться, Данте-Исидро отправился в горы. Он карабкался на высокую вершину, пока не выбился из сил. Каменные гиганты безмолвно об¬ступили юношу. Но крик женщины не замолкал в его ушах. Конечно, он свалял дурака. Надо было неслышно подкрасться к двери в кухню, тогда бы он поймал эту скотину на месте преступления... Тогда бы он от него не ушел...
Стоял ясный весенний день. Горный воздух, как вино, ударял в голову, и Данте-Исидро чувствовал, что где-то в тайниках его существа растет непонятное и мучитель¬ное желание. Оно звало его куда-то, куда-то неудержимо влекло. Он уже не был мальчишкой и понимал, что ему нужна женщина, но здесь, в этой глуши, куда его за¬гнали, их не было, ибо грязных индианок он не считал за женщин. Они не волновали его. Ах, если бы его от¬пустили в город хотя бы на неделю.
Бежали дни, желание росло, становилось все неот¬ступнее, юноша уже ни о чем другом не мог думать. Он мечтал о женщинах, о роскошных красавицах, герои¬нях голливудских фильмов и детективных романов. Воображение рисовало запутанные любовные похождения с этими красавицами, где главная роль всегда принад¬лежала ему. Однако вскоре он убедился, что его позна¬ния об отношениях между мужчиной и женщиной весьма поверхностны. Правда, ему приходилось кое-что наблю¬дать, но он был лишь зрителем и еще не испытал ощущения, которое дает обладание женщиной. Он сго¬рал от любопытства, неумолимо толкавшего его к жен¬щине. Но вот проклятье! В этой глуши и женщинт-то нет, разве только жена управляющего. А индианки? Он тут же отбрасывал эту мысль. Он принадлежал к дру¬гому, цивилизованному миру, в жилах его текла благо¬родная кровь, у него были иные привычки. Родителя твердили ему об этом буквально с колыбели. Однако его мучения становились непереносимыми, и инстинкт побе¬дил наставления родителей. В конце концов жена управ¬ляющего не так уж дурна, хотя и толстовата. Она была беременна, но когда проходила мимо юноши, тот, каза¬лось, слышал молчаливый призыв ее тела. Данте-Исидро стал чаще попадаться ей на глаза. С утра, едва ее муж уезжал на поля, и до вечера он не отходил от нее. Он, не умолкая, болтал о ковбоях и сыщиках, рассказывал о необыкновенных приключениях. Но как только пере¬ходил к действиям, наталкивался на полное непонимание и испуг.
Однажды, будто желая помочь молодому хозяину, управляющий уехал в город на несколько дней. Данте-Исидро разработал план ночной атаки. В первую ночь дверь в спальню оказалась запертой изнутри. На следую¬щую он обнаружил, что окно приоткрыто. Он влез на подоконник и, подбадривая себя, спрыгнул в.комнату. Жена управляющего подняла страшный визг, сзывая слуг на помощь. Данте-Исидро проворно выскочил в окно, и, хотя никто из слуг его не видел, он больше ни разу не подошел к глупой толстухе.
После этой неудачи Данте-Исидро, позабыв о своем превосходстве, начал думать о митани. Днем она была занята сотней дел: хлопотала по дому, помогала чоле, стирала, готовила. Значит, оставалась ночь... Но и на этот раз дверь была заперта изнутри и окно тоже. Опять поражение! Наутро он пошел в горы, раздосадованный преследовавшим его невезением. Назавтра Данте-Исидро опять был в горах и повстречал там девочку индианку лет двенадцати, она пасла овец. «Эта от меня не удерет»,— сказал он себе. Напрасно девочка надрывалась в плаче, призывая на помощь святых, напрасно умоляла пощадить ее. Ее нежное, еще детское тело судорожно вздрагивало... Некоторое время спустя молодой хозяин ушел, он походил на ястреба, пресытившегося своей до¬бычей.
Вечером господский дом огласился жалобными сто¬нами. Семья пастушки заполнила кухню. Женщины, за¬хлебываясь в слезах, кричали, что девочке нет еще и двенадцати и что они оставили ее в очень тяжелом состоянии. Мужчины с мрачными, словно высеченными из гранита лицами, прислонившись к стене, молча же¬вали коку, не поднимая глаз от земли. К чему слова? В плаче женщины звучало проклятие, а молчание мужчин, которому они научились за четыре века беспросветных унижений, было немым призывом к мести. Молодой насильник не первым совершил свое страшное престу¬пление, ставшее для индейцев символом слепого могу¬щества белых.
Сначала Данте-Исидро испугался. У него мелькнула мысль, что эти люди пришли его убить. Их было много, а он один. Он заперся у себя и обливался холодным потом каждый раз, когда стучали в дверь, но поняв, что дальше жалоб они не пойдут, юноша схватил хлыст, повернул ключ и сильным ударом ноги распахнул дверь в кухню.
- Что тут за вой? Умер кто-нибудь?
- Никто не умер, папасуй, — залепетала какая-то старуха. — Но девочка... С ней несчастье...
- Какая еще девочка? Какое несчастье? Убирай¬тесь-ка вы к дьяволу!
Он взмахнул кнутом, и индейцы, преследуемые уда¬рами молодого хозяина, покинули кухню.
Приключение с пастушкой оставило у Данте-Исидро чувство какой-то неудовлетворенности, которое станови¬лось день ото дня острее, словно юношу только раздраз¬нили заманчивыми обещаниями. Он жаждал полного, всепоглощающего наслаждения, которое овладеет им без остатка, даст наконец ощущение покоя, пресытит. И Данте-Исидро бросился на поиски. Но пастушки отнюдь не походили на спокойных самок вискачей. Они чуяли опасность издалека и исчезали в горах, едва завидев молодого хозяина. Но он был не из тех, кто отступает перед трудностями. Он раздобыл бинокль и, вооружив¬шись им, целыми днями изучал места, где пасутся овцы. Наконец ему удалось обнаружить уединенное место, куда два дня подряд пригоняла овец какая-то девочка. На третий день он до рассвета отправился в горы, гонимый неуемным желанием. Какая удача! Он наткнулся на пе¬щеру, вход в которую был закрыт кустарником. В пе¬щере можно было спрятаться и выжидать сколько угодно. Вскоре невдалеке раздалось тихое блеяние. Потом пока¬зались первые овцы, карабкавшиеся в гору. Ньу Исику дрожал от нетерпения, у него пересохло во рту. Вот по¬слышалось пение еще невидимой пастушки. Ветер отно¬сил ее голос, и иногда ему начинало казаться, что она удаляется, но он заставлял себя ждать. И вот он увидел ее сквозь ветви кустарника. Она села около самого входа в пещеру и принялась складывать пирамиду из камеш¬ков. Пора! Девочка упала, не издав ни единого звука, даже не пытаясь защититься, и затихла, словно ягненок в лапах лисы. Но тут откуда ни возьмись вылетел гро¬мадный лохматый пес, стороживший отару, и, не теряя времени, вцепился зубами в ляжку молодого негодяя. Так печально окончилась и эта авантюра Данте-Иси¬дро. Мрачнее тучи возвратился он домой. Хорошо хоть вечером, как в первый раз, не заявились индейцы. Однако с тех пор даже в бинокль он не мог обнаружить в горах ни одной пастушки.
Хмурый и унылый слонялся Данте-Исидро по двору. Но вот в доме появилась красивая и молоденькая митани. Данте-Исидро решил встать на путь обольщения. Он опутывал девушку паутиной лести и комплиментов. Сначала она будто не понимала, чего он от нее хочет, а когда он стал настойчивее, оказала неожиданное со¬противление.
Прошла неделя. Данте-Исидро изменил тактику. Он осыпал подарками родителей девушки, уже старых, ни¬когда не знавших отдыха индейцев. Наконец молодой хозяин предложил нечто неслыханное: он освободит их от всех работ в асьенде, если Робуста останется у него в доме кухаркой.
- Одна Робуста может мне угодить, — уговаривал он стариков. — Другие митани кормят меня, как со¬баку.
У девушки был жених, но, желая облегчить жизнь родителей, она ему отказала и осталась в господском доме.
Первое время молодой хозяин был с ней очень ласков. Но потом он резко переменился, стал грубым и цинич¬ным. Он приставал к ней даже днем, а по ночам пугал ее своим бесстыдством. Девушка была не в силах пере¬носить унижения, она начинала отчаянно рыдать. Тогда он в бешенстве бросался на нее и зверски избивал. Однажды Робуста узнала, что ее отца снова заставили работать; когда они ложились спать, она, собравшись с духом, спросила, правда ли это.
- Ну да,— ответил он. — Так я приказал. Ты ду¬маешь, если я с тобой сплю, так ты не должна платить за то, что жрешь мой хлеб?
- Ах, так! — с внезапной смелостью сказала Ро¬буста.— Тогда поищи суку подстать себе. Меня рвет от тебя! Пусть я грязная индианка, но ты в сто раз грязнее меня!..
Эти слова не очень разозлили Данте-Исидро, но чтобы образумить взбесившуюся девку, он нанес ей не¬сколько умелых ударов, которыми славился когда-то. Ро¬буста без чувств упала на кровать. Им овладело желание раздеть ее. Он никогда не видел Робусту обнаженной. Прекрасное, дивное, ослепительно-чистое, смуглое тело. Она пришла в себя и, как львица, бросилась на своего палача. Напрасно! Сильный удар опять свалил ее с ног. Тогда он схватил кнут. Тело девушки покрылось крово¬точившими рубцами. Несчастная не двигалась. От ее кожи исходил одуряющий запах крови, от которого опьянел Данте-Исидро. Он почувствовал, как его охватывает низменное желание, и, дрожащими руками сбросив с себя одежду, накинулся на жертву. Когда Робуста очнулась и поняла, что над ней было совершено самое гнусное насилие, она схватила юбку и метнулась к двери.
- Эта юбка не твоя, она сшита на мои деньги... — услышала она угрожающий голос Данте-Исидро.
Робуста закуталась в темный плащ ночи и вышла на дорогу, ведущую к родной хижине.
Немного спустя, в день рождения сына, асьенду посетил доктор Кантито. Он привез великолепные подарки: чистокровного андалузского коня с серебряной сбруей, полный костюм ковбоя — точно такой, какой носят голливудские красавцы, пистолет с запасом патронов, ящик полицейских романов и фалангистский билет.
- Мне сообщили, что ты хорошо вел себя все это время, — сказал доктор Кантито. — Я приехал поздравить тебя и привез тебе подарки. Возможно, ты останешься хозяином в этой асьенде... Нашего управляющего надо уволить, он слишком много ворует. Недавно он купил себе в городе прекрасный дом. Я не хочу больше держать его...
Данте-Исидро исполнилось девятнадцать лет, и срок его добровольной ссылки подходил к концу, однако отец заявил тоном, не допускавшим возражений:
- Тебе не следует возвращаться в город, сынок.

ХЕСУС ЛАРА (1898 – 1980. боливиец, индеец кечуа)

(no subject)

Гёте справедливо считал, что думать о ритме ненадо: он - дитя вашего настроения.

(no subject)

древгреки понимали прилив и отлив как вдох и выдох Океана. И верили, что душа человека не расстанется с телом, пока не начнется отлив...

из цикла ГЕРБЫ

"ЗОЛОТАЯ КОЛЫБЕЛЬ" ПОСЛЕДНЕГО КНЯЖЕСТВА ФЕОДОРО
греческое княжество Феодоро в Крыму со столицей в Доросе (ныне Мангуп) было в XVвеке последней частицей рухнувшей под ударами османских турок Византийской империи. Население Феодоро составляли греки, готы - да, да! тесамые крымские готы, девицы которых поминаются в "Слове о полку Игореве" - а также армяне, аланы, караимы... На знамени маленького но гордого княжества по преданию была золотая колыбель. - Не из нее ли должна выйти возродившись, новая Византия? Тогда это была безумная надежда: Феодоро насчитывало всего 30 тысяч домов, два города-крепости, два десятка замков и восемь монастырей. Даж с небольшими соседними колониями генуэзцев немогло справиться. Где уж противопоставить чтото грозной стенобитной артиллерии, конным полчищам и тренированным насмерть янычарам Стамбула! - Но Феодоро не спускало свой стяг...
Будете в Мангупе - назовите его Доросом. Так звалась столица Феодоро.

мальчик и девочка: пастушеские игры (остров Лесбос, близ града Митилены, очень давно)

…выросли быстро, и красотой заблистали они много ярче, чем дети простых поселян. (- и он, и она были найдёныши. – germiones_muzh.) Уже было Дафнису пятнадцать лет от рожденья, а Хлое столько же, только без двух, когда и Дриас и Ламон (- пастухи, которые нашли их и принесли в свои хижины. – germiones_muzh.) в одну ночь такой сон видят. Привиделось им, что нимфы той самой пещеры, в которой источник был и где Дриас нашел ребенка (- Хлою. – germiones_muzh.), Дафниса с Хлоей передают мальчику, бойкому и прелестному: за плечами крылья, маленький лук и короткие стрелки в руках. И, коснувшись обоих одною стрелой, велел отныне пасти ему козье стадо, а ей стадо овец.
8. Увидав этот сон, Дриас и Ламон огорчились – неужели придется пасти этим детям коз и овец? Ведь по их детским пеленкам (- богатым. – germiones_muzh.), казалось, предсказана им была лучшая доля; потому-то их и пищей кормили более нежной, и грамоте обучали, и всему, что в деревне считалось прекрасным. Но все же, подумали, надо богам покориться, раз дело идет о судьбе детей, спасенных богов провиденьем. Друг другу об этом сне рассказав и жертву в пещере у нимф принеся крылатому мальчику (имя его назвать они не умели), они со стадами питомцев своих посылают, всему их обучив: как нужно пасти до полудня; как снова стадо выгонять, когда спадет жар; когда к водопою водить, когда обратно в загон отводить; когда посох в ход пускать, а когда лишь прикрикнуть. А Дафнис и Хлоя обрадовались, словно важное дело им поручили, и своих коз и овец полюбили больше, чем у простых пастухов в обычае было: ведь она овец пасла, виновниц спасенья своего, он же помня, что его, брошенного, коза вскормила.
9. То было начало весны, и все цветы расцвели – в лесах, в лугах, на горах. Уже воздух был полон жужжанием пчел, птицы звонко пели, прыгали, резвясь, рожденные недавно козлята и ягнята. Барашки скакали по холмам, пчелы жужжали в лугах, и птицы пеньем своим оглашали густые заросли. И так как все вокруг охвачено было радостью и весельем, Дафнис и Хлоя, юные, нежные, стали сами подражать тому, что слышали, тому, что видели: слыша пение птиц, сами пели; глядя, как прыгают овцы, и сами легко скакали; пчелам подражая, цветы собирали и на грудь за одежду себе их кидали или, веночки сплетая, их нимфам в дар посвящали.
10. И делали все они вместе, стада свои пася друг от друга неподалеку. И часто Дафнис пригонял овец, отбившихся от стада, часто и Хлоя сгоняла с крутых утесов слишком смелых коз. Бывало и так, что один из них сторожил оба стада, когда другой чересчур увлечется игрою. А игры были у них пастушьи, детские. Хлоя на болоте сбирала стебли златоцвета, плела из них клетки для цикад и часто, этим занявшись, овец своих забывала. А Дафнис, нарезав тонких тростинок, узлы их колен проколов (- чтоб были сквозными. Для многоствольной флейты – сиринги, или флейты Пана. – germiones_muzh.), одну с другою склеив мягким воском, до ночи учился играть на свирели. И вместе порою они пили молоко и вино, а еду, что с собой приносили из дома, делили друг с другом. И можно б скорее увидеть, что овцы и козы врозь пасутся, чем встретить порознь Дафниса с Хлоей.
11. И пока они так веселились, вот какую беду измыслил Эрот против них: неподалеку волчица кормила волчат и из соседних стад часто похищала добычу; ведь много пищи ей нужно было, чтобы волчат прокормить. Тогда поселяне, ночью сойдясь, вырыли ямы в сажень шириной, глубиною в четыре. Большую часть земли они раскидали, далеко от ямы убравши, а над ямой положили сухие длинные ветви и засыпали их остатком земли, чтоб месту придать прежний вид. Если бы даже заяц здесь пробежал, то и тогда б эти ветви сломались, ведь они были тоньше соломы; тут уж сразу бы стало понятно, что здесь не земля, а земли лишь подобье. Но хотя и вырыли много они таких ям по горам и равнинам, не пришлось им поймать волчицу: учуяла тотчас она, что в земле тут ловушка, а коз и овец погибло немало, да к тому же чуть-чуть не погиб и сам Дафнис. И вот как это случилось.
12. Два козла, придя в ярость от ревности, кинувшись друг на друга, вступили в бой. Столкнулись они так сильно, что у одного из них сломался рог; было ему больно, и, весь задрожав, он пустился бежать, а победитель, за ним гонясь, не давал ему передышки. Дафнису стало жалко, что сломался рог, и, рассердившись на дерзкого козла, схватил он свой посох и стал преследовать того, кто преследовал сам. И, конечно, ни козел убегавший, ни Дафнис, в гневе его догонявший, себе под ноги не смотрели, и оба падают в яму – первым козел, а за ним следом и Дафнис. Это Дафниса и спасло: при паденье козел опорой ему послужил, и вот он в слезах ожидал, не придет ли кто, чтоб наверх его вытащить. Хлоя увидела все, что случилось, помчалась к яме, узнала, что Дафнис жив, и на помощь с соседнего луга позвала пастуха, сторожившего быков. Придя, он стал искать длинной веревки, чтоб, за нее схватившись, наверх поднялся Дафнис из ямы. Но не случилось веревки под рукой.
Тут Хлоя, развязав свою повязку, дает ее пастуху опустить к Дафнису в яму; и вот они, стоя на краю, его стали тянуть, а он, перехватывая повязку руками, выбрался наверх. (- честно, я думал, что Хлоя отдала нагрудную повязку, или даж набедренную которую женщины редко носили. Но обратившись к древгреческому тексту, убедился: она дала головную повязку - тению... Впрочем, уверен - былобы надо, непожалелаб любую. - germiones_muzh.) Вытащить им удалось и козла злосчастного, оба рога сломавшего; вот какая настигла его кара за козла, им побежденного. Козла они пастуху подарили как дар за спасенье, чтоб он его в жертву принес, а домашним решили неправду сказать, придумав, что волки напали, если кто о нем спрашивать станет. Сами ж, вернувшись назад, осмотрели своих овец и коз. И, увидав, что козы и овцы пасутся спокойно, они уселись на ствол дуба и стали осматривать в яму свалившись, не поранил ли себя Дафнис до крови. Но ни раны, ни крови на нем не было, только волосы и все тело были в земле и грязи. И они решили, что Дафнису надо обмыться, пока не узнали Ламон и Миртала (- жена пастуха. – germiones_muzh.) о том, что случилось.
13. И, войдя вместе с Хлоей в пещеру нимф, он отдал Хлое стеречь свой хитон и сумку, а сам, став у ручья, принялся мыть свои кудри и все свое тело. Кудри у него были черные и густые, тело – загорелое, и можно было подумать, что тень от кудрей его делает смуглым. Хлое, глядевшей па него, Дафнис показался прекрасным, и так как впервые прекрасным он ей показался, то причиной его красоты она сочла купанье. Когда же она стала омывать ему спину, то его нежное тело легко поддавалось руке, так что не раз она украдкой к своему прикасалася телу, желая узнать, какое нежнее. Потом они стада свои погнали домой – солнце было уже на закате, и Хлоя ничего уже больше с тех пор не желала, кроме как вновь увидать Дафниса купающимся. Утром, когда на луг они пришли, Дафнис, как обычно, севши под дубом, стал играть на свирели, а вместе с тем присматривал за козами, а они тихо лежали, словно внимая его напевам. А Хлоя, севши рядом, следила за стадом своих овец, но чаще на Дафниса глядела.
И вновь, на свирели играя, прекрасным он ей показался, и опять она решила, что причина его красоты – это прелесть напева, так что, когда он кончил играть, она и сама взялась за свирель, надеясь, что, может быть, станет сама столь же прекрасной. Она убедила его опять купаться пойти, и вновь увидала его во время купанья, и, увидав, к нему прикоснулась, и ушла опять в восхищении, и восхищение это было началом любви. Что с ней случилось, девочка милая не знала, ведь выросла она в деревне и ни разу ни от кого не слыхала даже слова "любовь". Томилась ее душа, взоры рассеянно скользили, и только и говорила она что о Дафнисе. Есть перестала, по ночам не спала, о стаде своем не заботилась, то смеялась, то рыдала, то вдруг засыпала, то снова вскакивала; лицо у нее то бледнело, то вспыхивало огнем. Меньше страдает телушка, когда ее овод ужалит. И раз, когда она осталась одна, вот какие слова пришли ей на ум:
14. "Больна я, но что за болезнь, не знаю; страдаю я, но нет на мне раны; тоскую я, но из овец у меня ни одна не пропала. Вся я пылаю, даже когда сижу здесь, в тени.
Сколько раз терновник царапал меня, и я не стонала, сколько раз пчелы меня жалили, а я от еды не отказывалась. Но то, что теперь мое сердце ужалило, много сильнее. Дафнис красив, но красивы и цветы, прекрасно звучит его свирель, но прекрасно ноют и соловьи, а ведь о них я вовсе не думаю. О, если б сама я стала его свирелью, чтобы дыханье его в меня входило, или козочкой, чтобы пас он меня. О злой ручей! Ты только Дафниса сделал прекрасным, я же напрасно купалась в тебе. Гибну я, милые нимфы, и даже вы не даете спасенья девушке, вскормленной здесь на ваших глазах! Кто ж вас венками украсит, когда меня не станет, кто будет кормить моих бедных ягнят. кто будет ходить за моей цикадой болтливой? Ее я поймала, с большим трудом, чтобы возле пещеры меня усыпляла пеньем своим, но Дафнис теперь лишил меня сна, и напрасно поет цикада".
15. Так страдала она, так говорила, стараясь найти имя любви…

ЛОНГОС (II В. Н.Э.). «ДАФНИС И ХЛОЯ»

(no subject)

(есчесно, нехотел вам предлагать древгреческого поэта. - Но новогреческих достойных ненашел. А Кавафиса ваще терпеть ненавижу. Поэтому будет всеже Феокрит)