July 31st, 2020

ЯНАКУНА. - XXXII серия

- …это ничего не значит, — сказал он сестрам. — Просто они меня не понимают.
Когда был объявлен конкурс на лучшую поэму, Кантито долго, терпеливо и вдохновенно трудился, но премии не получил. Однако неудача его не обескуражила.
- Рано или поздно я завоюю мир, — повторял он.
Ни один конкурс на лучшее стихотворение не обходился без его участия, но жюри ни разу не признало его победителем.
Как-то прогуливаясь по улицам соседнего квартала, Кантито встретил музу. Она была смуглой девушкой из плоти и крови, но ему она показалась чудесным воплощением Эрато (- муза лирической поэзии у древгреков. – germiones_muzh.). Никогда еще юный поэт не видел женщины столь прекрасной и в то же время так бедно одетой. Кантито с первого взгляда влюбился в нее с пылкостью, на которую были способны лишь поэты тех времен. Он хранил ее чистый образ в своем сердце, и ни разу туда не проникло низменное чувство или земное желание. Он бредил ею и воспевал свою богиню в бесчисленных стихах. Два раза в день он навещал ее, и бедность, в которой жил его ангел, только усиливала любовь юноши. Он помогал девушке чем мог, он не останавливался даже перед тем, чтобы красть по мелочам у родителей.
В тот вечер, когда он решился просить ее руки, у дома возлюбленной его встретила толпа. Девушка лежала на кровати без малейших признаков жизни. Никогда потом Кантито не переживал удара столь неожиданного и столь жестокого. Он пришел в себя, когда девушку уже укладывали в белый гроб. Кантито проливал горькие слезы, но это не помешало ему создать превосходную элегию. «Кто убил ее? — спрашивал себя юноша. — Почему, зачем она умерла?..» И только на следующий день газеты ответили ему. Несчастная отравилась. Тоном благодушного сострадания сообщалось, что некий молодой человек из высшего общества соблазнил ее и бросил, когда она забеременела. Газетные строки заплясали перед глазами поэта, он чуть не потерял сознание, отчаяние и ненависть овладели юношей. Будь проклят соблазнитель, растоптавший молодость и красоту его богини! Он не успокоился, пока не написал взволнованную, идущую из самого сердца элегию.
На этот раз он узнал успех. Его элегия была опубликована во многих газетах на самом видном месте.
Появление элегии в печати доставило ему невыразимое наслаждение и не только потому, что он мог сколько угодно любоваться своим творением и своим именем, набранным жирным шрифтом, но прежде всего потому, что получил надушенное тонкими духами письмо от неизвестной женщины. «Наконец-то, наконец-то осуществляются мои мечты», — взволнованно шептал Кантито. Незнакомка писала, как тронула ее искренность его чувств, глубина его переживаний. Сделав несколько лестных комплиментов совершенству формы, она заканчивала письмо заманчивым приглашением. Кантито не сомневался, что ему пишет красивая женщина, молодая и романтичная, которая часто являлась в его юношеских снах, поэтому в назначенный день он минута в минуту пришел к дверям старого особняка. Просторный дом был обставлен с необыкновенной пышностью, роскошная мебель и тяжелые шторы показались Кантито великолепными. Да, это, безусловно, первая ступень лестницы, по которой он пойдет к славе, а может быть, и к любви. Однако вместо красавицы, которой он собирался «сердце, как коврик, под ноги бросить», к нему вышла изящная, со вкусом одетая дама отнюдь не первой молодости, и красавицей ее никак нельзя было назвать.
Впрочем, первое неприятное впечатление скоро изгладилось благодаря светским манерам дамы и ее умению поддерживать беседу. Дама оказалась очень развитой и начитанной, она хорошо разбиралась в поэзии, едва ли не лучше, чем сам начинающий поэт. Она призналась, что ей надоели слезливые романтики, зато восхищалась Рубеном Дарио, Нерво, Хименесом и другими модными авторами. Но больше всего она любила французов. Бодлер, Банвиль, Верлен!.. Помните «Бедную Лилиан» и «Осеннюю песню»? Кантито внимательно слушал ее и не переставал удивляться, что под такой непривлекательной внешностью кроется поистине прекрасная душа. Прощаясь, она сказала своим мелодичным голосом:
- Приходите поскорей, сеньор поэт, и не забудьте принести свои стихи.
Эти слова целую неделю звучали в его ушах. Он сгорал от нетерпения познакомить ее со своими неизданными творениями, которые, после того как он окончил Американский институт, некому было показывать. Товарищи юристы были далеки от поэзии и ничего не понимали в стихах. Он выждал неделю — срок, по его мнению, вполне достаточный — и отправился к новой знакомой.
«Таинственная нимфа», как он восхищенно называл про себя даму, приняла его с той же простотой и непринужденностью, что и в первый раз. Из вежливости он некоторое время поговорил о французских поэтах, а затем начал читать свои стихи. Дама пришла в восторг, она дала блестящую оценку каждому стихотворению. Все, все без исключения были превосходно написаны и безусловно интересны.
Молодой Кантито имел все основания гордиться своим новым другом. И если он любил когда-то поговорить о подвигах своих предков, то теперь единственной темой его разговоров стала эта необыкновенная женщина. Правда, его несколько смущало ее неблагозвучное имя — Марселина Атанасия, он находил его недостаточно поэтичным. Она была достойна имени более музыкального и изысканного, в его устах она превратилась в Марсель Атала.
Вечерние визиты в пустынный особняк очень скоро вошли у Кантито в привычку. Он не знал большего удовольствия, чем называть ее другом, этим нежным и волнующим словом. Несколько пугала поэта мысль о знакомстве с матерью Марсель Атала — старой вдовой, придерживавшейся крайне консервативных взглядов и с глубочайшим презрением относившейся к выскочкам без рода и без грамоты о дворянстве. Пылкое воображение поэта наделило старуху чертами необычными, для него она была персонажем из древнего сказания. Он заранее проникся к ней уважением, поскольку все еще не был представлен, и участил визиты к дочери, которые становились раз от разу длинней.
- Почему вы до сих пор не посвятили мне стихов? — спросила однажды вечером Марсель Атала.
Юноша смутился. Он, правда, восхищался своей Таинственной нимфой, но ему и в голову никогда не приходило воспевать ее в стихах. Тем не менее он счел необходимым ответить:
- Сеньорита, только скромность удерживала меня...
Но когда Кантито взялся за перо, он почувствовал себя в весьма затруднительном положении. Разве можно говорить о молодости и красоте женщине, лишенной этих достоинств? Он написал стихотворение, восхвалявшее ее ум и благородство, но оно вышло натянутым, и юноша разорвал его в клочья. После долгих и мучительных поисков темы Кантито все же запутался в любовных сетях; надо сказать, что нежные чувства всегда вдохновляли его перо.
Хотя намеки на страсть и были легче утреннего зефира, однако, прочитав стихотворение, Марсель Атала затрепетала, словно над нею распростерлись крылья архангела Гавриила. Таинственная нимфа залилась краской, вся вспыхнула, но все же пролепетала:
— Я никогда не давала повода для подобных намеков...
Его самолюбие было уязвлено, однако, не желая сдавать позиций, он взял обе ее руки в свои и взволнованно спросил:
- Вы считаете, что я недостоин вашей любви?
Резким движением она вырвала руки и смерила его презрительным взглядом, как и подобает каждой благоразумной женщине. Сраженный ее негодованием, Кантито неуклюже раскланялся и вышел, проклиная свою неловкость. Он не спал несколько ночей подряд, его терзала мысль о том, что он так глупо лишился столь возвышенной дружбы. Кантито чувствовал себя поистине несчастным, в сердце его было пусто и тоскливо. Желая хоть немного облегчить свою тоску, он по нескольку раз в день прохаживался мимо особняка таинственной нимфы. Однажды вечером он увидел ее на балконе, она улыбнулась ему, мир был восстановлен.
Теперь молодой поэт знал, чего добивался. Нет, недаром он говорил себе, что здесь его ожидает любовь.
Пускай лицо ее было равнодушным, тело ее дышало соблазном, и вообще она не походила на холодную, бесчувственную женщину. В один из; вечеров она была особенно трогательна и нежна, словно беззащитная голубка. Как хищный коршун, бросился он на свою жертву.
С той поры не проходило ни одной встречи, чтобы Таинственная нимфа не превращалась в голубку, а молодой поэт в хищного коршуна, пока наконец со слезами на глазах нимфа не сказала, что беременна. В тот вечер и коршуну и голубке было не до ласк. Выдержав целую бурю, поэт удалился, он решил больше не возвращаться. У него не хватало мужества выносить ее горькие упреки. Он не любил ее и раскаивался .в том, что заставил ее страдать.
Но через некоторое время Ботадо Кантито старшему нанес визит некий важный господин, очень элегантный и с безукоризненными манерами. В зале, куда его провели, казалось, взошло солнце, и сразу стала заметна невзрачность пыльной комнаты.
Увидев гостя, бедный поэт чуть не умер от страха, он хотел одного: чтобы земля расступилась и поглотила его. Но каково было удивление юноши, когда, проводив посетителя, отец стремительно вбежал к нему в комнату и радостно раскрыл объятия.
- Спасибо, сын! — восторженно восклицал он.— Спасибо! Ты возвысил наш род!
Отец еще долго не мог успокоиться. Его глаза блестели. Он задыхался от волнения.
- Но что случилось, отец? — выдавил из себя Кантито.
- Теперь все в порядке... Ты должен немедленно жениться, чтобы спасти честь сеньориты... Дядя сказал, у нее не только знатное имя, но и богатое приданое... Да, живой или мертвый, но ты на ней женишься! Мы породнимся с древнейшим дворянским родом!.. (- кончитосы. Что папа, что сын. – germiones_muzh.)
Ботадо Кантито старший не поскупился. Город еще никогда не видел такой богатой свадьбы. Банкет на тысячу персон состоялся в самом фешенебельном клубе. Шампанское лилось рекой. Пробил знаменательный час в истории семьи Ботадо.
Но молодого супруга ожидал сюрприз: уже в первые дни брака он столкнулся с бедностью, граничившей с нищетой, которая царила в благородном семействе.
Знаменитый особняк был заложен и перезаложен, а долги давно превысили его стоимость. Роскошная мебель была взята напрокат, и за нее тоже задолжали. И дочь и мать существовали на щедроты богатого дяди, который произвел такое неизгладимое впечатление на Кантито-отца.
Однажды мать поэта пришла в гости к новобрачным, разодетая, как настоящая сеньора. В ее туалете, пожалуй, не было ничего, что могло бы вызвать улыбку, но Кантито удивился, и не столько ее платью, которое еще недавно она ни за что не согласилась бы надеть, сколько ее жеманству, ее жалким усилиям не уступить аристократической родственнице. Нельзя сказать, чтобы бедная чола свободно говорила по-испански, и невестка, как бы желая подчеркнуть расстояние, разделявшее их, употребляла в беседе нарочито изысканные и трудные обороты. Кантито чувствовал, что слезы выступают у него на глазах — совсем как в детстве, когда, доведенный до отчаяния насмешками мальчишек, он бежал жаловаться отцу.
Как-то утром Марсель Атала небрежно сообщила своему супругу, что дядя отказался помогать им и что у нее не осталось денег даже на продукты. Еще одна приятная неожиданность! Молодой муж кинулся на улицу Подкидышей.
- Я не затем тратился на твою свадьбу, чтобы потом кормить тебя, — заявил отец. — Ты должен оставить университет и открыть юридическую контору. А не хочешь — живи как знаешь, — закончил он, вручая сыну пачку банкнот.
Но не надо думать, что брак принес Кантито младшему одни разочарования. С некоторых пор перед ним, как перед мужем высокопоставленной дамы, открылись двери самых аристократических домов города. Здороваясь с ним, важные господа снимали шляпы и величали его доном Кантито, а многие даже осведомлялись о его здоровье, о здоровье глубокоуважаемой супруги, не забывая также и достопочтенную тещу. Клуб «Сосиаль» гостеприимно распахнул перед ним свои двери, и вскоре начинающего поэта пригласили выступить с его поэмой «Вступление в жизнь» на одном из благотворительных вечеров. Он был награжден бурными аплодисментами, ему рукоплескали известные артисты и литераторы. Кантито стал гвоздем программы подобных вечеров. Ободренный признанием знатоков, он решил опубликовать свои стихи, но, когда пришел к отцу просить денег, тот категорически отказал:
- Стихи — это не кожа. Я никогда не вмешиваюсь в дело, которого не знаю,
Он не слушал доводов, приводимых сыном; на него не подействовало и то, что громкое имя поэта Ботадо может прославить всю семью.
- Какое такое имя? — упорствовал старик. — Ничего не понимаю! Лучше бы ты занимался делом, открыл бы контору... и почему ты никак не кончишь учиться?..
Книга так и не вышла. Но Марсель Атала помогла мужу устроиться в редакцию газеты. Ему поручили отдел происшествий и юмора. С подлинным блеском вступил он на журналистское поприще, озаглавив свою полосу «Политические безделушки». Вот где развернулся его талант, его незаурядные способности и зародились стремления, впоследствии поднявшие его на вершины, о которых он и не мечтал. Его основным занятием было щекотать самолюбие политических деятелей, и, надо сказать, это ему удавалось, к большому удовольствию читателей. Кантито пользовался популярностью и вскоре стал политическим комментатором, однако еще больший успех ждал его впереди: его пригласили редактировать правительственную газету. Так никому неизвестный поэт вырос в настолько крупную фигуру, что оппозиционные журналисты, для которых он представлял опасность, обратились к его прошлому, связанному с улицей Подкидышей. Кантито храбро защищался, он даже пару раз дрался на дуэли, чтобы закрыть рот неунимавшимся злопыхателям.
- Они завидуют моему таланту и моей славе, — уверенно говорил он.
Редактор правительственной газеты вскоре был избран депутатом. В то время одна горнорудная монополия очень нуждалась в лидере, и бывший поэт подошел как нельзя лучше. В политическом мире Кантито приобрел известность как «депутат Ботадо», он относился к числу тех, кто подливал масла в огонь войны в Чако (- война Боливии с Парагваем за нефтяной район. 1932 – 1935. – germiones_muzh.). Эта война была для нашего депутата поистине даром небес, казалось, она и началась только для того, чтобы он стал министром. Честолюбивый Кантито потребовал, чтобы его называли доктором. Страна поняла, что второго такого министра финансов еще никогда не было; его операции отличались потрясающей тонкостью, и к моменту перемирия доктор Кантито буквально купался в золоте. (- надо сказать, парагвайцы наваляли боливийцам. С помощью русских белоофицеров-эмигрантов. – germiones_muzh.)
Аристократическая супруга министра родила пятерых детей, последними на свет появились двое близнецов. Старшую дочь нарекли Рут-Иселой, она была миниатюрной копией матери. С юных лет Рут-Иселу привлекали церковные обряды и служба, она состояла членом многих католических обществ и большую часть времени проводила в храме. За ней следовал Архюр-Рэмбо, славный малый, любивший развлечения гораздо больше поэзии (- ничего: Артюр Рембо, по которому он назван, впринципе тоже бросил стихи за золото. – germiones_muzh.). Следующей была Мабель-Наусика, грациозная девушка и большая кокетка. По настоятельной просьбе матери, которую уже никто не звал иначе, как Марсель Атала, пожелавшей дать близнецам имя деда, мальчика нарекли Данте-Исидро, а девочку Саир-Исидра, Первые части этих имен, разумеется, отражали вкус Таинственной нимфы.
Надо ли говорить, что мальчики из такого приличного дома учились в привилегированной школе «Ла Салье», а девочки в английском католическом колледже.
Кантито, как когда-то его отец, любовался своим сыном, столь же похожим на него, как и он сам на старшего Кантито. Только Данте-Исидро не качался в гамаке, он разъезжал на роликах или возился с заводным автомобилем. Он действительно очень походил на отца.
- Он унаследует мой характер и мой талант, — повторял счастливый отец. — Только в нем я вижу своего преемника.
Кантито не знал, что готовят ему время и судьба.
Видя, что мальчик растет бойким и непослушным, дон Кантито с гордостью говорил:
- Я был точно таким же.
Отец поощрял наклонности сына, он рассказывал о хитростях и уловках, которые помогали ему в детстве избегать опасных ударов и побеждать противников. В результате этих вдохновляющих рассказов ни одна драка, будь то на улице или в колледже, не обходилась без участия Данте-Исидро.
[…пагарграф потерян…]
И вот в одно прекрасное утро юный герой решил выйти навстречу своей судьбе. Ему не стоило больших трудов раздобыть все необходимое для опасного путешествия. Пистолет, винтовку и деньги он взял у отца. Наняв такси, Данте-Исидро поехал за город, уверенный, что именно там его поджидают увлекательные похождения. Однако ничего сногсшибательного не происходило, и наш герой заскучал. Вдруг его осенила блестящая мысль.
- Останови машину, или я уложу тебя на месте! — закричал искатель приключений (- суперкончито. – germiones_muzh.), приложив пистолет к затылку шофера. Тот засмеялся и повернулся лицом к мальчишке.
- В чем дело, парень? — весело спросил он.
Но поскольку пистолет щекотал ему нос, он вырвал оружие и бросил его на сидение.
Вне себя от бешенства Данте-Исидро схватил лежавшую рядом с ним винтовку. Услышав, как щелкнул затвор, шофер остановил машину и выскочил (- надобыло сразу выбросить щенка из машины. Лошара! – germiones_muzh.). Он собирался бежать, когда раздался выстрел, и бедняга упал, смертельно раненный в голову. Данте-Исидро спрашивал себя, как в подобных случаях действуют герои фильмов. Он решил оттащить труп в кювет. Это оказалось нелегким делом, и мальчишке пришлось попотеть. Данте-Исидро умел водить машину, но, хотя ему и удалось тронуть ее с места, проехав несколько километров, юный убийца свалился в канаву. Он немного пострадал, зато все шло совсем как в ковбойских фильмах!
[…пагарграф потерян…]
Несколько позже Данте-Исидро убил товарища по колледжу, желая возродить лучшие традиции детективных романов в огородах Калакалы. На этот раз герой угодил в тюрьму. Правда, только на один день, ибо доктор Кантито умел приводить в действие пружины не только политики, но и юриспруденции. Суд не мог оправдать убийцу, он приговорил его к пяти годам изгнания, которое надлежало отбывать в имении отца в предгорьях Кордильер…

ХЕСУС ЛАРА (1898 – 1980. боливиец, индеец кечуа)

предание папуасов маринд-аним (Новая Гвинея)

КАЗУАР-ДЕМА ЯГИЛ
казуар-дема Ягил жил на острове Комолом. (- дема у папуасов не демонстрашка, а существо совмещающее черты человека, зверя, птицы. Даж не оборотень – териоморф. – germiones_muzh.) Он мог принимать образ юноши, правда не целиком: одна его нога оставалась такой, как у казуара, и потому он оставлял, после себя необычные следы — наполовину человеческие; а наполовину казуаровые.
Ягил был озорным малым и забавлялся тем, что днем, когда женщины работали на огородах, пробирался в чужие хижины и прятал женские передники. Это заметила одна старуха. Она рассказала обо всем мужчинам и показала им странные следы.
Мужчины выследили, юношу-казуара, который как раз принял, свой обычный облик, догнали его и убили своими копьями.
Комоломцы разрезали Ягила на части и решили на другой день съесть его. Но ночью мясо демы превратилось в деревья: на одном из них росли плоды аке (- блигия вкусная. Плоды ядовиты, пока не треснут. - germiones_muzh.), а на другом — водяные яблоки.
К останкам Ягила незаметно подкрались его братья и мать. Мать уложила в свою заплечную корзину внутренности Ягила, а братья собрали его кости и бросили их в огонь. В тот же миг к небу поднялся огромный столб дыма и превратился в тучу. Под мощные раскаты грома из тучи вылетела молния и сожгла всю деревню вместе с жителями.
На обратном пути мать услыхала позади себя глухой звук и почувствовала, что у нее за спиной, в корзине, что-то шевелится. Неожиданно оттуда выпрыгнул вновь возродившийся из своих внутренностей Ягил. (- удачно так! А вы говорите: Волдеморт, Волдеморт… Папуасы. – germiones_muzh.) Братья и мать пошли вместе с ним через страну людей яб к верховьям Булаки.
Там жила красавица Харау, славившаяся своим умением выделывать муку из сердцевины саговой пальмы. Каждый день она уходила в саговую рощу и трудилась не покладая рук.
Ягил не раз в образе красивого молодого человека подходил к Харау и пытался завязать с ней разговор. Но Харау была воспитанной девушкой и потому ничего ему не отвечала и не смеялась его шуткам. Когда же он увязался за ней и проводил ее чуть ли не до самой деревни, а потом даже предложил сходить с ним в лес, она немедленно прогнала его; и Ягил в образе казуара убежал прочь.
В деревне Харау пожаловалась на эти приставания, и отец девушки попросил мужчин подстеречь незнакомого юношу-казуара. А чтобы не спутать его с другими, он поручил Харау при следующей же попытке юноши приблизиться к ней снабдить его каким-нибудь отличительным знаком.
И когда Ягил снова явился к Харау, она сделала вид, что согласна пойти с ним в лес, как только окончит работу. А пока что повесила ему на шею красноватый кусок сушеного саго. С тех пор все казуары носят на шее красные повязки.
Харау тайком убежала от ожидавшего ее Ягила и сообщила родичам, как его узнать. Не долго думая, все мужчины вместе со своими собаками бросились ловить юношу-казуара. Но сильный казуар (- птица опасная. Как даст ногой! – germiones_muzh.) легко передавил собак и со всех ног помчался к реке Биан. Там он забрался в Оанское болото, а его мать, обернувшись высоким тростником, со всех сторон прикрыла его, чтобы никто не смог найти и убить ее сына.

дела пассажирские: неудобства деревянных парусников - и железных пароходов (XIX - начало XX в.)

на деревянных кораблях, как известно, водилось много крыс. Когда гасили свет, они активизировались; путешественники выведенные из себя скачками зверьков вдоль и поперек через свою постель, доходили до стрельбы вслепую наотпуг. А один привязал к пальцу литавры - и буквально засыпал подмузыку... Но это еще не всё. Хуже было то, что каюты и трюм кишели тараканами; эти насекомые попросту питаются мертвой древесиной и были практически невыводимы.
- Прошло немного времени, и эти бедствия на пароходах удалось если не полностью преодолеть - то значительно купировать. По крайней мере, для пассажиров I класса. Но появилась новая напасть: угольная пыль. Уголь для пароходных топок загружали наборт вручную; его нужно было много. Тонкая угольная пыль набивалась всюду. Ее разносил сквозняк. Концентрация этого незаметного подчас вещества приводила моряков к заболеваниям легких; а опасность внезапного возгорания заставляла попросту отбирать у команды и пассажиров спички. (Которые тогда зажигались об стенку: чирк! - И всё)

песни из старого фильма "ТОЧКА, ТОЧКА, ЗАПЯТАЯ..."

(no subject)

НЕ ЭНЕРГИЯ ПОЗНАЁТСЯ ИЗ СУЩНОСТИ, НО СУЩНОСТЬ - ИЗ ЭНЕРГИИ; ВПРОЧЕМ, ПОЗНАЕТСЯ ТОЛЬКО БЫТИЕ, А НЕ ТО, ЧТО ОНА ЕСТЬ. (Святой Григорий Палама)

шляхетская распря за землю: подмога и наезд (конец XVIII - начало XIX вв.)

— …минимум… тысячу талеров по окончании дела и ввод вас во владение Секиринком (- имением предков, захваченным Вихулами, которое хотел вернуть Собеслав Секиринский. – germiones_muzh.); а на издержки и разъезды особо, сколько будет по счету.
— Не буду с вами торговаться — сказал Собеслав, — хотя мне это кажется уже слишком много; но, с моей стороны, объявляю условием, чтобы дело закончить как можно скорее.
— Нет нужды заключать такое условие, — сказал юрист, — время у меня дорого; но с моей стороны есть еще условие.
— Еще условие?
— Одно только, и именно вот какое, чтобы вы, вверяя мне свое дело, вверили его вполне, чтобы вы без меня ничего не предпринимали, во всем держались моего совета и, словом, во всем, что касается до нашего дела полагались на меня.
— Согласен и на это.
— Итак, не теряя времени, потому что время дорого, даю вам вот какой совет: вы не безопасны от Вихул. Знаю, наверное, что вам готовят и будут готовить тысячи напастей, чтобы сбыть вас с рук каким-нибудь насилием. Одни вы своею особою против их шайки не устоите; надо вам тотчас же приискать себе несколько приятелей телохранителей, неотступных ангелов-хранителей, которые были бы готовы во всякое время взяться за саблю для вашей защиты.
— Где же мне найти их?
— Это уже мое дело. Я навербую их здесь в Черске с полдесятка и пришлю к вам. Но без них вы не должны делать ни шагу, ни здесь, ни в деревне.
Собеслав поблагодарил пана Адама за такую заботливость, хотя тут же подумал, что эти приятели дорого будут ему стоить, и много с ними будет хлопот. Но что делать!
Адвокат взял с собой бумаги, получил немного денег на первые расходы и тотчас, сев в бричку, поспешно уехал искать приятелей, с которыми советовал Собеславу отправляться в Черчицы и спокойно ожидать, как говорил он, felicem aventum его хлопот.
Через несколько часов послышался шум перед домом, Собеслав догадался, что приятели начинают собираться. Выглянув в окно, он в самом деле увидел двух плечистых серокафтанников, из которых один вел за узду коня, а другой шел с мужиком и парой лошадей позади, громко спрашивая о квартире пана Секиринского. Квартиру им указали; пара огромных верзил с шумом ввалилась в комнату, представляя один другого вельможному пану.
— Егомосць пан Урбан Паневка, ловчичевич вышгородский.
— Егомосць, пан Филоктет Процинский, обозникович закрочимский.
(- паны явно обедневшие шляхтичи. Но каждый стремится подчеркнуть, что его предки выполняли почетные должности: у одного – ловчего, у другого – обозного. – germiones_muzh.)
Пап Урбан, трехаршинный плечистый мужчина с усами, торчащими далеко за пределами физиономии, загорелый, как цыган, с морщинистым лбом, с пятнами на лице и с подбритой лысиной был одет в кунтуш из серого сукна, вытертый до ниток на плечах, обут в сапоги, залатанные без всякого лицемерия, и опоясан кожаным поясом с бляхой и сабелькой в кожаных ножнах. Он играл роль ловкого и учтивого кавалера, беспрестанно смеялся, кланялся, вставал со стула, церемонился на всяком шагу, при всяком выражении, но в глазах его было написано грубое буйство.
Пан Филоктет был немного ниже, но так плечист, что напоминал собою хорошо связанный сноп соломы. Этот господин не таил своего ухарства, широко размахивал руками, громко стучал каблуками, переставлял стул, стучал об пол, гремел всем, к чему только прикасался, и всего больше хлопотал о шляхетском достоинстве, не давая никому первенствовать перед собою. Он говорил мало, но сильно бранился и за каждым словом повторял «Ciumperdi», особенно когда он был кем-нибудь недоволен. (- по-италиянски это слово значит «Который» и часто применяется в официальных речах. – germiones_muzh.) Его обыкновенно звали Циумпердою и знали миль на шесть в окружности по той особенности, что он в течение дня мог выпить бочонок пива и, опорожня его, взять под руку, как фуражку, и выйти в добром здоровье и не спотыкаясь.
Едва эти господа уселись и деликатно намекнули о меде, который, по их мнению, должен быть здесь отличный, как явился и третий, не такой уже видный, но тонкий, худощавый, смиренный, бледный, молчаливый, — как дерево, и беспрестанно складывавший руки так, как будто приготовлялся молиться. На нем было что-то похожее на капот гранатового цвета и охотничья сумка, у пояса висела сабля, которую он называл ножиком, а под рукой он держал небольшой узелок, который положил у двери. Он отрекомендовал себя, что он оседлый обыватель земли Вышгородской; потом сел тихо в уголке, окинул взглядом двух атлетов и, сложа руки, принялся прилежно рассматривать потолок. Что касается до господ Урбана и Филоктета, то они приветствовали его учтиво и даже дружески.
На столе явился мед, а с ним вместе вошла четвертая фигура, смеясь и кивая головой. Это было нечто очень живое, одетое кургузо, с претензией на щегольство и молодость. Рыжий хохол его торчал вверх, усики туда же, в ухе сережка по-немецки, сабелька на позолоченных ремешках; пестрый пояс был свернут затейливо, чтобы скрыть протертые места, сапожки были старые, но красного сафьяна. Маленький, проворный, веселый, егомосць пан Афанасий Байдуркевич был уже не трезв, потому что от него так и разило запахом водки, лука, пива, а нетвердый выговор обнаруживал, что в голове его слишком сильно играет воображение.
— За особенную честь и сердечное удовольствие считаю, — начал он, — служить пану такого громкого имени. Меня прислал достойный Адам Панцеринский, и я пылаю нетерпением быть вам полезным, а если есть стаканчик, так я бы попросил меду.
Стаканчик нашелся по необходимости, и учтивый пан Урбан вместе с размашистым Филоктетом и со смиренным Углем присоединились к нему, чтобы пить за здоровье Секиринского. Скоро все четверо единодушно согласились в мнении, что и закуска не была бы делом лишним. Подана была и закуска, но оказалась такою соленою, что надобно было возобновить возлияние. Наступила и ночь, а господа приятели все еще толковали, сидя за столом, и всего больше о Вихулах и себе самих. Один только пан Уголь молчал и сидел со сложенными руками и поникшей головой, но очередь наблюдал добросовестно и не допускал товарищей забывать себя. Собеслав мало принимал участия в разговоре, но многое узнал из разговоров своих приятелей о местных взаимных отношениях шляхты, которые были ему совершенно неизвестны.
Утром после завтрака, о котором не нужно было напоминать честной компании, шляхта должна была ехать с Собеславом в Черчицы; не исключая Угля, который не сделал шага из квартиры, и учтивого Урбана, который также не оставлял Собеслава ни на минуту, остальные разошлись по своим надобностям. Филоктет, заняв талер, отправился на короткое время к какому-то приятелю, а Афанасий пошел любезничать с шинкаркою, которая жила напротив, и возвратился только к полудню. Двое первых сели на лошадей: Филоктет обещал догнать их, а Байдуркевич присоседился к Собеславу в бричке и привязал к ней свою клячу под предлогом, что вчера натер себе о седло ногу.
Такою кавалькадою двинулись они с места после обеда и вечером достигли Кошачьей-Горки. Тут естественно надобно было отдохнуть, потому что конные приотстали, а Байдуркевич советовал обождать их, чтобы ночью было безопаснее ехать его патрону, которого он занимал между прочим разными рассказами и пугал могуществом Вихула, по-видимому для самого его довольно страшным.
Они вошли в избу, в которой сидел еврей у печки, еврейка за столом и какой-то мужик у порога. Мужик очень пристально всматривался в приезжих, потом вышел из избы, осмотрел со всех сторон повозку и лошадей и бегом пустился в лес. Это не ускользнуло от внимания Собеслава. Он шепнул на ухо Байдуркевичу, чтобы он держал ухо востро, но сквозь сумерки не заметил, как тот побледнел и задрожал. На беду отставших по дороге все еще не было, а на Филоктета трудно было и рассчитывать, потому что по общему мнению он разве через полчаса должен был присоединиться к своим товарищам.
Собеслав скоро заметил по некоторым маневрам Бандуркевича, что от него не следует ожидать большой помощи, и решился, положась на волю Божию, обождать в корчме, пока, наконец, подъедут пан Урбан и смиренный Иосафат (- то есть пан Уголь. Иосафат в Библии – благочестивый царь. – germiones_muzh.).
Начинало уже быстро темнеть. Байдуркевич, жалуясь на зубную боль, лег в бричке и зарылся в сено на самое дно. Собеслав, посвистывая, прохаживался перед лошадьми и время от времени заглядывал в корчму.
Вдруг на Секиринской дороге показалось два всадника. Они ехали быстрым галопом; прискакав на тяжело дышащих лошадях, огляделись вокруг и слезли на землю. Лица их были сердиты, взгляды задорны, голоса громки. Вошли они в избу, пошептались с евреем, вышли опять и, остановясь перед навесом, посматривали с нетерпением на дорогу, ведущую в Секиринок; изредка они посмеивались и потирали руки, как люди, готовящиеся к приятному занятию. Байдуркевич лежал в бричке и стонал. (- вот казлина! – germiones_muzh.)
— Не отправиться ли нам далее? — проговорил он. — Они догонят нас.
Собеслав ничего не отвечал.
— Что, брат свистун, — сказал один из приезжих, — куда тебя Бог несет?
— Куда глаза глядят! — отвечал Собеслав. — А вас, господа мародеры, куда?
— Навстречу твоей милости.
— Ну, так и ладно! — сказал Секиринский. — А что вам от меня надо?
— Мы хотели узнать, долго ли твоя милость будет кормить лошадей у Кошачьей-Горки.
— Сколько захочется.
— А если бы нам захотелось, чтобы твоя милость не кормила здесь?
— Что же делать? Не всем одно и то же нравится.
Байдуркевич шепнул из брички:
— Не задирайте их, пока наши не подъедут. Я слышу уже топот.
— Этот топот на Секиринской дороге, — сказал ему потихоньку Собеслав, — приготовься.
— О, если бы вы знали, как у меня болят зубы! (- ссучонок. Этак из Собеслава друшлаг сделают. – germiones_muzh.)
Собеслав опять обратился к забиякам.
— Панове братья, — сказал он серьезно и с важностью, — вы ищете предлога для ссоры?
— Почему же нет, когда представится удобный, — отвечали они со смехом.
— Что же вы называете удобством? Пятерым на одного, что ли? По-разбойничьи?
Шляхтичи очевидно смешались, но один тотчас оправился.
— Что ты нас считаешь буянами? Что ты за человек?
— Ты знаешь, кто я, как и я знаю, кто вы.
— Например?
— Приятели Вихулы.
— Сразу попал. Врасплох его не захватишь. Удалый парень. Так ты, мосци-пане, знаешь, что мы от тебя желаем?
— Как нельзя лучше, только это ни к чему не приведет.
— Не приведет? А как мы тебя хорошенько потреплем?
— Попробуйте!
Но шляхтичи, не пробуя, все поглядывали на дорогу в Секиринок, откуда с каждым шагом яснее и яснее слышался топот лошадей. Наконец, прискакали четыре всадника под предводительством Ксаверия (- Вихулы. – germiones_muzh.), у которого была на лбу повязка (- после дуэли с Собеславом. – germiones_muzh.).
— Вставай и берись за саблю! — сказал Собеслав Байдуркевичу.
Нечего было делать. Пан Афанасий медленно вылез из брички, ощупал свою сабельку и неохотно поместился за спиною Секиринского, повторяя ему шепотом:
— Не торопись, пока не подъедут наши.
Но совет был напрасен, потому что приезжие окружили Собеслава, обнажив сабли с криком:
— А ну, разбойник! А ну, Секира, а ну трутень!
Собеслав, не теряя присутствия духа, прислонился к бричке и, обнажив свою саблю, стоял твердо, как стена.
— Мосци-панове! — сказал он. — Если вы шляхтичи, а не разбойники, и имеете против меня что-нибудь, то я готов каждому из вас служить поочередно, но только как следует, по одиночке, а не отбиваться от вас, как от стаи волков.
— А! Он еще бранится.
И все подняли сабли, как будто хотели разрубить его на части, а между тем Вихула кричал:
— Отхлестать его плашмя, отхлестать его!
(- плашмя саблей угощали проигравшего бой. При желании так легко можнобыло сделать дураком, а то и убить какбы ненароком. Этот замечательный по благородству обычай нечасто поминают поклонники шляхетной культуры. – germiones_muzh.)
Байдуркевич, приняв во внимание зубную боль и неравенство сил, спрятался под бричку и уже думал как бы удрать незаметно в лес.
Поднялся страшный крик с целью застращать Собеслава, но тот, несмотря на свою бледность, стоял непоколебимо.
— Хочешь спастись от смерти? — закричал Ксаверий. — Подпиши отречение от Секиринка и убирайся к черту!
Секиринский в ответ на это только засмеялся.
— Что? Нет? Так мы тебя по кускам разнесем на саблях!..
— Что будет, то будет, — сказал Собеслав.
И едва произнес он эти слова, как на него посыпались сабельные удары. Один из нападающих сильно ранил его в плечо, рука его опустилась, глаза сомкнулись, и он упал без чувств. Но в ту же самую минуту прискакали Урбан и Иосафат. Увидя их, и Байдуркевич вылез из-под брички и начал кричать и размахивать саблей.
Приятели Вихулы, застигнутые врасплох неприятелями и испугавшись своего подвига, потому что считали Собеслава мертвым, вскочили на коней и разъехались, кто куда попал.
В это время прискакал и Уголь.
— Ого, — крикнул он, — есть работа!
— Была да ушла, — отвечали ему. — Наш принципал ранен. Положить его в бричку. Дайте сюда водки. Эх, народ, остались назади, а тут на него напали, пан же Байдуркевич спрятался под бричку.
— Кто? Я под бричку!? — крикнул тот пронзительным голосом. — Я! Посмотрели бы вы, как я тут рубился. Но пятеро на двоих не шутка! Кажется, я где-то ранен.
— В спину, — сказал Уголь, который из смиренного и молчаливого превратился в забулдыгу.
Байдуркевич хотел обидеться, но Филоктет закричал:
— Циумпердо! Молчи, да помоги положить пана Секиринского в бричку. Давайте сюда перевязку.
Байдуркевич хлопотал около раненого больше всех и уверял, что разбойники не ушли без ран; он даже хотел показать товарищам саблю, но тут же вспомнил, что в темноте они не заметят на ней следов крови.
— Покажешь на кухне у пана Корниковского, — прибавил к общему удовольствию смиренный Уголь и опять жестоко обидел смиренного Байдуркевича.
Осмотрели у Собеслава раны. Самая тяжелая была нанесена в плечо; прочие можно было считать царапинами. В тот век шляхта умела лечить раны. Обмыли и перевязали их не хуже военного лекаря, а потом двинулись к Черчицам. Но ехать быстро было невозможно, и едва на рассвете бричка достигла деревни пана стольника (- старого друга отца Собеслава. В отличие от задрипанных шляхтичей, пан Корниковский сам – стольник, тоесть имеет почетное звание. Ну, и он владетельный пан. – germiones_muzh.).
Стольник, пробужденный от утреннего сна, вышел с палкою в руке на крылечко, навстречу Собеславу и, посмотрев на его товарищей, из которых каждый представился ему на свой манер, заключил, что если эти гости только подольше останутся в Черчицах, то кладовая и пивная опустеют.
За лекарем посылать не было надобности, потому что Яков, старый слуга Корниковского, некогда воин, умел лечить раны, как нельзя лучше. Итак, Собеслава отнесли в его комнату и уложили на постель. Учтивый Урбан очень тонко намекнул, что не мешало бы перекусить: все подтвердили его мнение хором, и пан стольник повел гостей в столовую…

ЮЗЕФ ИГНАЦИЙ КРАШЕВСКИЙ (1812 – 1887). «ПОСЛЕДНИЙ ИЗ СЕКИРИНСКИХ»