July 28th, 2020

ЯНАКУНА. - XXIX серия

Симу изнемогал. Колени его подгибались, во рту пересохло, и кока, которую он жевал не переставая, совершенно не давала влаги. Зато пот ручьями струился по лицу. Идти было очень тяжело. Кроме огромного узла со скарбом, он тащил девочку, а ведь ей уже шел шестой год. Разумеется, избалованную Сису очень скоро утомило столь изнурительное путешествие. Городские туфельки натерли ей ноги, она захныкала, и Симу водрузил ее на спину. Но ничего не поделаешь. Надо идти, хотя они уже совсем выбивались из сил.
Они приближались к последнему перевалу. Вайра шла позади Симу, Она задыхалась под тяжестью здорового толстощекого мальчика, но старалась не отставать и не показывала виду, что смертельно устала. Ей страшно хотелось присесть хоть на минутку, отдохнуть, но было стыдно признаться мужу в своей слабости, и она продолжала шагать.
Когда они достигли перевала, Симу спустил с рук девочку и снял со спины узел.
- Скоро придем, — проговорил он, переводя дыхание. — Теперь уже близко.
Он сел, вытянув ноги и прислонившись спиною к выступу скалы. Вайра, облегченно вздохнув, примостилась рядом и стала кормить мальчика грудью.
Они шли уже второй день. За первую ночь они добрались до предгорья и немного поспали в овраге. Солнце было уже высоко, когда Симу и Вайра начали подниматься в горы. С детьми и вещами продвигались вперед очень медленно. Вторую ночь семья провела в глубоком укрытом от ветра ущелье, а на рассвете начала взбираться на самую крутую и высокую гору. Те¬перь они отдыхали на ее вершине. Повсюду, насколько хватал глаз, тянулись гряды гор, нагроможденных самым причудливым образом. Некоторые из них напоминали гигантских змей, свернувшихся в клубок, другие — стада фантастических животных, третьи — мрачные развалины сказочных дворцов. Некоторые касались облаков своими седыми вершинами, но были и такие, что едва поднимались от земли, словно прижавшись к ней. Горы... горы... горы... красные, зеленоватые, серые, голубые. Вайра, любившая горы с детства, окинула восторженным взглядом знакомую, но всегда волнующую кар¬тину. Родные, прекрасные горы! Вершины, пропасти, пологие склоны... Горы без конца и без края. Вайра смотрела, широко; открыв глаза. Далеко внизу виднелись яркие пятна пастбищ, под ними темнели заросли кустарника, ниже она различала леса и ровные площадки полей. А над вершинами свирепствовал беспощадный ветер, который царапал лицо своими ледяными когтями.
- Во-он там, — тихо сказал Симу, протянув руку, — там хижина моей матери.
Вайра всмотрелась и увидела в котловине узенькие полоски обработанной земли.
- Когда мы дойдем? — спросила она.
- Думаю, до вечера успеем.
- Значит, еще немного, и я обниму твою мать! — весело сказала Вайра.
Она помогла Симу взвалить узел на плечи, и они двинулись дальше.
Солнце клонилось к закату, горы оделись в чудесный наряд из золотой парчи, сотканной прощальными лучами, с голубой лентой тумана, поднимавшегося из теснин. Ветер не унимался. Теперь он трепал спутанные, как конская грива, густые темно-зеленые травы. Хотя и Симу и Вайра были привычны к ходьбе по горам, они очень устали и спуск давался тяжело. Тропинки были едва заметны, а порой и совсем исчезали. Острые колючки растений, как когти дикой кошки, впивались в руки и ноги. Местами заросли совершенно преграждали путь. Мелкие камешки выскальзывали из-под ног, и удержать равновесие было почти невозможно.
Закончив спуск, они слегка передохнули и торопливо пошли дальше. До селения оставалось немного, но уже темнело. Высоко над вершинами, с которых они спустились, вспыхивали первые звезды. Легкий ветерок шелестел в сухой траве. В кустах зажглись огоньки светлячков. Вот наконец его родная хижина!
Навстречу с хриплым злобным лаем выскочила собака. Услышав лай, из хижины вышла мать Симу, но и она встретила их совсем не так, как ожидала Вайра, — она, как и собака, яростно набросилась на сына.
- Зачем ты пришел, негодяй? — сипло закричала старуха. — Убирайся сейчас же! Из-за тебя умер отец!... Неблагодарный! Ты во всем виноват!
Симу и Вайра вздрогнули от неожиданности. Старуха не унималась.
- Чего тебе здесь надо? Ты не должен был возвращаться. А ты пришел и еще привел с собой чужую женщину. Убирайтесь оба…
Пораженный Симу молчал. Собака надрывалась и, прыгая вокруг него, лязгала зубами. Дети громко плакали. А мама Катира кричала:
- Уходи, говорю тебе! Не стой здесь! Уходи!
Вайра повернулась и пошла по тропинке. Симу, отбиваясь от собаки, нерешительно последовал за женой. Он был совершенно сбит с толку, не мог понять, что означало поведение матери. Куда теперь идти? Наконец собака отстала, и они остановились. Вайра посоветовала вернуться, чтобы переночевать хотя бы в кухне. Но едва они приблизились к хижине, все началось сначала: на них с рычанием бросилась собака, и опять выскочила из хижины мама Катира, на этот раз с палкой в руках. Пришлось уйти. Поплутав в темноте; они с трудом отыскали заросшую кустарником расщелину и устроились там на ночь. Симу совсем приуныл. Мать, видно, помешалась. Отец умер, вот она и не может никак успокоиться. Подумать только, чего она наговорила! Он виноват в смерти отца! Как это? Он был в городе, а отец дома... Вайра утешала мужа. Все образуется. Нет такой матери, которая не простила бы сына. Гнев матери, как пена: выкипит и пропадет, а под пеной — чистая вода материнской любви, которая никогда не иссякает...
Но и на следующее утро мама Катира оставалась непреклонной. Гнев ее обрушился не только на Симу, но и на Вайру, которую при дневном свете она хорошо рассмотрела. Интересно, что за бесстыжая тварь пришла с этим мерзавцем? Кто она? Откуда взялась? Зачем она, как пиявка, присосалась к нему? Пусть сейчас же убирается отсюда подальше!
- Она хорошая женщина, мать, — умоляюще пробормотал Симу. — Я люблю ее...
Он стоял перед матерью. Поодаль лежал узел, рядом с ним топталась Вайра с мальчиком на руках. Сиса испуганно ухватилась за ее юбку. Мама Катира, услышав, что сын осмелился возражать, подняла палку и несколько раз ударила его по плечам и голове. Симу не пошевелился, его руки были покорно сложены, а голова опущена. Мама Катира скоро устала. Она оперлась на палку, еще раз выругала Симу и Вайру и ушла в хижину. Им пришлось опять вернуться в ущелье. Там было очень сыро, и дети могли заболеть, поэтому Вайра предложила Симу попроситься к кому-нибудь из соседей. Их охотно пустил к себе живший неподалеку добрый тата Тимуку и разрешил расположиться на кухне. А вечером он отправился к маме Катире и попытался уговорить ее,
Старуха приняла тату Тимуку не очень любезно. Не успел он и рта открыть, как она накинулась на него за то, что он пустил к себе в дом ее негодного сына. И хорошо бы его одного, а то еще эту митму (- чужачку. – germiones_muzh.), без рода и племени. Если бы Симу вернулся один, она, его мать, и то не приняла бы его. Ведь он бросил родителей, не сказав ни единого слова. Бедный Анакилу не смог пережить такого горя... А теперь, когда этот негодник притащил с собой какую-то чужую женщину, пусть он и не надеется, что мать его простит! Тата Тимуку не перебивал Катиру, он дал ей излить душу, а потом спокойно заговорил. Он исчерпал все доводы и опустошил целый акулли (- кисет. – germiones_muzh.) отборной коки, но мама Катира по-прежнему и слышать не хотела о том, чтобы простить сына.
Однако тата Тимуку не зря славился своим упорством. После первой неудачной попытки в нем заговорила уже не жалость к Симу, а уязвленное самолюбие, и следующим вечером он опять отправился к маме Катире. И опять не один час прошел в бесплодных спорах, но непреклонность вдовы на этот раз была поколеблена. Тата Тимуку понял, что ее упрямство дало маленькую, еле заметную трещину. Когда он пришел домой, ожидавшие его возвращения Вайра и Симу увидели в его глазах блеск, вселивший надежду в их сердца.
Поскольку мама Катира находилась в затруднительном положении, оставшись совершенно одна и лишившись поддержки и средств, ниньу (- младший, здесь можетбыть сын хозяина. – germiones_muzh.) Исику, управляющий имением, отнял у нее землю. Он знал, что за старую женщину никто не заступится. Но, прослышав о возвращении беглеца, он вызвал Симу к себе и предупредил, что он немедленно должен выйти в поле, чтобы отработать долги семьи за участок. Симу попытался было разжалобить помещика рассказом о своих бедствиях, но тот был глух к его мольбам и выпроводил беднягу, заявив, что очень занят.
Проработав в поле до вечера, Симу вернулся в хижину таты Тимуку. Старик сказал, чтобы они собирались, и сам отвел их к маме Катире. Она встретила сына так же, как и в первый раз, но Симу и Вайра, не обращая внимания на ее вопли, молча прошли в хижину и сели в углу. Старуха сначала опешила, потом схватила подвернувшуюся под руку палку и принялась колотить Симу, он не сопротивлялся и лишь прикрывал руками голову. Расправившись с сыном, мама Катира взялась за ненавистную митму, которая, к ее удивлению, переносила побои с поразительным терпением. Выбившись из сил, старуха бросила палку и ушла в комнату, оставив непрошенных гостей в кухне. Утром по дороге в поле тата Тимуку привел в хижину обоих детей...
Первые дни у свекрови были большим испытанием для Вайры. Старуха совсем не разговаривала с ней и не скрывала презрения. Иногда она так смотрела на Вайру, словно хотела ее убить своими взглядами.
Хижина состояла из небольшой комнатушки и крошечной кухни. Одну половину комнаты занимала лежанка, сложенная из кирпичей, а другая была сплошь заставлена ветхой мебелью и домашней утварью. Мама Катира спала на лежанке, устланной вылезшими шкурами лам. Вайра и Симу, чтобы освободить место на полу для себя и детей, сложили всю рухлядь в одну кучу.
В первую ночь старуха, уже погасив коптилку, никак не могла успокоиться, долго раздавался ее дребезжащий голос. Громко всхлипывая, она перечисляла обиды... Нелегко жить на свете одинокой бедной вдове. Муж весь свой век гнул спину, но так и не сумел обеспечить спокойную старость несчастной женщине. Взял да и умер. Ему хорошо. А ты мучайся, ведь жить как-то надо. Весь год был такой неудачный, словно над хижиной тяготеет чье-то проклятие. Одна беда за другой, отдышаться не успеваешь. А если бы Симу не убежал, все было бы по-старому... Только они со стариком пришли в себя после исчезновения сына, как пала единственная лошадь, а была еще совсем здоровая. Потом три ламы заблудились в горах. Паслись, паслись и забрели куда-то к дьяволу на рога, больше их никто не видел... А тут еще Тибука, не спросясь родителей, вышла замуж, когда еще уборка не кончилась. Старый Анакилу еле-еле оправился. Столько несчастий за один год! Подумать только! Бедный старик сначала только вздыхал, потом заболел и умер. Она осталась одна, а Симу все не возвращался.
Теперь вот заявился, когда думать о нем забыли, да еще привел с собой эту противную чужую женщину, эту митму. Разве такая будет работать, она только и умеет, что бегать за Симу! Один ее вид чего стоит! Какая порядочная женщина оденет такую юбку, которая еле-еле прикрывает колени? А что за блузка на ней! Смотреть стыдно! Вот-вот лопнет на груди. И что за штуку она одела себе на голову вместо шляпы? Просто колокольня, да и только! Туфли на каких-то гвоздях, на них и ходить-то нельзя, вот она и вихляется, толкни — упадет! Говорят, так одеваются все женщины в городе, так ведь известно, какие они...
Прослушав две или три ночные проповеди, Симу понял, что долго не выдержит, и решил построить жилище для своей семьи около пустовавшей овечьей клети, а из нее сделать маленький дворик. Один из прежних друзей помогал ему. После работы в поле они за несколько вечеров под непрерывный аккомпанемент ругани старой Катары натаскали камней для стен.
- Давай построим высокую просторную комнату с навесом, как строят у вас в долине, — предложил Симу.
- Давай, — поддержала Вайра, — под навесом я буду ткать.
К сожалению, не одна Катира встретила Вайру так враждебно, другие отнеслись к ней не лучше. Жители селения знали друг друга, были как родные, а она митма. Кто скажет, что она делала раньше, когда жила в городе? Известно, чем там занимаются женщины. Ничего доброго от нее не жди, да и ленива она, наверное. А говорят, с кем поведешься, от того и наберешься. Глупый Симу! Притащил с собой из города митму, когда в селении сколько угодно хороших девушек. Вот разиня! Нет ему ни в чем удачи. Ушел в город из-за того, что Робуста уступила молодому хозяину, а вернулся оттуда с бабой, которая, видать, погуляла, раз у нее двое детей и оба от разных отцов... Ну где вы еще такого дурака найдете?
Больше всех поносила Симу его сестра Тибука. Хорош братец, нечего сказать. Поддался на соблазны какой-то распутницы да еще привел ее, эту язву, в родное селение. Прогнать их надо подальше, чтоб и духу их тут не было. А то как бы не пришлось потом пожалеть... Симу еще может остаться, но эта кхенча (- проклятая. – germiones_muzh.)... пусть убирается со своими выродками. Подумаешь, жена... Да они, поди, и не венчаны (- чтож. Это правда. А мартовский сезон любви у индейцев бывает короток, и совсем неравен супружеской жизни. – germiones_muzh.)…

ХЕСУС ЛАРА (1898 – 1980. боливиец, индеец кечуа)

настоящая кукла вуду

- знаете, какая она? Ну нет - не простая фигурка для втыкания иголок. Агрегат много сложней. Из воска, да. И из него в разных местах выходят фитили для поджига. Возможны комплексные воздействия - и точечные, узкоцелевые. Хотите устроить врагу геморрой? Поджигаете фитиль, что из жопы. Желаете ему паранойи? Делаете ямку и добавляете вголову экскрементов...
- Но без энергии ничего невыйдет. Аккумулятор нужно подсоединить. А как, нескажу. Хренушки вам!

(no subject)

теория, которую нельзя опровергнуть, ненаучна. Неопровержимость — не доказательство теории, как часто думают, а порок. (Карл Поппер)
- чтож, почтенно. И свидетельствует о том, сколь ненаучна современная наука:)

четыре авто- Дюрера (1471 - 1528)

первый свой автоочерк Альбрехт Дюрер сделал серебряным карандашом в 13 лет. - Он еще не начал обучение в мастерской Михаэля Вольгемута. Мальчик с нежным и строгособранным цветком губ (это останется на всю жизнь) застыл в пытливо-недоверчивой позе, устремив указательный палец вперед. Какбы пробуя им мир...
Второй автопортрет - маслом на холсте, 1493 года. Двадцатидвухлетний молодой человек, хорошосложенный и стройный, горделиво поднимает голову с локонами русых волос свободно падающих сзади на плечо. Лицо открыто; оно независимо-испытующе - эта независимость подчеркнута разворотом плеч и чуть выставленым острым подбородком. И колючим цветком чертополоха в руке. Прям Рауфебольд, верзила смелый - юный из трех вояк "Фауста" Гёте! (Дюрер был хорошим борцом и фехтовальщиком, известен его альбом "Das Fechtbuch" с рисунками приемов). Но смотрит внимательно, холодно.
Третий портрет приобретает качество придворного изящества. Дюреру 27, он побывал в Италии. И одет как итальянский модник. Вышитая золотом сорочка изпод легкого полосаточернобелого жакета вобтяжку, щегольские кожаные перчатки наруках. Разворот в три четверти, голова с наклоном вперед. Небольшая бородка. - Остранение сменяется учтивым ожиданьем.
Последний автопортрет в одежде, подбитой мехом. Собольим судяповсему, на красном сукне (очосновательно, богато и солидно). Художнику тридцатник. Лицо царственноспокойно. Оно совершенно центрировано - никаких ракурсов, четкий анфас; золото волос льется на темные меха. На высоком лбу лишь малая прядка; брови лежат безмятежно. - Дюрер готов к признанию, почету и славе:)

- Париж, ночной суперклуб "Нужники"

02.00
антракт
There I am
2 a.m.
What day is it?
хайку, написанное Джеком Керуаком

и вот наступает время Запредельных Причуд. Уже два часа утра или что-то в этом роде. Марк чувствует, что его организм совершенно обезкофеинен. Не помогают ни смарт-дринкс, ни пастилки гуараны, ни прочие раздаваемые в зале смягчающие плацебо. Жосс Дюмулен уже не заботится о ближних. Он смешивает «Мессу для настоящих времен» с «Гудением, вызванным электрической бритвой, положенной на струны фортепьяно» (обе пьесы сочинены Пьером Анри). Верховный Диджей вернется в свой отель не один. Двери откроет швейцар в роскошной ливрее. Кровать будет застелена невероятно свежим бельем. Пресс-атташе (да, да, опять она!) станет потакать всем его прихотям с чувством профессионально исполненного долга. По кабелю можно будет посмотреть порнушку. Церемониймейстер «запустил» сегодня вечером клуб, и весьма удачно, браво, я читал о тебе в последнем номере «ГлАза» – классная фотка, позвони мне на неделе, сейчас у меня полный зарез. Молодец, Марк, что не падаешь духом, твое упорство в осмысленных поисках восхищает.
Ондин хихикает с подружками в баре, и Ари кричит им:
– Быстрее! Они все уже вывалились – Жан-Жорж и остальные!
Марк следует за ними на холод. Тридцать подонков – отбросы, жалкие развалины – извергнуты на площадь Мадлен. Обряд этот называется у них «ночной поллюцией».
Перед входом в клуб Жан-Жорж с дюжиной безвестных приспешников распевают «Потрогайте письку соседки», стоя на крышах сверкающих спортивных автомобилей. Бедняга владелец кабриолета «порше» – откидная крыша его любимца дефлорирована острыми каблуками.
И тут провокатор Жан-Жорж восклицает: «В атаку!» Собравшиеся воспринимают его команду как руководство к действию – так что ответственность за последовавший разгром целиком и полностью ложится на него. Вандалы в вечерних костюмах не знают пощады: витрины «Ральфа Лорена» и «Маделио» разбиты и опустошены. Сработавшая сигнализация только раззадоривает погромщиков. Рубашки в пластиковых пакетах летают по воздуху, как тарелочки «фрисби». Марк пополняет свою коллекцию галстуков в горошек – по самой низкой цене. Жан-Жорж хватает коробку с позолоченными запонками, бросает их, чтобы сорвать с вешалки охапку нижних юбок. На подходах к предместью Сент-Оноре страсти все еще кипят, но, поскольку никто не предложил следующего политического шага, последние бунтари отступают: гораздо веселее пинать ночами все подряд тачки, запаркованные на улице, слушая сладкую музыку противоугонных сирен.
Один из светских хулиганов ухитрился даже напИсать в почтовый ящик у Люка Картона. Вот уж анархизм так анархизм, причем акробатический! Марк попытался вообразить чувства растерянных девушек, которые получат завтра любовные письма, благоухающие мочой, налоговых инспекторов, разглядывающих чеки подозрительно желтого цвета, вонючие почтовые открытки. Мочиться в почтовые ящики – возможно, это последний летний революционный поступок. «Да здравствует эпистолярное хулиганство!»
В сущности, нет никакой разницы между обитателем из Нейи-сюр-Сен и жителем Во ан-Велен, разве что первый обожает второго. А теперь Жан-Жорж и его фаны карабкаются на строительные леса вокруг церкви Мадлен – ей поправляют фасад. На табличке написано: «ГОРОД ПАРИЖ РЕСТАВРИРУЕТ СВОЕ ИСТОРИЧЕСКОЕ НАСЛЕДИЕ». По мнению Марка, на Мадлен не хватает кариатид, чтобы выдержать натиск толпы, хотя трубчатые конструкции держат удар. Чертовское проворство бурлит в крови у людей, хорошо принявших на грудь! За семь секунд они оказываются на крыше псевдогреческого храма наполеоновской эпохи и решают выпить там пивка. Вид с крыши открывается феерический. Париж похож на свой собственный зыбкий план, в масштабе 1:100. Если бы Гулливер (или Кинг-Конг, или Годзилла) наведался сюда, он раздавил бы в лепешку домА, как сласти из глазури. Жан-Жорж стоит над бездной, глядя на Бурбонский дворец.
– Смотрите! Вот там, прямо по курсу, – юг, Африка! Слева – русские, справа – америкашки. Первые дохнут от голода, вторые – от зависти, а третьи – от несварения желудка. В каждом порту бывшего СССР стоит атомная подводная лодка, готовая взлететь на воздух. Мафия правит США с тех пор, как убила Джона Кеннеди. Весь мир страдает, вакцины против этого мерзостного СПИДа никто так и не придумал, а мы тут тратим жизнь на всякую херню! Лишь бы потрахаться… Я ненавижу вас, шайка пидоров! Да еще и пиво теплое, как моча!
С этими словами Жан-Жорж роняет вниз бутылку, она пробивает лобовое стекло «роллс-ройса», который тянет на буксире малолитражка, как назло, именно в этот момент пересекающая площадь. Матье Кокто охватывает приступ неукротимого смеха, и он блюет на прохожих, издавая мерзкие пронзительные крики.
Жан-Жорж, больше всего похожий на записного онаниста, увлекающегося чтением медицинской энциклопедии, продолжает свой обличительный монолог.
– Да вы взгляните на себя, уроды! Сборище беспонтовых шлюх, вот кто вы такие! Бесполезные существа! От вас воняет! Возьмем, к примеру, ее… – Он тычет пальцем в баронессу Труффальдино: – У тебя что, зеркала дома нет, вобла ты сушеная? Что ты сюда приперлась, мумия восьмидесятилетняя? Старая кошелка, кровь небось только из носа-то и идет?
– Заткнись, жалкий педоимпотент! Насрать мне на тебя! Давай подставляй задницу – флаг тебе в руки! Спидоносец! Самовлюбленный червяк! Мешок со спермой! Прокаженный обрубок! Да ты моим дерьмом и голову мыть недостоин!
Старушка сваливает. Тем лучше: исторгнутый бабой поток ругани остужает Жан-Жоржа. Слово берет Ари:
– Эй, босяки, въезжаете, куда попали? Мы на КРЫШЕ МИРА! Здесь сбываются все мечты! Достаточно сказать, кем вы хотите стать! Желания сыплются градом:
– Я бы хотел стать родинкой Синди Кроуфорд.
– А я – сиськами Клаудии Шиффер.
– А можно попкой Кристи Тирлингтон?
– Вишенкой Шерилин Фенн!
– А я на всех на вас положил: я УЖЕ И ТАК – спираль Кайли Миноуг, тампакс Ванессы Паради, геморроидальная шишка Лин Рено и клитор Аманды Лир! Я – червь, пожирающий внутренности Марлен Дитрих!!!
Ученики хорошо усвоили стиль Жан-Жоржа.
Ледяной ветер поднимает воротники курток. Желудочный сок стынет. Посреди Парижа, на крыше исторического памятника, замерзает банда молодых безумцев. Среди них девушки и парни, а еще те, кто никак не определится. Никто еще не устал настолько, чтобы остановиться. Ари извлекает на свет божий пакет с маслянистой травкой, подтверждая печально известный каламбур Жан-Жоржа: «Ночью все шишки серы».
В сторонке от основной группы Фаб продолжает приставать к Ирэн.
– Эта ветреная ночь вызывает у меня feeling гипер-gonzo-оживления! Ты веришь в спиральную модель Вселенной?
– You know, Фаб, it's cold here, я замерзла, брр, completely freezing.
Вполне возможно, что они влюблены друг в друга, тому есть несколько косвенных подтверждений: во-первых, она отводит в сторону глаза, когда он на нее смотрит, во-вторых, он сидит, подвернув под себя ноги.
– Войди в мою вторую кожу на несколько наносекунд, моя быстрозамороженная baby doll.
С этими словами Фаб протягивает Ирэн свой прозрачный пластиковый плащ «под леопарда». Такие, как он, всю жизнь насмехаются над нежными чувствами, но стоит одному из них влюбиться, и он становится противно-слюнявым безнадежным романтиком.
Хоть Марк и похож на счастливого пупсика, ему постоянно хочется плакать. Ему не удается сбежать, и здесь, вдали от шума и суеты «Нужников», он чувствует себя окончательно пойманным. Ари энергично машет ему рукой:
– Вали сюда, мы уже по третьему кругу косяк пускаем!
– Спасибо, я не курю: у меня от травки кашель.
– Ну так съешь кусочек!
Ари показывает коричневый комок, и Марк, которому осточертело все время отказываться, глотает, морщась от отвращения.
– Да вы сами-то пробовали это? Вот уж точно – дерьмо!
Марк сидит по-турецки. В клубе у него не было времени грустить, но здесь, над городом, меланхолия мягкой лапой цепко хватает его за сердце. Он безостановочно жалеет о тех, кого нет с ним на крыше. Ему их не хватает – как тех событий, что никогда не случатся, и тех произведений, которые никто не напишет. Наверняка там, за облаками, сверкают звезды. Ледяной ветер подует и улетит. Небо похоже на море. Марк отводит глаза, смотрит вниз; ему чудится – набери он побольше воздуха в легкие, смог бы нырнуть в небосвод.
Примостившись на досточке в тридцати метрах над землей, Жан-Жорж вещает. Во время подобной вылазки на сверкающую крышу Центра межэтнических отношений один их приятель погиб, пролетев вниз пять этажей. Марк никогда не забудет его последних слов: «Все более чем прекрасно!» Он произнес их за секунду до прыжка в полуночную тьму. (Если быть совсем уж точным, то его тело распласталось на асфальте в пять секунд первого.)
– Друзья мои, – восклицает Жан-Жорж, – грядет конец мира. Сотрется различие между Патриком и Робером Сабатье. (- Патрик Сабатье – теле- и радиоведущий, Роббер – писатель и поэт, лауреат Гонкуровской премии. – germiones_muzh.) Между владельцами яхт и экипажей. Что до космополитичной элиты, у них и так никогда не было крыши над головой. Общество потребления погибнет. Общество массовой информации погибнет следом. Выживет только общество мастурбации! Сегодня весь мир дрочит! Мастурбация – новый опиум для народа! Онанисты всех стран, соединяйтесь! Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой!
Простим Марку веселость, с которой он реагирует: отрава Ари мало-помалу растекается по венам. Жан-Жорж ограничивается тем, что время от времени нюхает клей, налитый в пустую фляжку из-под бурбона.
– Да здравствует новый дивный мир всеобщего Рукоблудия! Социологи назовут это индивидуализмом, но я заявляю: мы живем в эпоху онанистического интернационала!
– Но в этом же нет ничего плохого… – вставляет Майк Шопен, светский «вольный стрелок».
– А, нам пытаются противоречить! Очевидно, товарищ полагает, что общество мастурбации ждет долгая жизнь! Не тешьте себя иллюзиями, дорогие мои. Оно вас всех убьет. Если онанизм станет идеалом, мир устремится к гибели. Ибо мастурбация – полная противоположность жизни. Кончить на скорую руку, выбросить свое семя в пространство, забыться в пустоте. Мастурбация ничего не дает никому, особенно тому, кто ею занимается. Она подтачивает нас исподволь. Увы, дамы и господа: КОНЕЦ МИРА БУДЕТ ВЯЛЫМ ОРГАЗМОМ! Спасибо за внимание.
Усаживаясь, Жан-Жорж неожиданно громко пускает газы. Его речь почти убедила Марка, но он уже ничего не боится. У него всегда при себе паспорт, чтобы в любой момент отправиться куда угодно. Именно поэтому он никуда и не едет. И вот он встает и тоже берет слово:
– Ах, если бы кто-нибудь сумел восстановить Берлинскую стену… Насколько лучше мы бы себя чувствовали под защитой бывших врагов! Но – увы! – все кончено.
Он слюнит палец, чтобы определить направление ветра, потом возвращает руку в карман.
– Нашему поколению не досталось никаких идей. Мы блуждаем по пустыне, ни хрена не понимая. Давайте кинем взгляд на то, что нам предлагают… Экология?
Собравшиеся шикают. Марк продолжает:
– Жуткое дело с экологией. Природа боится пустоты, именно поэтому мы боимся природы. Око за око, зуб за зуб… Религия?
Жан-Жорж сдерживает зевок… Марк чувствует, как им овладевает неведомая сила.
– Каждый верит, во что хочет, но согласитесь, что ислам подает дурной пример: религия, которая запирает на замок женщин и убивает писателей, покоится на неверных основах. Что до Папы Римского, промолчим о нем, чтобы не расстраивать наших бабушек и дедушек. Папа – это тот тип, в белом, который проповедует черным, чтобы те не пользовались презервативами, и это – в разгар эпидемии смертельной болезни (- AIDS имеется ввиду. COVID'а еще небыло. – germiones_muzh.)… Так, что там у нас еще осталось по идеологической части? Ах да, социальный либерализм! Или вы предпочитаете либеральный социализм?
Один из приятелей Ари, отвечающий в «Креди Сюисс Ферст Бостон» за слияния и новые счета, обобщает реакцию публики одной фразой:
– В тот день, когда все взлетит, мы все улетим!
– Заметьте – это ВАШ вывод! – радуется Марк. – Мы живем в царстве бабок, безработицы, пустоты и ничтожества… Итак, с КАКОЙ идеологией мы войдем в грядущее столетие? Внимание, парни! Если сами не найдете правильный ответ, придут фашизоиды, а они шутить не станут.
– НАРКОШИЗОИДЫ? – переспрашивает Ари, затягиваясь.
– Да нет, красно-коричневые, левые радикалы или крайне правые марксисты, вся эта шатия. Если мы их не прижмем, они окажутся у власти в конце уже этого десятилетия.
И тут все присутствующие, вдохновленные горними ветрами и конопляным дымком, начинают наперебой предлагать спасительную идеологию:
– Что скажете насчет антилейборизма? Если в обществе будут одни безработные, некому будет завидовать.
– А я могу предложить лучшую систему: общество не-потребления, в котором люди перестанут покупать продукты в магазинах. Все перейдут на вторсырье.
– Нет, моя идея еще круче: тотальное перераспределение. Сначала для всех вычисляется ВНП, оплачиваемый общим НДС. Если угодно, называйте это капиталистическим коллективизмом.
– А что скажете об анархо-плутократии? О мире, в котором не будет ни соцобеспечения, ни подоходного налога, ни запрета на курение, где все наркотики легализуют, а единственную оставшуюся частную собственность будет охранять армия ночных сторожей…
Марк с жалостью смотрит на дело рук своих. Его Генеральные штаты выглядят весьма заштатно. Он подводит черту:
– Мимо кассы. Все вы пролетели. Будущее – за парижским сепаратизмом.
Ари и Жан-Жорж переглядываются, но Марк твердо стоит на своем.
– Да, да, именно так. Но не в значении светской жизни или элитарности аристократических кварталов. Я имею в виду борьбу за независимость города Парижа. Будем как корсиканцы, баски и ирландцы: только они во всей Европе достойны уважения! Создадим нашу ООП – Организацию освобождения Парижа – и приступим к осуществлению террористических актов против преступной Французской Республики, которая хочет заставить нас жить в одной стране с бретонцами, беррийцами и эльзасцами. Неужели мы позволим, чтобы самый красивый город мира оказался в распоряжении всех этих провинциалов? Да здравствует Париж, долой Францию! Вы готовы умереть за наш город?
Нестройным хором аудитория выражает свою поддержку. Тогда Марк предлагает им несколько лозунгов, из которых самый мнемотехничный – следующий: «Париж – не Франция! Парижане – нация». Повторишь такое вслух раз двести, сам начинаешь верить в то, что говоришь!
Прооходит полчаса, и революции откладываются. Телевизионные антенны вспарывают брюхо чернильно-черным облакам. Издалека крыша церкви Мадлен напоминает сцену из диснеевских «Котов-аристократов». Эта маленькая, клюющая носом компания сильно смахивает на собрание короткошерстных черногрудых уличных котов. Они не мурлыкают. Так, мявкают… их и гонять-то не за что.
Фаб растянулся на спине. Он смотрит в хмурое небо.
– 24 февраля 1987 года звезда Сандулеак 69-202 взорвалась в районе Большого Магелланова облака в ста восьмидесяти тысячах световых лет от Земли. Если бы эта сверхновая взорвалась чуть ближе, допустим, на расстоянии десяти световых лет, Земля мгновенно погибла бы. Сгорело бы все: животные, растения, биосфера. 24 февраля 1987 года могло стать последним днем этой планеты. Чем вы занимались 24 февраля 1987 года?
В ответ – всеобщее молчание.
– Маленький шарик с маленькими зверушками – людьми – испарился бы, – иронизирует Ари.
– Ах, если бы так! – вздыхает Марк. – Не выпендривались бы тогда все эти умники – Пруст, Джойс, Селин… Их писанина сгинула бы на веки вечные! Нечто объединяет эту компанию в единое целое. На вечеринке каждый из них был одинок среди остальных, а сейчас они становятся командой. Томление духа не есть бесплодная игра: каждый из них ждет, что товарищ поделится с ним печальной и поэтичной историей; наступил тот редкий момент, когда время останавливается и любой может почувствовать себя несчастным, сохраняя при этом полную невозмутимость. Не каждый день переживаешь конец света.
Площадь Мадлен и улица Руайяль перетекают в улицу Тронше, а ресторан «Фошон» стоит напротив кафе «Эдиар». Франсуа Миттеран правит Францией уже больше десяти лет. В это время суток мало что происходит. Группка полицейских изучает урон, нанесенный окрестным бутикам. Раздосадованные, они срывают злость – словесно – на слишком ярко накрашенных дамочках, сидящих в своих машинах с папашками из Везине. Потом легавые исчезают в сверкании мигалок.
– Смотрите, – восклицает Жан-Жорж, – Блонден не умер! (- канатоходец. 1824 - 1897. – germiones_muzh.)
И верно: посреди мостовой несколько гуляк, вообразивших себя тореадорами, сняли пиджаки, превратили их в мулеты и укрощают машины, едущие в сторону бульвара.
Спускаясь с крыши, Ондин ломает каблук. Когда-нибудь они смогут рассказать детям, какая бурная у них была молодость.

ФРЕДЕРИК БЕГБЕДЕР «КАНИКУЛЫ В КОМЕ»