July 18th, 2020

ЯНАКУНА. - XXIV серия

Вайра с детства привыкла вставать с первыми лучами солнца. Умывшись и повязав голову большим пестрым платком, она сначала подметала двор, потом кухню и столовую. Затем она кормила дочь, после чего принималась за уборку гостиной и опустевшего кабинета врача. К семи часам все комнаты, кроме спальни, блестели чистотой и Вайра отправлялась за покупками, а вернувшись, готовила завтрак для хозяйки и мальчиков.
Глядя на Вайру теперь, было трудно поверить, что это та самая вечно голодная, сонливая, измученная непосильной работой индейская девчонка, причинявшая столько забот и беспокойства донье Элоте. Сейчас Вайра была полной сил, цветущей молодой женщиной, сообразительной и проворной, которую не приходилась поторапливать, она успевала делать массу дел, работа кипела в ее руках. Прежде хозяин не мог нахвалиться ею и сверх жалованья часто давал несколько монет, а хозяйка так привыкла к Вайре, что не захотела расстаться с ней даже тогда, когда арестовали мужа и она еле сводила концы с концами, живя на одни доходы с имения.
Вайра теперь походила на молоденькую изящную чолиту. Никто не угадывал в ней индианку. Она носила короткие юбки и шаль с густой бахромой, а на голове кокетливую маленькую шляпку. Такие шляпки можно было увидеть лишь на столичных модницах. Кожаные туфли на высоких каблуках и шелковые чулки дополняли ее таулет, достойный любой сеньориты. Конечно, она предпочла бы не носить чулок, тем более что они очень дорого стоили, но в них шрамы от ожогов были менее заметны.
Пристрастие Вайры к красивой одежде постоянно вступало в конфликт с ее заработком. Почти всегда она, просила у хозяйки плату за три-четыре месяца вперед. Но это ее не очень смущало. «Ничего, — думала она, — я молодая и сильная. Отработаю...»
Мужчины на улицах засматривались на нее. И не только рабочие. Даже чоло и кхарачупа, завидя ее, вос¬торженно восклицали всегда одно и то же: «Какая красивая чолита!..» Но никто из них не мог по¬хвастаться знакомством с ней, а тем более ее благосклонностью.
И вот однажды в магазине, где, как всегда по утрам, около кувшинов с пхушкоапи толпились школьники и студенты, спешившие на занятия, Вайра увидела сеньора Валайчито. Она вздрогнула и не поверила своим глазам. Нет, она не ошиблась. Это был он, сеньор Валайчито, своей собственной персоной. Сердце Вайры тревожно забилось.
- Сеньор Валайчито!
(- ну, не будь же ты дурой! – germiones_muzh.)
Тот от неожиданности чуть не уронил свою тутуму, но справился со смущением и при всех радостно обнял Вайру. Он нашел ее очаровательной, да, очаровательной, черт возьми! Она стала настоящей красоткой, не то что там, в селении. И как одета! Он всегда был без ума от нее. Во всей долине ни одна девушка не могла сравниться с нею... Сеньор Валайчито предложил ей угоститься из его тутумы, она, конечно, доставит этим ему большое удо¬вольствие. Все это время он думал только о ней. Ему тогда пришлось скрыться от фалангистов. Недавно он приехал в город, хочет здесь устроиться на работу...
Вайра и раньше была уверена, что на Валайчито клеветали, когда говорили, будто он лентяй. Она была права — он ищет работу, он хочет работать. На прощанье он, как и прежде, больно ущипнул ее.
Целый день Вайра взволнованно думала об этой встрече, целый день сеньор Валайчито стоял перед ее глазами, целый день в ее ушах звучал его ласковый голос. За обедом хозяйка впервые высказала ей свое неудовольствие, заявив, что кушанья никуда не годятся. Но что значат упреки хозяйки по сравнению с тем, что случилось сегодня? Она видела сеньора Валайчито! Ве¬чером, лежа в кровати, Вайра с замирающим сердцем твердила:
«Что мне делать, ведь я люблю его?.. Что делать?»
А ранним утром, одеваясь, она уже ни о чем не спра¬шивала себя. В ней все пело, она ликовала.
«Я люблю его! Я люблю его! Я люблю, люблю, люблю его!..».
Быстро убрав комнаты и сделав все по дому, Вайра в то же время, что и вчера, побежала в магазин и снова встретила его. Он опять нежно обнял ее. Так, на людях, они встретились еще два раза, а в субботу сеньор Валайчито предложил ей на воскресенье поехать с ним за город в Калакала. Вайра еле дождалась воскресенья. Как тянулось время, какими нудными казались привыч¬ные дела!..
На свидание оба явились задолго до назначенного часа. Но в Калакала оказалось слишком много народу.
- Мне здесь не нравится, — сказал сеньор Валайчито и, держа ее под руку, повел дальше, к каменистым холмам Темпораля. Вайра послушно шла, хотя ей не¬легко приходилось на высоких каблучках. Рука об руку, они шли до тех пор, пока не добрались до края глубокого ущелья, на дне которого виднелась зеленая лу¬жайка. Они с трудом спустились вниз. Валайчито бро¬сился на траву.
- Иди ко мне, Вайра!
- Что ты. Я запачкаю юбку.
Валайчито начал упрашивать ее. В его голосе зву¬чали властные ноты, и Вайра уступила. Она располо¬жилась неподалеку от него.
- Иди сюда, ближе! — настаивал он.
Вайра сидела не шевелясь. Ей было немного страшно. Но она любила его... Валайчито схватил ее за руку. Ка¬кой он сильный...
- Иди ко мне!
- Нет-нет, оставь меня... Отпусти...
Да, он был сильным и легко сломил ее сопротивле¬ние.
После этой встречи они не виделись целую неделю, И всю неделю Вайра ходила как в воду опущенная. Ее мучало раскаяние. Как это могло случиться? Жила же она до сих пор, не видя Валайчито, даже не думая о нем, и вот на тебе! Нет, больше она ни за что не повто¬рит такой глупости. Ни за что! Даже подумать страшно, ведь у нее опять может родиться ребенок. Хватит с нее Сисы. Великодушие хозяйки тоже не беспредельно, осо¬бенно теперь. Что будет, если она выгонит Вайру с обо¬ими детьми? Женщину с грудным младенцем никто не возьмет в служанки. Благотворительные учреждения от¬ворачиваются от таких. Вайра сама видела несчастных матерей, месяцами обиравших чужие пороги. А у Фортунаты ребенок даже умер! Нет, нет и нет! Больше она этого Валайчито знать не желает...
Но встретив его в следующее воскресенье в том же магазинчике, она вся задрожала, и сердце ее опять забилось, как бешеное. Она попыталась было сделать вид, что не заметила его, и отвернулась, но он схватил ее за локоть своими цепкими пальцами, С трудом нашла она в себе силы сказать:
- Пусти!.. Я закричу!..
В магазине было много народу, и Валайчито выпу¬стил Вайру, хотя и не отступил от неё ни на шаг.
-Что с тобой, Вайрита? Ты так переменилась ко мне за эту неделю.
- Я не желаю больше видеть тебя.
- А я не верю.
Вайра пожала плечами, тогда Валайчито сказал ей повелительным тоном:
- Я хочу провести с тобой сегодняшний вечер. Приходи на мост в семь часов. Я буду ждать.
Вайра начала возражать, но Валайчито уже исчез в толпе покупателей. Вот нахал! Думает, что имеет право ей приказывать, что стоит ему поманить, и она, как собачонка, побе¬жит за ним. Много он понимает о себе. Вайра ки¬пела от возмущения. Она призывала в свидетели всех святых, вспоминала уже полузабытые клятвы дона Энкарно. Вот увидите, она и не подумает выполнять при¬хоти этого типа. Кто он такой, чтобы командовать ею? Она и за калитку, сегодня не выйдет. Хватит с нее...
Вайра до самого вечера оставалась верна своему ре¬шению. Но с шести часов она не находила себе места. Дома все-таки скучно. А на улицах и в парке так весело, ведь сегодня воскресенье, все отправились, гулять. Чего же ей одной сидеть дома? Почему бы немножко не прой¬тись, хотя бы до центральной площади, до Пласа де Армас? Она торопливо переоделась, и вышла. Дошла до площади. Но Пласа де Армас показалась ей сегодня ка¬кой-то маленькой, на тротуарах страшная теснота, все невыносимо толкаются. Вайра двинулась дальше по какой-то улице, пересекла другую площадь и очутилась на бульваре. Вез всякой цели она быстро миновала бульвар; На скамейках любезничали парочки, по обеим сторонам бульвара мчались автомобили, отовсюду доносился смех. Вайра продолжала идти до тех пор, пока не уперлась в реку, бульвар кончился. Даже самой себе Вайра не могла бы объяснить, каким образом она оказалась на мо¬сту, где ее нетерпеливо поджидал Валайчито. Она уже не думала, что он нахал и много о себе понимает. Она вообще больше ни о чем не думала. Вайра почувствовала себя в его власти. Все, что он говорил и делал, казалось ей необы¬кновенно справедливым, не подлежащим сомнению. Как только мост остался позади, он приказал ей идти по од¬ной стороне улицы, а сам пошел по другой, и она пови¬новалась. За городом он так ускорил шаги, что ей при¬шлось почти бежать за ним, но и здесь она ничего не сказала. А когда они возвращались из Темпораля, он не захотел, чтобы в автобусе она сидела рядом с ним, и она покорно пересела на другое место.
Через два дня он опять назначил свидание, и она была вынуждена солгать хозяйке, чтобы ее отпустили до ужи¬на. Потом он забрал из ее сумочки все деньги и потре¬бовал, чтобы она каждый раз приносила побольше. Если она являлась с пустыми руками, он сердился и бывал очень груб. Вайра считала, что это в порядке вещей, она любила его, а кроме того, полагала, что все мужчины такие.
Как-то ночью Вайрё не спалось, и она вспомнила все подробности последней Встречи с Валайчито. Она отдала ему деньги, выпрошенные у хозяйки вперед, тогда он смягчился и был, нежнее обычного. Ей опять пришли мысль, которая последнее время беспокоила ее: по¬чему он на ней не женится? Ведь это проще всего. Не нужно было бы ездить в Темпораль, они и так все время были бы вместе и денег тратили бы меньше... Она хорошо помнила, что, когда они впервые шли к Темпоралю, он сказал, восхищенно оглядывая ее:
- Ты лучше всякой сеньориты. — И, прижав ее к себе, добавил: — Я, пожалуй, женился бы на тебе...
Но потом он больше не заговаривал об этом. А Вайра часто думала о его словах. Странно, чего он ждет? Если бы они, поженились, она могла бы отдавать ему свой за¬работок аккуратно в конце каждого месяца, пища бы им ничего не стоила, как и жилье; хозяйка, конечно, позволила бы ему поселиться в комнате Вайры. Передвинули бы кроватку Сисы в другой угол, и все. Надо поговорить с ним...
В воскресенье Вайра была очень веселой, она всё время ласкалась к своему Валайчито. Но для объясне¬ния она выбрала не совсем подходящий момент. Когда он, удовлетворив желание, с полузакрытыми глазами, лениво позевывая, развалился в траве, она без всякой подготовки, как о чем-то само собой разумеющемся за¬говорила о браке. Но это вызвало с его стороны реак¬цию, которой она никак не ожидала. При первых же словах Вайры Валайчито перестал зевать, глаза его ши¬роко раскрылись, и он уставился на нее. Она еще не кончила, как он вскочил на ноги с перекошенным от злости лицом:
- Жениться?.. Жениться на тебе?..
Вайра удивленно смотрела на него снизу.
- А как же иначе? Ведь ты сам говорил об этом. И разве мы не живем с тобой, как муж и жена?..
- Паршивая индианка! Глупая ослица! Да за кого ты меня принимаешь? Взбредет же такое в голову! Чтобы я женился на потаскухе?..
Не прибавив ни слова, сеньор Валайчито круто повер¬нулся на каблуках и, не оглядываясь, зашагал к городу.
Вайра никогда больше не видела его. Она была так потрясена, ее настолько поразило случившееся, что она почти не страдала и не уронила ни одной слезинки. В ту самую минуту, когда она в последний раз увидела его спину, исчезнувшую за холмом, у которого они встре¬чались, она поняла раз и навсегда, что он дрянь, самая настоящая дрянь. Она поняла, что между разврат¬ным, ненавистным падресито и этим человеком нет ни¬какой разницы. Ощущение страшной пустоты охватило Вайру, словно ее душу выжег пожар, вспыхивающий иногда в горах и уничтожающий все посевы. После него остается лишь серый пепел. Но проходит время, ветер разносит пепел, выпадают на мертвую землю прохлад¬ные дожди, и вновь разрастается пышная яркая зелень. Да, время шло. Как пепел, развеялась черная ненависть к людям, зародившаяся в сердце Вайры, а в ее тело затрепетала и начала расти новая жизнь...
Теперь, если не нужно было идти в магазин или в го¬род по поручению хозяйки, Вайра целыми днями сидела дома. В постель она укладывалась, как только темнело, вставала вместе с солнцем. Иногда, если спать не хотелось, она, уложив дочку, садилась подышать свежим воз¬духом у двери, которая вела на улицу. Часто в вечерних сумерках она видела, как на крыльцо дома, расположен¬ного напротив, выходила молодая индианка. Обе слу¬жанки, закончив работу, занимали свои места почти одновременно, но они не знали друг друга, и по¬этому ни одна из них не решалась заговорить. Но вот как-то они поздоровались. Потом обменялись нескольки¬ми словами насчет погоды и дороговизны. Постепенно женщины разговорились, и вскоре между ними завязалась прочная дружба. Все вечера они проводили вместе, сидя рядышком и обсуждая всевозможные новости. Обычно та из них, которая освобождалась раньше, шла к дому подруги и ожидала ее.
Дом, стоявший против домика врача, был выстроен в стиле, который называют колониальным, то есть это был дом с огромным фронтоном, многочисленными бал¬конами, бесконечными галереями, отделанными велико¬лепной резьбой по дереву, с большими воротами, обильно украшенными бронзой. Он принадлежал очень богатым землевладельцам, не отличавшимся, впрочем, по словам служанки, излишней щедростью.
В частности, они жалели денег на лакея, и во флигеле, предназначенном для слуг, появлялся то один, то другой понго, отбывавший повинность у господ. Понго страдали не только от разлуки с семьей, но и от постоянных капризов хозяйки и приступов дурного настроения хо¬зяина. Их перегружали работой, питались они впроголодь и лишь ночью имели возможность отдохнуть и пожевать в тишине излюбленную коку. Проходила неделя. Очередной понго прибывал в ночь на субботу с самодельной складной койкой и провизией за плечами, ведя на поводу осла, нагруженного продуктами для господ. А ранним утром в воскресенье, когда Вайра подметала мостовую перед; домом врача, по улице верхом на осле удалялся пред¬шественник вновь прибывшего.
Между понго и служанкой, работавшими в одном доме, лежала пропасть, почти столь же глубокая, как между служанкой и хозяевами. Они принадлежали к одному народу, зачастую даже были из одного селения, но походили на обитателей разных миров.
Пока молодые женщины весело болтали, сидя на ступеньках, понго молчал, будто не понимал языка, на котором они говорили. Только иногда можно было услышать, как из прихожей доносится легкое похрапывание.
Иной раз попадался понго более общительный или предпочитавший жевать свою коку на свежем воздухе. Но и тогда служанки никак не могли вызвать его на разговор. Любопытная Вайра задавала вопросы один за другим. Индеец скупо рассказывал о детях, о видах на урожай, о погоде и так же немногословно жаловался на голодную жизнь в доме богатых хозяев. Полагалось, что¬бы понго, приносил с собой продукты и сам варил себе пищу. Но ему столько приходилось работать, что гото¬вить было некогда, и понго жил впроголодь. Доедать остатки хозяйского обеда было запрещено. Как-то наслушавшись жалоб понго, растроганная Вайра принесла миску с едой. Индеец с жадностью отощавшего животного опустошил, миску и горячо поблагодарил Вайру:
— Юс пагарапусунки, мамай...
Однажды в субботу Вайра по обыкновению отправилась к своей подруге. На пороге дома она увидала нового понго, но он был не один. Вместе с ним на ступеньках сидел молодой индеец, показавшийся Вайре каким-то странным. Никогда ни на ком она не видела такого нелепого узкого пиджака, сшитого из ткани, похожей на дерюгу, таких широченных брюк, необычайно коротких; на голове у парня была кепка из разноцветных лоскутов. Но больше всего Вайру поразили его густые всклокоченные волосы. Они очень напоминали ей ее прическу много лет назад. Молчалив он был, как дерево, и не легче, чем дерево, можно было заставить его заговорить. На все вопросы Вайры отвечал новый понго, общительный бодрый старик с мягкими, спокойными движениями, чем-то похожий на тату Кристу. Он рассказал, что молодой человек пришел издалека, из Пуны (- предгорья Анд. – germiones_muzh.), где работал в асьенде. Там с ним приключилась большая неприятность, и он, покинув имение, отправился в город искать заработка. Старый понго, ехавший в город, догнал его по дороге. Пока старик говорил, появилась подруга Вайры. Она тоже удивилась незнакомому юноше и шутливо попыталась втянутьего в беседу. Но у нее ничего не получилось, с таким же успехом она могла бы поджечь спичкой сырые дрова. Ей, как и Вайре, пришлось выслушать старика.
Следующим вечером Вайра принесла с собой большую, полную до краев миску с ужином. Ее хозяйка на все воскресенье уехала за город. Подруга Вайры только руками всплеснула. Ну зачем Вайра притащила столько еды?! Старого понго она хорошо покормила. Он даже и не притронулся к своей кокави (- домашняя колбаса. – germiones_muzh.). А этого немого пуненьо все равно нет с самого утра. Он как ушел, так и исчез, оставив в прихожей свое барахло, только прикрыл его пончо. Однако труды Вайры не пропали даром. Понго, который, по словам служанки, уже был сыт, принялся с наслаждением уписывать за обе щеки, умудряясь одно¬временно высказывать свои соображения насчет того, куда девался житель гор. Индейцы, приехавшие в город из отдаленных селений, говорил старик, всегда бродят по улицам, как лунатики. Разинут рот, вылупят глаза и ходят, ничего не понимая. А как настанет время возвращаться домой, тут и выясняется, что дорогу они забыли. Ну и готово, заблудился бедняга...
- За здоровье нашего пуненьо, — не забывал он повторять, отправляя в рот кусок за куском.
Молодой индеец отсутствовал еще сутки и вернулся, еле передвигая ноги от голода и усталости. Понго был поражен, увидев пуненьо, а служанка не преминула поддеть старика, предсказания которого не оправдались. Вечером пришла Вайра, но на сей раз ничего не принесла, и служанка игриво спросила:
- Ты, наверно, решила, что больше не увидишь его? Думала, он совсем потерялся, как ягнёнок, отбившийся от стада?
Вайра, поддерживая шутливый тон подруги, ответила:
- Да, я была уверена, что он погиб на крутых тропинках городских ущелий, и очень жалела его. Посмотри, какой он красивый. Любая имилья не отказалась бы по¬любить его.
Все засмеялись, только неразговорчивый йокалья (- юноша. – germiones_muzh.) даже не улыбнулся. Шутки женщин не трогали его, казалось, он их не замечал. Молодой индеец внимательно смотрел себе под ноги и размышлял о чем-то, ему одному известном. Когда служанки попросили его рассказать, где он пропадал и что делал эти два дня, он ничего не ответил. Старик тоже ничего не мог им сказать, он не сумел добиться ни слова от упрямого парня.
На следующий вечер Вайра долго не шла, и подружка побежала ее проведать. Оказалось, хозяйка Вайры принимала гостей. Приехал человек, видевший хозяина в ссылке, и кое-кто из друзей собрались его послушать. Гости только что разошлись. Подруги быстро управились с посудой, а потом, как повелось, отправились в помещичий дом, забрав с собой остатки праздничного ужина. Когда женщины приблизились к флигелю, они увидели, что старик и юноша уже спят. Но вкусный запах, исходивший от еды, произвел на них магическое действие. Как только он наполнил прихожую, оба тотчас же вскочили на ноги. Разумеется, они воздали должное ужину и пришли в восторг от хозяйской кухни. Эти кхапахкуна не дураки поесть, они знают толк в еде. Да и Вайра, видать, понимает, что к чему. Она готовит, как повар в самом лучшем столичном ресторане. Даже ее подруга, тоже очень неплохая кухарка, признала превосходство Вайры. Веселый тата Раму решил отблагодарить добрых женщин, он выбежал на минутку и вернулся с двумя бутылками крепкой и ароматной чичи. Понятно, что через некоторое время беседа потекла чрезвычайно оживленно. Голосок подруги Вайры журчал, как горный ручеек. Тата Раму рассказал о необыкновенном случае, который произошел с ним в ранней молодости. Даже пуненьо, этот молчаливый Симу, и тот постепенно разговорился. Голос у него был низкий и прерывался от смущения. Наконец все услышали долгожданную историю. Два дня назад он вышел из дому, желая осмотреть близлежащие улицы. Дома были такие красивые, и чем дальше, тем лучше! Ему даже казалось, что все это он видит во сне: стоит сделать неосторожное движение, пошевельнуться, и сон развеется, как дым, исчезнут чары. Он шел все дальше и дальше, дома вокруг становились выше, их трубы касались облаков. Повозки без лошадей летели по дороге. Поглощенный необычным зрелищем, он топтался на месте, потом возвращался назад и вдруг понял, что потерял дорогу, забыл, как попал сюда. Он пошел прямо и окончательно заблудился. К вечеру он добрался до леса, окруженного железным забором. Миновав лес, Симу неожиданно увидел удивительно красивые вещи, которые лежали в окнах домов, и каждый мог их взять, но, когда он захотел хотя бы потрогать, оказалось, что перед ним прозрачное стекло. Налюбовавшись разложенными в витрине вещами, Симу опять пошел к лесу. Там разгуливали нарядные виракоча (- большие господа. – germiones_muzh.) со своими дамами. Солнце светило, и птицы пели, совсем как в раю, о котором рассказывал пеонам тата священник. Юноша еще долго бродил по городу и, устав, присел у пьедестала очень высокой колонны, на ней неподвижно сидел огромный кондор с распростертыми крыльями. Симу почувствовал голод, но денег у него не было. Вскоре усталость сморила парня, и он заснул здесь же у колонны. Утром он опять отправился в путь, и тут ему повезло: он заметил на тротуаре маленькую монетку; Симу подобрал её, поблагодарив святых за милость, а потом купил хлеба и поел.
Днем какие-то кхапахкуна позвали его поработать у них в саду, но, когда он, сделав все, что ему приказали, протянул потную руку за деньгами, его выгнали вон, ничего не заплатив. Вечером он опять вышел к тому месту, где рос огороженный железным забором большой лес и лежали вещи, закрытые стеклом. Он уже знал, что это называется Пласа де Армас. Медленно он бродил по площади взад и вперед. У одной стены похрапывал какой-то индеец в лохмотьях. Неподалеку, раскинув руки, мертвым сном спал полуголый мальчишка. Симу лег рядом с ним и заснул. Ночь прошла беспокойно: его мучил голод, от каменной мостовой болели бока. Еще не рассвело, а над головой уже загудели колокола, звавшие людей в громадный собор. Симу опять отправился блуждать по улицам. Он хотел найти работу, но на него никто не обращал внимания. Около полудня Симу оказался на улице, непохожей на другие. Она была узкая и вымощена не гладким камнем, а мелкими круглыми булыжниками, дома на ней были совсем не нарядные. Сначала он подумал, что видит эту улицу впервые, но тут увидел знакомые ворота, флигель и доброго старого тату Раму на пороге…

ХЕСУС ЛАРА (1898 – 1980. боливиец, индеец кечуа)

ВЛАДИМИР МАЗУРКЕВИЧ (1871 - 1842)

КУШАЙТЕ НА ЗДОРОВЬЕ!
(ВЕСЕЛАЯ ИСТОРИЯ
ДЛЯ
МАЛЕНЬКИХ ДЕТОКЪ)

кухарка Паша поглядела на часы.
-- Однако, уж девять часов!-- подумала она.-- Пора бежать на рынок. А то не успеешь приготовить ни завтрака, ни обеда!
И схватив корзинку, побежала Паша по лавкам.
Первым делом купила мяса, из котораго вкусный, крепкий бульон варят; затем забежала в зеленную, взяла там разных кореньев и овощей,-- репы, брюквы, свёклы, моркови и картофеля.
-- Ах, чуть не забыла,-- ведь на жаркое-то мне сегодня приказано купить телятину!-- вспомнила Паша и опять вернулась в мясную.
-- Паша, а неужели вы у меня грибочков не купите?-- остановила Пашу знакомая торговка, тетушка Марья, которая сидела на площади за своим столиком под большущим зонтиком, оберегавшим ее от жарких лучей солнца.-- Посмотрите-ка, какие грибочки,-- красные (- подосиновики. – germiones_muzh.), белые,-- в разноцветныхъ шапочках, на толстеньких ножках,-- просто прелесть!
Посмотрела Паша на грибы; действительно, очень уж хороши! Купила Паша и грибов.
-- Ну, кажется, теперь все! Ничего не забыла; можно и домой возвращаться,-- сказала себе Паша и, уложив все покупки в корзинку, пустилась в обратный путь.
-- Что-же мне сегодня нужно приготовить?-- думала по дороге Паша;-- на завтрак -- печеный картофель,-- его очень любит наша маленькая Лидочка (- не твоя. А хозяйки дочь. – germiones_muzh.),-- затем яичницу; яиц я не купила, потому что их нам снесла наша домашняя пестрая курочка; вот и весь завтрак; а на обед -- бульон, телятина, разные овощи, грибы, сладкий торт с яблочной начинкой и рыба. Рыбу нам тоже всегда привозит из соседней деревни мельник. У него там на озере мельница, вот он заодно и рыболовством занимается, а яблоки для начинки достану у нас в саду,-- там много, много яблонь, и ветки гнутся под тяжестью спелых, румяных яблок.
Убедившись, что ничего не забыла, кухарка спокойно возвращалась домой.
Пока Паша ходила на рынок, в кухне все было очень тихо и смирно. Кастрюли, миски, кувшины, сковородки, тарелки чинно стояли на полках, выстроившись в ряд, точно солдаты на смотру. Ярко блестели медныя, вычищенныя кастрюльки, сияли белизной вымытыя тарелки, а стенные часы смотрели на все это, радовались такому порядку и, качая маятник вправо и влево, тихо приговаривали, "так-так... так-так... так-так".
Но вот с рынка вернулась кухарка. И какая тут пошла на кухне возня!
Первым делом развела Паша огонь в плите.
-- Пуф! пуф! пуф!-- залопотал огонь, весело извиваясь красными языками,-- а кого-бы мне сварить да зажарить?!
Затем взяла Паша большую кастрюлю, налила туда воды, положила мяса и поставила кастрюлю на плиту, чтоб сварить бульон.
Маленький Петя и сестра его, Лидочка, услышали, что кухарка возится на кухне, и сейчас же явились туда, чтоб посмотреть, как это у Паши такия вкусныя кушанья выходят.
А Паша старается; работа у нея так и кипит: разбила куриныя яички, вылила их на сковородку;-- "это будет, детки, яичница-глазунья"; очистила грибы, поставила на плиту телятину, вымыла и разрубила овощи, сунула в печь яблоки,-- словом, живо расправилась со всей провизией,-- каждому кусочку свое место нашла.
А как захотела суп посолить,-- хвать,-- соли-то дома и нет!
-- Батюшки! Соль-то я и забыла купить!-- и побежала Паша в лавку за солью.
Вот тут и пошли шум да разговор по всей плите.
Кипяток в чайнике зашипел "пф... пф!.." Кастрюльки загремели, крышки у них задребезжали, а грибы даже выглянули из кастрюльки посмотреть, откуда это такой шум идет.
Пар от бульона пошел кверху, так что часы даже чихать стали -- "апчхи! апчхи!"
И стали все кушанья между собой разговаривать.
А Петя с Лидочкой стоят и слушают их разговоры.
И вот что они услышали:
Первым подал голос Бульон.
-- Буль-буль-буль!-- забулькал он в кастрюле.—Уф, как мне жарко! От этой жары из мяса все соки вышли, а меня все варят да варят, чтоб я крепче и вкуснее был. Это меня ужасно сердит, так что я даже кипеть начинаю.
-- Вот это и хорошо,-- отвечает Кастрюлька,-- значит, скоро готов будешь. Выльют тебя тогда в большую миску и подадут на стол.
-- Удивляюсь я тебе, как ты можешь такую жару выносить и быть спокойной, -- возразил Бульон Кастрюльке;-- стоишь ты донышком на плите, огонь тебя снизу припекает, а тебе и горя мало.
-- Я привыкла! На то я и кастрюлька, чтоб во мне разныя кушанья варили,-- с улыбкой объяснила Кастрюлька.
-- Ну, а я никак не могу привыкнуть к такой жаре. И для чего это людям нужно бульон варить,-- никак понять не могу!
Кастрюлька весело хихикнула.
-- Хи-хи-хи... Это очень просто. Бульон полезен и вкусен. Тот, кто его ест, будет здоров и силен. Вот потому-то тебя и варят.
-- Ах, вот, в чем дело,-- удивился Бульон,-- а я не подозревал этого. А знаешь, я слышал, что раньше никогда бульона не варили.
-- А откуда-же тогда доставали бульон?-- полюбопытствовала Кастрюлька.
-- А вот слушай, -- это было давно... давно... когда еще протекали молочныя реки с кисельными берегами...
-- Все это сказки... Никогда таких рек не было,-- буркнула Кастрюлька.
-- Ты слушай, а не перебивай... Когда кто-нибудь говорит, очень невежливо перебивать. Ну, так вот: в это давнишнее время бульона никто не варил,-- а если детям нужно было покушать бульона, так папа с мамой говорили им; "идите, детки, в лес, возьмите с собой кружку, кувшинчик или чашку, встаньте под дубом и скажите: "бульон, бульон, полейся к нам в чашку" -- и с ветвей к вам готовый бульон так и польется; сами покушайте, а потом и нам принесите". Вот откуда, как говорят, раньше доставали люди бульон,-- заключил свою повесть разсказчик.
-- Как можно верить таким басням. Бульон варится только из мяса, и сколькобы дети ни бегали в лес,-- никакой суп с деревьев не польется -- это ведь не дождь...-- сердито промолвила Кастрюля и плотнее прижалась донышком к плите, чтоб бульон скорее сварился.
-- Пи-пи-пи...-- запищало что-то на плите.
Оказывается, это яичница-глазунья откликнулась со сковородки.
-- Конечно, это все только сказки,-- пропищало разбитое Яичко.-- Никогда дети в лес за супом не бегают.
-- В лес-то они бегают, только совсем за другим.
-- А за чем-же?-- полюбопытствовал Бульонъ, которому страшно хотелось разговаривать.
-- За яичками,-- ответило Яйцо.
-- Ну-ну-ну, что вы разсказываете, -- недоверчиво зашипел Бульон;-- не хотите-ли вы насъ уверить, что и вас принесли из лесу?
-- Вовсе нет... Я -- совсем другое дело. Я -- Куриное Яйцо. Меня взяли с птичьяго двора, где меня и моих братцев снесла курочка--Хохлушка; вот нас пятерых и взяли для яичницы; кухарка разбила наши скорлупки, выпустила нас на сковородку и поставила на плиту, чтоб вышла яичница-глазунья: видите, какие на сковородке желтые глаза лежат -- это из нашего желтка получилось, а белое -- из нашего белка. Каждое яичко состоит из желтенькой серединки, которая называется желтком, и белаго желе, которое называется белком; а все это, как в коробочке, спрятано в скорлупе,-- разсказывало про себя Куриное Яйцо.
-- А какия-же яички из лесу достают?-- спросила Сковородка, которая никогда не видела никаких других яичек, кроме куриных.
-- Да разве мало в лесу всяких птичек: скворцы, малиновки, снигири, соловьи,-- всех и не пересчитать.
Устроют оне себе гнездышко между ветвей, положат там яички, а из яичек птенчики выходят.
В теплом гнездышке у птички
Сохраняются яички,
И сидит она на них,
Выводя птенцов своих.

А дети бегают в лес и уносят из гнездышка яички.
Только это очень нехорошо и поступают так дурныя, злыя дети, которым не жаль бедных птичек.
-- Вот оно что...-- задумчиво сказал Бульон: -- а из вас тоже могут выйти птички?
-- Конечно... из нас выходятъ петушки и курочки. Вот Хохлушка сидит теперь на наших братцах и сестрицах, а придет время, разобьют они клювами скорлупку и... квик... квик... квик... выпрыгнут оттуда желтенькие, мохнатенькие цыплята.
Тут в разговор вмешался чайник с кипятком.
-- Я часто стою в столовой и видел на Пасхе в стеклянной вазе яйца, красныя, синия и пестрыя... Это какія-же яйца?
-- А это все нас-же для праздников красят, а потом в такую игру играют; все играющие возьмут себе по яичку и стукают друг о дружку. Чье яичко разобьется -- тот и проиграл.
Тут Петя и Лидочка вспомнили, что и они на Пасхе всегда играют в эту игру.
-- Кхе-кхе-кхе!-- закашлялся отъ жары Картофель.-- Извините, я вас, кажется, испугал своим кашлем; уж вы не сердитесь,-- видите, какой я толстый, да большой; одышка, знаете. Лежалъ я в корзинке у кухарки, а она так быстро шла, что у меня дыханье захватило: вот и кашляю...
-- И мы... мы тоже кашляем,-- подхватили хором другия толстыя Картофелины.
-- Виноват, а как ваша фамилия?-- спросил Бульон, который очень любил заводить новыя знакомства;-- мне ваше лицо что-то знакомо!
-- Видите-ли, зовут меня Картофель, а фамилия моя -- Корнеплод,-- это очень многочисленная семья: репа, морковь, свекла, брюква -- все корнеплоды,-- а называются они так потому, что их плод находится под землей и образуеъ корешок той зелени, которая торчит хвостиком кверху над землей.
-- Очень приятно познакомиться, господин Корнеплод, -- любезно забулькал Бульон...
-- Называйте меня просто Картофелем,-- скромно поправил собеседника Картофель.
-- Так вотъ, господин Картофель, вы, кажется, хотели что-то сказать?
-- Да, я насчет яичек... Хотел сказать, что не завидую им; какая у них одежда-то непрочная! Скорлупка-то,-- того и гляди,-- разобьется... Уф, как меня припекает!..-- захныкал Картофель...-- А вот у меня одежда прочная: моя кожица никогда не разорвется. Ее и называют мундиром. Когда меня подают на стол в этой кожице, то все радуются и громко приветствуют меня: "а, картофель в мундире!" Да, мой мундир крепко сшит.
-- Клак! клак!-- раздался в это время какой-то треск, и кожица Картофеля треснула по всем швам.
-- Вот тебе и раз!-- смеясь, воскликнул Петя;-- как-же вы хвастались, что ваше платье крепко сшито? Никогда не надо хвастаться!
Но Картофель не отвечал: он уже спекся.
Другия Картофелины переполошились. Подскочили,-- поглядели; ничего не поделаешь: кожица лопнула, значит готов печеный картофель,-- хоть сейчас на стол подавай.
-- Это у нас всегда так бывает,-- объяснили Картофелины Пете,-- от жары все расширяется, а от холода сжимается; здесь было очень жарко,-- вот наш товарищ и расширился, попросту потолстел; -- а платье-то осталось то-же,-- вот оно и лопнуло.
-- Ах, как вкусно!-- облизнулась Лидочка,-- ужасно люблю печеный картофель; жду не дождусь, когда его подадут к завтраку.
-- Странно, как это можно бояться жары и даже лопаться от нея!-- раздался чей-то громкий голос. Дети посмотрели по тому направлению, откуда он шел, и увидели большой кусок телятины, которая, неуклюже переворачиваясь с боку-на-бок, старалась сдвинуться с места.
-- Что это вы делаете?-- спросил Петя Телятину.
-- Хочу придвинуться немного поближе к огню...-- отвечала Телятина и, пыхтя, продолжала ворочаться.
-- Смотрите, вы можете обжечься, если придвинитесь слишком близко к огню,-- предупредил Петя.
-- Ничего... ничего... я огня не боюсь... чем жарче, тем лучше!-- и, сделав последнее усилие, Телятина пододвинулась к самому горячему месту плиты.
Петя осторожно подвинул ее назад.
-- Зачем вы это сделали? Кто вас просил!-- закричала Телятина.
-- Потому что я не желаю, чтоб вы обожглись,-- отвечал Петя.
-- Да поймите вы, голова с мозгами, что мне нужно зажариться, а иначе меня никто есть не станет,-- продолжала кричать Телятина,-- не могу-же я оставаться сырой! Вот когда я была теленком, паслась на лугу и щипала травку, тогда было-бы очень больно и неприятно зажариться живьем; а теперь я кусок мяса, который должен быть хорошо прожарен, чтоб люди могли меня есть за обедом.
И Телятина снова подвинулась къ огню.
-- Ай-ай-ай!-- раздался вдруг страшный вопль по всей кухне, и -- пф... пф... пф...-- поднялся чад от пригорелаго мяса.
-- Ай-ай-ай!-- кричала Телятина,-- я попала на самое горячее место плиты, вот у меня и пригорел один бок.
-- Я вас предупреждал...-- сказал Петя.-- Вот до чего доводит упрямство.
-- Ох-ох-ох, верно... да теперь уж поздно... Один бок у меня совсем черный,-- продолжала стонать Телятина, от которой шел такой чад, что все кастрюли стали морщиться и зажимать носы.
Как раз в это время в кухню вбежала Паша, возвратившаяся с солью из лавки.
-- Батюшки, что здесь такое? Откуда такой чад?!-- воскликнула она и с огорчением увидела, что телятина пригорела.
Всплеснула тут бедная кухарка руками: "вот что значит не во-время в лавку бегать!"
А Петю и Лидочку мама позвала завтракать, и дети радостно отправились в столовую, думая, какую вкусную яичницу и какой вкусный печеный картофель им сейчас подаст Паша.
-- Что-же здесь такое?
Что за страшный чад!
От огня жаркое
Отодвинь назад!
Мы -- грибы-грибочки...
В кухне сильный чад!
Жили мы в лесочке,
Где весь день цветочки
Льют свой аромат.
А теперь в сметане
Жарить нас хотят...
Душно нам, как в бане...
В кухне сильный чад!

Вдруг хором запели грибы и даже высунулись из кастрюльки, чтоб посмотреть, откуда идет такой чад. Правда, бедные грибы совсем не привыкли к такому жаркому воздуху кухни. Росли они в лесу, на вольной воле, в зеленой сырой травке, дышали ароматом цветов и лесных растений, а тут вдруг взяли их, отрезали им шапочки, свалили в кучу, вымыли, вычистили и полили сметаной... Бр... совсем неприятно!..
-- Да, в лесу лучше было,-- задумчиво сказал маленький толстый Подберезовик, который так назывался потому, что привык расти под березами.-- Большая там компания была, -- красные, белые грибы, масленки, опенки, у которых ножки тонки и всякие другие товарищи... Весело было...
-- А помнишь, как неподалеку от нас рос большой-большой мухомор в широкополой красной шляпке с белыми крапинками? Шляпка эта была в роде зонтика, так что в дождь под нее прятались маленькия стрекозы и бабочки, чтоб не замочить своих крылышек,-- сказал Красный Гриб.
-- Да, и все это уже прошло... Никогда больше не увидим мы своего милаго леса!-- вздохнули Грибы.-- Пришла маленькая девочка из соседней деревни, присела под деревом и вдруг увидела нас.-- Ай, сколько грибов!-- воскликнула она и стала собирать всех нас в свой передник. Полный передник набрала и отнесла свою добычу тетушке Марье, которая на рынке всякою зеленью торгует. Кухарка купила нас у тетушки Марьи и принесла сюда; вот таким-то путем мы и попали на кухню.
-- Да, жалко, жалко милаго зеленаго леса,-- грустно промолвил Подберезовик и печально пискнул. Паша подошла к кастрюльке и плотно прикрыла ее крышкой, чтоб грибы не высовывались.
-- Лежите смирно,-- сказала она,-- когда дойдет до вас очередь и станут вас жарить, тогда пищите, сколько хотите,-- и прихлопнула крышку.
Поневоле пришлось грибам замолчать.
В каменной чашке сидели три толстыя, большия Брюквы и, сложив ручки на животиках, вели мирный разговор.
Сквозь дырочку в крышке оне слышали жалобы грибов и очень удивлялись.
-- Не понимаю, отчего грибы так недовольны, что попали на кухню,-- разсуждала одна изъ Брюкв, удобно примостившись у стенки чашки и покуривая сигару; легкий дымок этой сигары подымался кверху и в виде пара выходил через крышку.-- Я, наоборот, очень довольна, что меня вырыли из земли и принесли сюда. В земле так сыро, темно и холодно, а в кухне светло, уютно и тепло. Да, вообще, я очень люблю жару, и если даже разведут сильный огонь в плите, то я только подрумянюсь и больше ничего.
-- Мы съ вами вполне согласны, -- в один голос решили две другия Брюквы.
-- А я так вовсе с вами не согласна,-- раздался тоненький голосок, и из кастрюльки показалась морковка, которую Паша бросила в бульон.
-- Это почему-же?-- спросила Брюква.
-- Потому что очень приятно лежать в грядке, точно в колыбельке; зароешься носом въ землю, хвостик с зеленью выставишь кверху и слушаеть, слушаешь -- как шелестят травки, как растут цветочки, как ползают разныя букашки и таракашки, и кажется, точно вокруг тебя поет какой-то невидимый хор, а сам стоишь в середине и машешь палочкой, в роде дирижера.
-- Ну, это все ваши фантазии,-- недовольно проворчала Брюква,-- ишь, что выдумала,-- пенье какое-то... хор...
-- Нет не фантазия!-- горячо воскликнула Морковка,-- нужно только любить и травку, и птичек, и цветы, и маленьких букашек -- всех надо любить, и тогда увидишь, что у них у всех своя жизнь, и научишься понимать, о чем шелестит травка, о чем шумят деревья... Так-то... А вы говорите: "фантазия"...
-- И повторяю: все это фантазии!-- сердито оборвала Брюква и, затянувшись сигарой, с недовольным видом уткнулась в угол.
-- Я с вами вполне согласна, милая Морковка,-- заявила большая пунцовая Свекла;-- впрочем, это понятно, что у нас с вами почти одне и те-же мысли: ведь мы с вами немножко сродни,-- что-то в роде двоюродных сестер.
Морковка очень любезно откликнулась:
-- Как-же... как-же... я знаю... мы даже похожи друг на друга; разница только в цвете: я красно-желтая, а вы -- пунцовая.
-- А знаете, откуда у меня такой прекрасный пунцовый цвет?-- улыбаясь, спросила Свекла.
-- Нет; разскажите,-- попросила Морковка.
-- Давно-давно,-- начала Свекла,-- существовало царство овощей; в этом царстве жили всякие виды зелени и овощей: огурцы, картофель, репа, свекла, морковь, грибы, лук,-- все это были отдельныя племена в царстве. Всем этим царством управлял добрый великан. В одних краях называли его Рюбецаль, в других -- Репосчет.
-- А когда-же жил на свете этот самый Репосчет?-- полюбопытствовала Морковь.
-- Этого я вам сказать не могу,-- ответила Свекла;-- весьма возможно, что его никогда даже и не существовало и все, что я вам дальше буду разсказывать, тоже, может быть, одна выдумка... Так вот, слушайте-же: добрый Рюбецаль-Репосчет ежегодно обходил свои владения, проверял свои овощи, считал, все-ли в целости, принимал от своих подданных всякие жалобы и заявления. В то время Свекла была не теперешняго пунцоваго цвета, а бледновато-желтоватаго, и поэтому она сама себе очень не нравилась. И страшно она завидовала грибам, которые казались Свекле очень красивыми в их разноцветных, бархатистых шапочках, на нежной, шелковистой подкладке. Вот однажды Свекла и обратилась к своему царю с просьбой:
-- Добрый Репосчет,-- сказала она,-- посмотри, как красивы грибы и какая я в сравнении с ними замухрышка. Не можешь-ли ты и меня одеть в какое-нибудь цветное красивое платьице?
-- Отчего-же -- ответил добрый Репосчет Свекле,-- мне не трудно исполнить твою просьбу. Носи с сегодняшняго дня пунцовое платье.-- И тут-же переменил Свекле одежду.
С тех пор и стала Свекла пунцовой.
-- Интересно; спасибо за разсказ,-- поблагодарила Свеклу Морковка.
Только что успели оне окончить свой разговор, как Паша протянула руку, взяла морковку и бросила ее в бульон, а свеклу начала резать на кусочки для салата.
После завтрака мама не пустила Петю и Лидочку на кухню. Обо всем, что там произошло, им уже потом разсказала Паша.
-- Тук-тук-тук,-- постучал кто-то в дверь кухни.
-- Войдите,-- сказала Паша.
В кухню вошла Дуня, маленькая дочка мельника.
-- Папа приказал вам кланяться и присылает рыбу, которую вы заказали ему еще на прошлой неделе,-- сказала девочка и вынула из банки с водой большую щуку и жирнаго налима; налим былъ еще живой, извивался и бил по воздуху хвостом с такой силой, что девочка с трудом удерживала его в руках.
-- Ах, какая чудная рыба!-- воскликнула Паша,-- молодец твой папа, что словил такого налима.
-- Это не папа словил, а я,-- улыбаясь ответила Дуня.
-- Ты?!
-- Да... Я уже большая, и папа позволяет мне самой ловить рыбу. Он целый день занят на мельнице; к нему крестьяне из деревни привозят в больших мешках рожь, чтоб он смолол ее в муку, из которой хлеб пекут. Я возьму себе удочку, сяду где-нибудь на бережку у реки и ловлю рыбу, а потом и продаю ее. Вот и налима этого, и щуку сегодня поймала.
-- Славная ты девочка,-- похвалила Паша дочку мельника,-- всего тебе семь лет, а ты уж своему папе помогаешь.
И взяв из рук Дуни рыбу, Паша положила на одно блюдо налима, на другое -- щуку.
-- Ох, тяжело, душно... Не могу я жить без воды!..-- застонала щука.
-- Отчего у вас слезы на глазах? О чем вы плачете?-- спросила ее Луковица, которая случайно очутилась около блюда, где лежала щука.
-- Отойдите, пожалуйста, отойдите... просила щука;-- у меня слезы навернулись на глаза от вашего запаха. Не привыкла я к запаху лука. У нас, в речке, где я родилась и жила, пахнет водорослями... Там так хорошо... свежо и прохладно... плавают всякия рыбы:-- сомы, стерляди, налимы, плотва, караси... Эх, пожадничала я, вот и попалась... Довольно было под водой всякой пищи, -- нет, подплыла поближе к берегу, вижу -- червячок извивается, я его... цап! и схватила,-- а он, оказывается, был насажен на крючёк от удочки... Ну, вот и готово... так меня и словили... Да, нехорошо быть жадной,-- закончила свой разсказ бедная Щука и, тихо вздохнув, замолкла.
-- Ну, кажется, скоро и весь обед готов!-- сказала себе Паша.-- Теперь только сладкое сделать -- торт с яблочной начинкой и вкусной подливкой -- можно и обед подавать.
-- Пф... пф... я здесь,-- откликнулось Яблоко. Посмотрела Паша в печку,-- а яблоко стоит себе там румяное, совсем испеченное.
-- Вот и отлично; яблоки спеклись,-- значит их сейчас можно растереть на начинку,-- и Паша протянула к яблоку руки.
-- Позвольте, я не желаю идти на начинку,-- закричало Яблоко и все покраснело с натуги,-- я попало сюда по недоразумению.
-- Как по недоразумению? Объяснись,-- говорит кухарка.
-- А вот я вам сейчас объясню. Росло я у вас в саду на яблоне, как раз у домика садовника, а ветка, на которой я висело, прямо смотрела к садовнику в окно. Вчера вечером садовник и говорит своему помощнику:-- ты будешь сегодня ночью дежурить в саду, так не забудь разбудить меня в четыре часа утра. Мне надо в город ехать.
-- Хорошо, разбужу,-- обещал помощник, а сам прислонился к дереву и заснул. Вижу я, что темнота уж проходит, месяц совсем бледным стал, близко значит утро, а помощник и не думает будить садовника. Дело плохо, проспит садовник,-- надо его разбудить! Сказано-сделано. Сорвалось я с ветки, да при падении -- стук!-- прямо и стукнуло в окошко садовника.
Выглянул садовник из окна:-- это кто здесь стучит? А, вероятно, помощник меня будит.-- Встал, оделся и вышел из дому, а я у двери лежу, и кот Мурлыка меня обнюхивает.
Увидел меня садовник, поднял и говорит:-- какое хорошее яблоко; надо его господам снести.-- Вот таким образом я и попало сюда на кухню. Выходит,-- в благодарность за то, что я разбудило садовника, он и отдал меня на съедение,-- закончило Яблоко.
-- На то ты и яблоко, чтобы тебя есть,-- ответила ему Паша и начала растирать его для начинки торта.
Торт удался Паше на славу!
Тесто нежное, легкое, в середине яблоки, а снаружи все изюминки, как глазки, втиснуты.
-- Ну, теперь только облить его сладкой подливкой и весь обед готов,-- сказала кухарка и стала из большого кувшина поливать торт.
-- Уй, как это неприятно,-- закричал Торт.-- Подождите, послушайте! Мне подливка в глаза попала... Какая она липкая!..
Но Паша не слушала и продолжала лить подливку.
Торт кричал и пищал. От его криков выскочили из своих кастрюлек морковки, картошки посмотреть, что такое происходит; а ложки, терки и ситечки, взявшись за руки, стали плясать вокруг торта и припевать:
Что за вкусный, сладкий торт!
Вышел прямо первый сорт:
Нежный, белый, точно сливки,
Вкусен он и без подливки,
А с подливкой можно весь
Без остатка скушать здесь!

Пока в кухне происходила эта кутерьма, в столовой накрыли к обеду столъ. Лидочка пришла и посмотрела, все ли в порядке. На столе белела скатерть с узорами. Стояли стеклянныя вазы с цветами и фруктами. Вечернее солнышко (- дворяне обедали и в 5, и в 8 вечера. – germiones_muzh.) ярко сверкало на рюмках, на грушах и яблоках, и все было так весело, точно и рюмки, и цветы, и фрукты в вазах улыбались солнышку.
-- Мама, а какия это особенныя маленькия вилочки лежат на столе?-- спросила Лидочка маму.
-- Этими вилочками нужно брать рыбу, Лидочка,-- ответила мама,-- рыбу никогда не едят ножом.
-- Обед готов!-- доложила горничная.
-- Ну, дети, садитесь за стол! Будем обедать!-- сказала мама, и все уселись: папа, мама, Петя, Лидочка и гувернантка.
И торжественно, одно за другим, стали появляться кушанья, приготовленныя Пашей: сначала бульон, затем жаркое с грибами и салатом из свеклы и, наконец, великолепный торт с сладкой подливкой.
Петя и Лидочка видели и знали, как и из чего эти кушанья приготовляются, и обедали с особенным аппетитом.
Скажем-же и мы им:
-- Кушайте на здоровье!

поединок - и останошной бой; названый брат и прекрасная добыча

…догнал Еруслон Лазаревичь, и ударил своего добраго коня Араша вещаго по окаракам, и выпередил князя Ивана, руского багатыря, и помолился: «Боже, Боже, Спас милостив! Дай мне, Господи, всякого человека убить (- сбить, свалить. Не убить досмерти. - germiones_muzh.) копьем, тупым концем!»
И оборотил Еруслон свое долгомерное копье тупым концем, и ударил князя Ивана, руского богатыря, долгомерным своим копьем, и вышиб его из седла вон; и Араш, его вещей конь, наступил на доспешное ожерельецо (- ворот кольчуги. На шею, чтоб супротивник хозяина не мог встать. – germiones_muzh.). И обратил Еруслон Лазаревичь свое копье долгомерное острым концем, и хощет его смерти предать.
И говорит ему князь Иван, руской багатырь: «Государь Еруслон Лазаревичь! Не дай смерти, дай живота! Прежь сего у нас брани не бывало, а и впредь не будет!» (- будтобы? Ну-ну… - germiones_muzh.)
И Еруслон Лазаревичь слазил з добра коня, и принимает его за правую руку, и целуетъ его во уста сахарныя, и называет его братом. И поехал Еруслон Лазаревичь ко белу шатру, ажно и брат его за ним. И припустили своих добрых коней к одному корму, и сами пошли в бел шатер, и учали пити, и ясти, и веселитися.
И как будут оба на-веселие, и говорит ему Еруслон Лазаревичь: «Брате, князь Иван, руской багатырь! Ехал я в чисте поле, и наехал я две рати побитыя лежат, и кто их побивал?» И говорит князь Иван, руской багатырь: «Та рать-сила побитая Феодула-царя, змия, и побивал яз. А доступаю у него яз прекрасныя царевны Кондурии Феодуловны, и хощу ея за себя взять; а сказывают, что ея краше на свете нет; и взавтра у меня будет останошной (- последний. – germiones_muzh.) бой. И ты, Еруслон Лазаревичь, встань в сокровенном месте, и посмотри моей храбрости». И потешався, легли спать.
И поутру, встав рано, князь Иван, руской багатырь, оседлав своего добраго коня и поехал в чистое поле, а Еруслон Лазаревичь пошел пеш и въстал в сокровенном месте, и учал смотрить; и как приедет на князя Ивана, руского богатыря, Феодул-царя, змия, конных и вооруженных отроков 30 000, по морю и по брегу.
И не ясен сокол напущаетца на гуси-на лебеди, напущается Иван, руской богатырь, на рать Феодула-царя, змия, и побил, и присек, и конем притоптал 20 000, и самого Феодула-царя, змия, убил, и которые остались — люди малыя и старыя, и некому против Ивана, руского багатыря, битись. И взял князь Иван, руской багатырь, прекрасную царевну Кондурию Феодуловну, и повел ея к своему шатру, а достальная сила Феодула-царя, змия, воротилась к своему царству.
И привел князь Иван, руской багатырь, в бел шатер Кондурию Феодуловну; а Еруслон Лазаревичь за ним тут же пришел в шатер; и учали пити и ясти, и веселитися. И лег опочевать с нею Иван, руской багатырь, а Еруслон из шатра вон вышел…

СКАЗАНИЕ И ПОХОЖДЕНИЕ О ХРАБРОСТИ, О МЛАДОСТИ, И ДО СТАРОСТИ ЕГО БЫТИЯ, МЛАДАГО ЮНОШЫ И ПРЕКРАСНАГО РУССКОГО БАГАТЫРЯ, ЗЕЛО ПОСЛУШАТИ ДИВНО, ЕРУСЛОНА ЛАЗАРЕВИЧА

ФЕДОР ЧЕРЕПАНОВ (беженец из Восточного Казахстана, командир приднестровской минометной батареи)

***

Сядем мы на солнышке
На весеннем брёвнышке,
Посидим погреемся,
Погорюем, брат.
Подкрепимся корочкой,
Подымим махорочкой,
Может, жизнь направится
На весёлый лад.

Прогулял я молодость —
Прошвырял не золото —
В поле из-за пазухи
Выпускал я птиц.
Эх, одна хорошая
В небеса подброшена —
Больше не воротится.
Пусть себе летит.

Улетела милая,
Птица быстрокрылая,
Ветром поразвеяло
Даже млечный дым.
Догорай ты, зарево!
Жаль вот слов раздаренных.
Как нам жить да стариться?
И сидим молчим.

Так с душой беседую,
На себя лишь сетую,
Долог день до вечера,
Ночь, как смерть, длинна.
А во сне всё страшные
Схватки рукопашные,
И бежать бы, грешному,
Да кругом война.

Посижу на брёвнышке,
Жизни чуть на донышке...
Выйду в поле вешнее,
Встану у межи.
Нет ни слов, ни голоса...
Ветер гладит волосы.
Пташки строят гнёздышки.
Жить бы так и жить.