July 16th, 2020

ЯНАКУНА. - XXII серия

когда сострадательная соседка по вагону спросила, не мать ли она так горько оплакивает, Вайра утвердительно кивнула. Только узнав о смерти Састрепанчу, она поняла, что добрая чола стала ей ближе и дороже родной матери. Самым счастливым временем ее жизни были дни, которые она провела в чистом домике доньи Альтаграсии. После смерти отца смерть Састрепанчу была для нее самой тяжелой утратой. «Хорошие люди всегда рано умирают... Умер отец, умерла Састрепанчу... А вот донья Элота, наверно, никогда не умрет...» — думала Вайра, вытирая слезы ладонью. Женщина, сидевшая напротив Вайры, участливо спросила, куда она едет.
- В город, работать, — ответила Вайра.
- А ты была когда-нибудь в городе? - продолжала расспрашивать женщина.
- Нет, никогда.
Тогда женщины, соседки Вайры, стали наперебой рассказывать про город.
Вагон был полон. Здесь сидели индианки с грудными детьми на руках и индейцы, одетые в плохо сшитые грубошерстные пиджаки, и хорошенькие чолиты, и дородные чолы в пестрых юбках и больших белых шляпах. Были здесь и старики, и подростки, и шумная молодежь. Все громко смеялись и разговаривали. Когда поезд останавливался, его окружали разносчики, они протягивали в окна вагонов стаканы с чичей и завернутую в бумагу еду. Стаканы быстро опорожнялись, широкие рты жадно пережевывали пищу, в вагоне становилось все оживленнее, чаще раздавались взрывы хохота...
- Подъезжаем к городу, — сказала женщина, кормившая грудью ребенка.
Вайра с любопытством смотрела в окно. Никогда она не видела такого множества красных черепичных крыш, среди которых высоко поднимались колокольни бесчисленных церквей и зеленые кроны деревьев. И хотя город был еще далеко, уже чувствовался запах дыма.
Вайра вышла из вокзала вместе с толпой приехавших. Смеркалось. Люди, толкая друг друга, шли по тротуару. Вайра двигалась вместе со всеми, будто знала дорогу, будто эти люди должны были привести ее туда, где она сможет найти пристанище. Но толпа понемногу редела, и вот, когда Вайра была уже далеко от вокзала, рядом с ней осталось всего несколько человек, сгибавшихся под тяжестью своих узлов. С наступлением темноты ею овладела тревожная неуверенность, постепенно сменившаяся страхом. Лица встречных людей были неприветливы, два раза ее чуть не сшибли с ног. Вайра вышла на большую улицу, по которой взад и вперед, пронзительно гудя, летели автомобили, а вдоль тротуаров ярче звезд горели фонари. От шума и ослепительного света у Вайры закружилась голова, девушка присела на ступеньку какого-то подъезда. В ушах шумело, перед глазами кружились желтые пятна маленьких солнц, освещавших город. Вайра опустила голову, ей стало дурно:
- Что с тобой, девушка? — спросил женский голос на кечуа.
Вайра испуганно открыла глаза и увидела склонившуюся к ней полную чолу с круглым, сильно напудренным лицом. Ее волосы были заплетены в две толстые косы, доходившие до колен, а в ушах висели тяжелые серьги. Вайра со страхом смотрела на чолу, не зная, что последует за ее вопросом.
- Бедняжка... Ты, наверное, не здешняя?
Вайра от волнения не могла ответить.
- Если тебе негде остановиться, идем ко мне, — продолжала чола. — Я живу одна. Пойдем.
Вайра вспомнила Састрепанчу, эта чудесная женщина когда-то обратилась к ней с подобными словами. Может быть, полная чола такая же добрая и отзывчивая. Вайра встала и быстро пошла за незнакомкой. Мимо них по-прежнему сновали автомобили, по мостовой стучали повозки, запряженные лошадьми. Прохожие толпились на тротуарах, было тесно, как в церкви на воскресной мессе. Вайра совсем не таким представляла себе город, она слышала о нем много рассказов дома и в поезде. А падресито, он так нахваливал город, по его словам выходило, что это рай. И девушка думала, что в городе летают ангелы. Но сейчас ей стало страшно. Как здесь шумно! В полях было так тихо...
Они вошли в узенькую улочку; чола остановилась у двери какого-то дома, среди необъятных складок своей юбки она нащупала вязаную шерстяную сумочку и вытащила, оттуда ключ. Ключ со скрипом повернулся в ржавом замке, и дверь открылась.
Они очутились в лавке чолы. В нос ударил устоявшийся тяжелый запах печеного хлеба, табака и керосина. Хозяйка зажгла парафиновую свечу, и Вайра смогла рассмотреть комнату. Лавочку перегораживал прилавок с витриной, где были выставлены сигареты, пачки чая, хлеб, шоколад, консервы и другие товары. За прилавком высилась широкая деревянная кровать, покрытая байковым одеялом, у изголовья стоял стул с плетеным сиденьем. Около двери виднелся глиняный очаг, а рядом с ним миски, кувшины, чугуны и небольшая ступка, в которой толкли перец. Кроме того, в комнате был еще стол, сколоченный из нетесаных досок, а на стене висели яркие юбки и шаль. В углу чернел обитый кожей кустарный сундук — такие в прежние времена изготовляли в Санта-Крусе.
Чола предложила Вайре сесть. Вайра послушалась, доверчиво разглядывая свою новую знакомую. Она не была похожа на Састрёпанчу, но беседовала с Вайрой ласковым голосом, в котором слышалось искреннее сочувствие. Она говорила на кечуа так же чисто, как мать Вайры, и девушке это очень понравилось. Разговаривая, хозяйка открыла витрину, достала большую, вкусно пахнувшую булку, кусок развесного шоколада и несколько карамелек. Пока Вайра наслаждалась этими лаком¬ствами, чола, сидя по-индейски на кровати, расспрашивала ее. Женщина казалась такой бесхитростной, простодушной и доброй, что Вайра рассказала о себе все. Когда она упомянула о подарках священника, чола захотела их посмотреть. Вайра достала из-за пазухи узёлок и охотно показала свои драгоценности. Чола пришла в восторг и от цепочки из чистого золота, на которой висел медальон с крохотным бриллиантиком и от жемчужных серег, жемчуг был совсем как настоящий. Заметив, что чола залюбовалась безделушками, Вайра, повинуясь какому-то странному порыву, сказала:
- Спрячьте их куда-нибудь, сеньора. Мне они сейчас не нужны. Когда понадобятся, тогда отдадите. Спрячьте, пожалуйста, и мои деньги. А то как бы я их не потеряла...
Чола спрятала драгоценности и деньги Вайры в сундук, после чего ее интерес к рассказам девушки сразу погас. Она зевнула и проговорила:
- Уже совсем поздно. Пора спать.
Сняв с кровати байковое одеяло, чола выбрала несколько бараньих шкур и подала их гостье, указав угол, где можно было стелиться. Потом она достала из-под кровати узел с грязным бельем, завязанный в большую шаль, и, выпростав ее, дала Вайре вместо одеяла. Они улеглись, и женщина погасила свечу.
Вайре очень хотелось спать, постель из бараньих шкур казалась ей мягкой, как пух. Но не успела она закрыть глаза, как ее укусило какое-то насекомое. Она почесалась. Но укусы следовали один за другим. Еще, потом, еще. Заснуть было невозможно. Сначала она решила, что кусаются блохи. Но вскоре поняла, что это не они. Блохи кусаются не так, она это хораошо знала, они кусали ее и в родительской хижине и в доме священника, к тому же, если лежать тихо, блохи быстро успокаивались, а здешние насекомые были гораздо злее. Они не кусали, они жгли. (- это клопы. - germiones_muzh.)
Вдруг в дверь лавочки постучали, Женщина, казалось, только и ждала этого. Босиком на цыпочках, побежала она открывать.
- Разговаривай тише, — шепнула она. — У меня спит одна девушка.
Вайра ничего не видела в темноте, но по шагам догадалась, что вошел мужчина. Она услышала, как он ощупью пробрался, к кровати. Стукнул об пол сперва один, потом другой ботинок; совсем так же, бывало, раздевался дон Энкарно. Затем послышался шорох одежды. Кровать заскрипела: мужчина лег. Они зашептались. Чола говорила на кечуа, а мужчина по-испански, но оба понимали друг друга, и Вайра понимала обоих, хотя укусы насекомых мешали ей следить за разговором.
— Ты уже давно не даешь мне ни реала, — жаловалась чола.
- Не понимаю чего тебе надо. Ведь я плачу за помещение,
- И считаешь, что этого достаточно женщине? Может, ты думаешь, что я питаюсь воздухом?
- Ты же знаешь, как мало я зарабатываю...
- А я тут при чем? За те гроши, что ты платишь, ты слишком многого хочешь. Приходишь каждую ночь и мучаешь меня до утра. Совсем спать не даешь...
— Скоро я получу прибавку. Тогда буду приносить побольше.
—— Это я уже слышала. Надоело! Хватит! Хочешь спать со мной, доставай деньги, как делают все мужчины.
- Где же, любовь моя, я их достану. Хочешь, чтобы я начал воровать, что ли?
- Если нет денег, не лезь ко мне каждую ночь...
Они еще долго шептались. Вайра старалась лежать неподвижно, чтобы не мешать им, но это давалось ей нелегко. Все тело чесалось: то шея, то спина, то ноги; то плечи, опять спина, руки, снова шея. Неожиданно ее пальцы схватили разбухшее мягкое насекомое. Отвратительно запахло. Наверное, клоп. Ни в селении, ни у хозяев клопов не было, Вайра знала о них понаслышке. Оказывается, в городе масса клопов. Ничего себе рай! Вайра мучилась, пока не заснула. Утренний свет пробивался сквозь дверные щели, когда та открыла глаза. Чола уже не спала. Oнa была одна. Мужчина исчез. Чола стояла на коленях в своей кровати и, сложив руки, шептала молитвы так же громко, как ночью переругивалась с любовником. Черные волосы женщины рассыпались по плечам, смуглые ноги виднелись из-под рубашки. Лицо ее было спокойно и безмятежно. После того как чола кончила молиться, они умылись и убрали комнату. Позавтракали черствой булкой с конфетами и запили водой. Потом чола отпустила немногочисленных покупателей, заперла лавку на ключ и они пошли гулять. Все было бы хорошо, если бы чола давала побольше есть. Они бродили по улицам, побывали на главной площади. Город очаровал Вайру. Такой красоты она еще не видела. Повсюду виднелись густые сады, и каждый, кто хотел, мог заходить в них. Огромные деревья отбрасывали прохладную тень, на клумбах росли красивые цветы, а на площадях били фонтаны. К вечеру зажглись фонари, но голова у Вайры больше не кружилась и автомобили уже не казались страшными. Откуда-то издалека доносилась чудесная музыка. А какие дома! И главное, никто тебя не знает, ни одного знакомого лица. Мужчины и женщины шли ей навстречу, почти все были хорошо одеты. Она видела красивых и безобразных, молодых и старых, толстых и худых, но ни одного знакомого. Как странно! Вайре даже захотелось встретить кого-нибудь из односельчан, чтобы услышать радостные слова: «Здравствуй, имилья. А я тебя знаю, ты из нашего селения...» Но никто к ней не подходил. Они сели на скамейку и долго сидели, рассматривали прохожих, их костюмы, слушали разговоры. Вайра была очень довольна.
Вернувшись домой, они опять поболтали. Вайра закончила свою историю, она ничего не утаила от новой подруги, даже своих отношений со священником. Потом чола рассказала о себе. Мать ее была кухаркой в богатой семье. Сын хозяев, как это часто случается, обольстил девушку, у нее родилась дочь, и бедняжку выгнали из дома. Потом мать чолы нанялась к пожилому холостяку, и тут на свет появился мальчик. Она служила еще в трех домах и родила троих сыновей. (-о, ......! - germiones_muzh.) Старшая дочь, которую она наперекор судьбе назвала Фортунатой, росла на кухне среди мисок и кастрюль и присматривала за братишками. К девяти годам девочка стала опытной нянькой, и мать отдала ее в услужение к одному вдовцу, у которого после смерти жены осталось трое маленьких детей, младшему не исполнилось и года. Мать надеялась, что у вдовца Фортунате будет легче, но хозяин оказался не из богатых: кормил плохо, а работать заставлял, как взрослую. Бедная девочка не знала отдыха ни днем ни ночью. К счастью, вдовец скоро женился и отправил ее домой. Не успела она отдохнуть около братишек, как мать нашла ей другое место. Детей у новых хозяев было больше, чем дома, зато кормили хорошо.
Так Фортуната подрастала в няньках, пока судьба не заставила ее переменить профессию. Однажды хозяйка застала мужа в тот момент, когда он отнюдь не безуспешно заигрывал с девушкой. Хозяйка, естественно, выгнала Фортунату, и ей пришлось пойти в кухарки. В общем жилось неплохо, но, когда ей исполнилось пятнадцать лет, ее новая хозяйка тоже начала преследовать ее. Увядающая жена была до сумасшествия ревнива, и несчастный муж не мог даже смотреть на других женщин. Часто вспыхивали бурные ссоры между супругами. Молоденькая служанка была для хозяйки постоянным источником беспокойства. Она то и дело приставала к ней с упреками: «Вчера ты оставалась наедине с ним, смотри, я все знаю», или «По-моему, сегодня он ущипнул тебя», или «Что ты так смотришь на него?» В конце концов вечные намеки и подозрения привели к тому, что юная чолита действительно стала бредить своим хозяином. Сначала она думала о нем со страхом, потом с интересом, потом почувствовала к нему жалость, как к товарищу по несчастью. Хозяйка частенько пускала в ход кулаки, обрушивая свою ярость не только на молоденькую Фортунату, но и на пожилого мужа. Между жертвами ее ревности возникли молчаливая солидарность и сочувствие: оба они несли наказание за проступки, которых не совершали...
Как-то хозяйка Фортунаты заболела, и ее положили в больницу. Кроме забот до кухне, на девушку легли еще и заботы о детях. Хозяин по вечерам помогал ей.
Однажды, когда они укладывали детей спать, их глаза встретились. Уложив детей, она вышла из спальни и направилась к себе, но услышала, что хозяин тихонько идет за ней. Она испугалась, сама не зная чего, и, оглянувшись, застенчиво спросила:
- Зачем вы идете за мной, сеньор?
- Потому что жены нет дома.
Она, убежала в свою комнату, разделась и легла в постель. Но сон не шел. Голова пылала от тревожных неотвязных мыслей, хозяин целиком завладел ее воображением, она и боялась его и желала. Вдруг скрипнула дверь, и он появился на пороге. Сначала девушка отчаянно сопротивлялась, но скоро силы ее иссякли...
Когда хозяйка вернулась из больницы, все пошло по-старому. Бедная женщина избавилась от болезни, но не от ревности. Однако едва она засыпала, как муж неслышно прокрадывался в комнату кухарки... Вскоре обнаружились первые признаки беременности хорошо знакомые Фортунате из детских наблюдений за матерью. Раньше, чем ее состояние стало заметным, чолита исчезла из дома: ушла на рынок и не вернулась. Она поступила к другим хозяевам в отдаленный квартал. Потом настало время родов, а с ним и новые трудности в жизни Фортунаты. Никто не хотел брать служанку с грудным ребенком. Это были тяжелые дни. Мать пускала девушку к себе только поздно ночью, когда хозяева уже спали, и выпроваживала до рассвета. Она давала Фортунате немного поесть и уступала половину постели. Через два месяца ребенок умер, и тогда чолита сразу нашла работу...
- А того сеньора, что был отцом твоего ребенка, ты больше не встречала? — спросила Вайра.
- И не один раз, только он делал вид, что не узнает меня.
- А кто же ночью приходил к тебе?
- Так, один кхарачупа (- парень из богатой семьи. - germiones_muzh.). У него совсем нет совести. Наобещал мне золотые горы, сманил с работы и уговорил заняться торговлей, а денег почти не дает, только-только хватает заплатить за комнату.
- Почему же ты не бросишь его и не пойдешь работать?
- Хочется хоть немного пожить на воле. Уж очень надоело скитаться по чужим домам, нюхать кухонный чад и терпеть грубости этих кхапахкуна (- чиновников, господ. - germiones_muzh.).
На другой день подруги встали поздно. Чола была в чудесном настроении. Весь день она провела с Вайрой, подробно рассказала о том, как познакомилась со своим теперешним любовником. Ночью он обещал принести денег. В ожидании его хозяйка и гостья проболтали допоздна и, уже лежа в постелях и потушив свет, никак не могли наговориться. Вайра заранее решила, что как только раздастся стук, она притворится, что крепко спит. Но никто не шел, и Вайра, которую клопы беспокоили меньше, чём в первую ночь, незаметно заснула.
Утром чола встала злая, как голодная пума. Ее дружок так и не появился. Она еле дождалась, когда на ближайшей церкви часы пробили девять, и отправилась в контору, где работал бесстыжий обманщик, чтобы устроить ему скандал. Уж что-что, а это она умела; она могла такое поднять, что вся контора переполошится. Она как следует осрамит негодяя и задаст ему такую трепку, что он век помнить будет. Он еще узнает, этот жадюга, с кем имеет дело. Он думает, что может обмануть ее, Фортунату Мараньон, дочь Эспиридона Мараньона!.. Посмотрим! Преисполненная решимости и не скупясь на самые сочные выражения, Фортуната удалилась. Вернулась она через час; но настроение ее резко изменилось.
- Ну что, задала ему трепку? — не утерпев, спросила Вайра…

ХЕСУС ЛАРА (1898 – 1980. боливиец, индеец кечуа)

ПЯТНАДЦАТЬ РАДОСТЕЙ БРАКА (в XV веке. Французское фабльо)

РАДОСТЬ ПЕРВАЯ
первая радость брака в том заключается, что молодой человек достиг расцвета дней своих; он и свеж, и здоров, и весел — только ему и заботы, что наряжаться, складывать канцоны да распевать их, заглядываться на красавиц да выискивать, какая из них поласковей, какая полюбезнее слово ему скажет про его обличье, а до прочего и дела нет; невдомек ему, откуда сие благоденствие, оттого что за него думают пока его отец и мать либо другие родственники и доставляют ему все, что надобно. Но не век же пребывать ему в играх да забавах — приедаются и они, и тогда обращает он взор к женатым людям, кои давно уже в брачные сети попались и, как ему кажется, сей жизнью весьма довольны, имея подле себя жену, красивую, богато убранную и собою видную, а уборы ей куплены не мужем, но, как его уверили, это родители ее купили их ей на свои деньги. Вот и давай наш молодец присматривать да подыскивать себе невесту и кончает тем, что, попавши в брачные сети, женится; только не дай Бог, коли подобрал он себе жену наспех, ибо множество напастей и бед обретет в эдаком браке, недаром же сказано: поспешишь — людей насмешишь.
Итак, вот и оженили беднягу, хотя он еще вдоволь не наплясался и не накрасовался, и не все еще шелковые кошельки красоткам раздарил, и не все любезности от них выслушал. Он и в первое время после свадьбы никак не остановится играть и веселиться, не ища забот, да уж заботы сами его нашли. И вот конец веселью — надобно жену лелеять и устраивать как должно. Может статься, жена его добросердечна и нрава незлого, но вот однажды довелось ей повстречать на празднике многих дам купеческого либо другого какого сословия, и все они были пышно разодеты по новой моде, — тут-то и взошло ей в голову, что по ее происхождению и состоянию ее родителей подобало бы и ей наряжаться не хуже других. И вот она, не будь проста, выжидает места и часа, дабы поговорить о том с мужем, а способнее всего толковать о сем предмете там, где мужья наиподатливее и более всего склонны к соглашению: то есть в постели, где супруг надеется на кое-какие удовольствия, полагая, что и жене его более желать нечего. Ан нет, вот тут-то дама и приступает к своему делу. «Оставьте меня, дружочек, — говорит она, — нынче я в большой печали». — «Душенька, да отчего же бы это?» — «А оттого, что нечему радоваться, — вздыхает жена, — только напрасно я и разговор завела, ведь вам мои речи — звук пустой!» — «Да что вы, душенька моя, к чему вы эдакое говорите!» — «Ах, боже мой, сударь, видно, ни к чему; да и поделись я с вами, что толку, — вы и внимания на мои слова не обратите либо еще подумаете, будто у меня худое на уме». — «Ну уж теперь-то я непременно должен все узнать!» Тогда она говорит: «Будь по-вашему, друг мой, скажу, коли вы так ко мне приступились. Помните ли, намедни заставили вы меня пойти на праздник, хоть и не по душе мне праздники эти, но когда я, так уж и быть, туда явилась, то, поверьте, не нашлось женщины (хотя бы и самого низкого сословия), что была бы одета хуже меня. Не хочу хвастаться, но я, слава тебе Господи, не последнего рода среди тамошних дам и купчих, да и знатностью не обижена. Чем-чем, а этим я вас не посрамила, но вот что касается прочего, так тут уж натерпелась я стыда за вас перед всеми знакомыми нашими». — «Ох, душенька, — говорит он, — да что же это за прочее такое?» — «Господи боже мой, да неужто не видели вы всех этих дам, что знатных, что незнатных: на этой был наряд из эскарлата (- яркокрасное тонкое сукно, обычно английское. – germiones_muzh.), на той — из малина (- кружевная ткань из Малина-Мехельна, Брабант. – germiones_muzh.), а третья щеголяла в платье зеленого бархату с длинными рукавами и меховой оторочкою, а к платью накидка у ней красного и зеленого сукна, да такая длинная, чуть не до пят. И все как есть сшито по самой новой моде. А я-то заявилась в моем предсвадебном платьишке, и все-то оно истрепано и молью потрачено, ведь мне его сшили в бытность мою в девицах, а много ли с тех пор я радости видела? Одни лишь беды да напасти, от коих вся-то я истаяла, так что меня, верно, сочли матерью той, кому прихожусь я дочерью. Я прямо со стыда сгорала, красуясь в эдаком тряпье промеж них, да и было чего устыдиться, хоть сквозь землю провались! Обиднее же всего то, что такая-то дама и жена такого-то во всеуслышанье объявили, что грешно мне ходить такой замарашкою, и громко насмехались надо мною, а что я их речи слышу, им и горя мало». — «Ах, душенька, — отвечает бедняга-муж, — я вам на это вот что скажу: вам ли не знать, душа моя, что, когда мы с вами поселились своим домом, у нас нитки своей не было, и пришлось обзаводиться кроватями да скамьями, креслами да ларями и несчетным другим скарбом для спальни и прочих комнат, куда и утекли все наши денежки. А потом купили мы пару волов для нашего испольщика [- работник за половину урожая. - germiones_muzh.] (в такой-то местности). А еще обрушилась намедни крыша на нашем гумне и надобно его покрыть без промедления. Да к тому же пришлось мне затевать тяжбу за вашу землю, от которой нам никакого дохода, — словом, нет теперь у нас денег или же есть самая малая толика, а расходов выше головы!» — «Ах, вот как вы заговорили, сударь мой! Так я и знала, что вы, в отговорку, не преминете попрекнуть меня моим приданым!» И она, повернув мужу спину, говорит: «Оставьте же меня, ради бога, в покое, и больше вы от меня ни словечка не услышите». — «Ой, лихо мне, — печалится простак, — что ж это вы ни с того ни с сего разгневались!» — «Да чем же, сударь, я-то виновата, что земля моя доходу не приносит, мое ли это дело? Вам, небось, ведомо, что за меня сватались тот-то и тот-то и еще десятка два других — уж эти меня и без приданого взяли бы, да я никого не хотела, кроме вас, очень вы мне приглянулись, а сколько горя причинила я этим почтенному отцу моему! Ну да теперь-то я за свое своеволие сторицей расплачиваюсь, ибо нет меня несчастней на свете. Сами скажите, сударь мой, пристало ли женщине моего сословия жить так, как я живу?! (О других сословиях я уж и не говорю!) Клянусь Святым Иоанном, нынче служанки — и те ходят в платьях много богаче моего воскресного. (- их могли спонсировать любовники. Но при тогдашнем уровне контрацепции это плохо заканчивалось. – germiones_muzh.) Ох, не знаю, зачем это иные добрые люди умирают, а я живу да маюсь на белом свете, — пусть бы Господь прибрал меня поскорее, по крайней мере, не пришлось бы вам меня кормить и терпеть от меня всяческое неудовольствие!» — «Ах ты господи, душенька моя, — молит ее муж, — да не говорите вы так, не терзайте моего сердца, ведь я на все для вас готов! Вы только потерпите некоторое время, а теперь повернитесь ко мне, я вас приласкаю!» — «Боже сохрани, и не подумаю, до того ли мне сейчас! И дай господи, чтобы вы о ласках помышляли не более моего и никогда ко мне не прикасались!» — «Ах, вот вы как», — говорит он. «Да уж так!» — отвечает жена. Тогда, желая испытать ее, спрашивает муж: «Верно, коли я умру, вы тотчас же за другого выйдете?» — «Сохрани Бог! — вскрикивает жена, — за вас-то я выходила по любви, и никогда больше ни один мужчина не похвалится тем, что целовал меня; да знай я, что мне суждено вас пережить, я бы на себя руки наложила, чтобы умереть первой!» И в слезы. Так вот причитает в голос молодая притворщица, хотя в мыслях-то у ней совсем обратное, а супруг никак не поймет, смеяться ему или плакать: ему и лестно, что его любимая жена столь целомудренна и об измене не помышляет, ему и жалко ее донельзя оттого, что она опечалена, и не будет ему покоя, пока он не утешит и не развеселит ее. Но она, твердо положив добиться своего, то есть желанного платья, все безутешна. И для того, встав поутру чуть свет, ходит весь день, как в воду опущенная, и слова путного от нее не добьешься.
А как наступит следующая ночь и она ляжет спать, муж ее, по простоте душевной, все будет приглядываться, заснула ли она и хорошо ли укрыта. И если нет, то заботливо укроет ее потеплее. Тут она притворно вздрогнет, и простодушный супруг спросит ее: «Вы не спите, душенька?» А она в ответ: «До сна ли мне!» — «Ну что, вы утешились ли?» — «Утешилась?! А о чем мне горевать? У меня, слава богу, всего довольно, чего же мне еще!» — «Клянусь богом, душенька моя, будет у вас все, что вам угодно, уж я постараюсь, чтобы на свадьбе у кузины моей вы были наряднее всех дам». — «Ну нет, я больше в гости ни ногой!» — «Ах, прошу вас, голубушка, сделайте такое одолжение, пойдемте на свадьбу, а все, что требуется из нарядов, я вам доставлю». — «Да разве я у вас просила? — говорит она. — Нет, ничегошеньки мне не надобно, я из дома-то теперь никуда, кроме как в церковь, не выйду, а что я вам то слово сказала, так тому причиною мои знакомые, что застыдили меня вконец, — уж мне одна кумушка донесла, как они обо мне судачили». И снова давай муж ломать голову надо всеми этими делами: в доме ни лечь, ни сесть не на что, а платье встанет ему в пятьдесят или шестьдесят экю золотом, денег же, хоть тресни, взять неоткуда, а взять-то надо, ибо жена — достойная и добрая женщина, которую Господь Бог, хвала ему, дал мужу на радость, И так ворочается он всю ночь с боку на бок и глаз не смыкает, прикидывая, где бы раздобыть ему денег. А хитрая дама тем временем посмеивается себе потихоньку в подушку.
Утром встает простак-муж, измученный бессонницею и заботами, и, выйдя из дому, покупает сукно и бархат на платье — в кредит, на долговое обязательство либо занимает денег в обмен на десять-двадцать ливров ренты, либо закладывает какую-нибудь золотую или серебряную драгоценность, доставшуюся ему от родителей. И, купив, возвращается к жене со всем добром, что она у него выпросила, а та притворяется, будто и не рада вовсе, и вслух проклинает тех, кто завел всю эту моду на роскошные наряды, потом же, видя, что дело сделано и сукно с бархатом у нее в руках, заводит такие речи: «Ах, друг мой, не попрекайте меня тем, что вынудила я вас потратиться на дорогое сукно и рытый (- с ворсом. – germiones_muzh.) бархат, ведь самое красивое платье не в радость, если в нем зябнешь». Но слова словами, а платье тем временем уже шьется, а к нему пояс (- обычно плетеный, с пряжкой и люверсами. – germiones_muzh.) и накидка, и во всех этих уборах дама станет щеголять напропалую и в церкви, и на празднествах.
Тем временем подступает срок платить долги, а у бедняги-мужа ни гроша в кармане. Кредиторы тут как тут — они описывают у него дом, а самого тащат в суд, и вот на глазах у жены пропадает и супруг, и заложенные золотые вещи, на которые было куплено ей платье. Мужа, осудив, засаживают в тюрьму, а нашу даму выселяют из дома в трактир (- онже и постоялый двор. – germiones_muzh.). И один только Бог знает, каково сладко приходится мужу, когда его половина, вопя и причитая, является к нему в каталажку с жалобами: «Будь проклят день, когда я родилась! Ах, почему не умерла я сразу после рождения! Увы мне! Случалось ли когда женщине столь высокого происхождения и благородного воспитания нести такой позор! Горе мне! Сколько я трудов положила на хозяйство, как усердно дом вела, и вот все, что мною накоплено и нажито, идет прахом! Отчего не выбрала я мужа среди двадцати других женихов, — вот и жила бы теперь, поживала в богатстве да в почете, как и их жены! Бедная я, горемычная, хоть бы смерть обо мне вспомнила!» Так голосит жена и не поминает при этом ни о платьях, ни об украшениях, коих добивалась, хотя куда приличней ей было бы сидеть в то время дома да приглядывать за хозяйством. (- автор фаблио, неизвестный, как сам признается клирик: духовное лицо. - В католической церкви не женятся. Он умалчивает, что женщина непростолюдинка в то время неработала и сидела дома, общественной жизни незнала. Оставались только наряды да кумушкины разговоры. Ей нетрудно было так попасть и подставить мужа. – germiones_muzh.) Все свои напасти сваливает она на горемыку-мужа, который ни сном ни духом в них не повинен. А он, простая душа, как раз себя во всем и винит. Невозможно описать, как терзается бедняк, как грызет себя, как не спит, не ест, а только и помышляет о том, как бы утешить любимую жену в ее горестях. А той все кажется, что он легко отделался, — будь ее воля, она бы ему еще добавила. Так влачит он свои дни в несчастии и вряд ли когда поправит свои дела — известно ведь: пришла беда, отворяй ворота. Вот как попадаются простаки в брачные сети, не ведая о том, что их там ждет, а кто еще не попался, рано или поздно тем же кончит: загубит в браке свою жизнь и в горестях окончит свои дни...

сказка каранга (Зимбабве, Мозамбик)

МАНГВАНДА ВЫЗЫВАЮЩИЙ ДОЖДЬ
Мангванда был единственным сыном в доме своей матери и своего отца. Родители умерли, прежде чем Мангванда вырос, и он остался сиротой. Его отец был жрецом дождя (- имя героя – от глагола со значением: «дрожать». О заклинателях дождя банту говорят, что они содрогаются. – germiones_muzh.). А теперь у маленького мальчика Мангванды не стало никого, кто бы приютил его. Он ушел из дому, бродил, пока не пришел в одну деревню. Там он оставался долго-долго, пока не вырос. Потом он вместе с другими отправился пасти скот. Когда прошел год, те, другие, не захотели пасти вместе с ним и сказали:
- Давай пасти по очереди.
Как-то целый год у них не было воды, но урожай собрали. У них не было воды, чтобы сварить пищу. Они готовили на моче скота. Когда пастухи приходили с коровами на пастбище, они оставляли их, а вечером доили. И Мангванда пошел пасти коров, когда наступил его черед. Когда коров пасли другие пастухи, скотина была худой: ведь на пастбищах не было травы.
В Мангванде жил дух его отца - он тоже мог вызывать дождь. Он гнал скот в долины, куда не приходил ни один человек. Каждый раз, когда Мангванда приходил туда, он взбирался на термитник (- термитники высокие, конусом. В них даже жить можно. – germiones_muzh.) и пел. Тут же лил дождь, и коровы ели свежую траву и насыщались так, что даже уставали и становились тучными сверх меры. Когда под вечер он пригонял стадо домой, коровы обильно мочились. Люди подставляли чашки, кружки и калебасы (- тыквенные бутыли. – germiones_muzh.) и наполняли посуду. И молока коровы давали много. Его все доливали и доливали, пока кружки не наполнялись до краев. Старики просто диву давались.
- В чем тут дело? Как только пастухи другие, коровы не доятся и не мочатся.
Однажды они решили: пойдем-ка за этим парнем и поглядим, чем он кормит скотину.
Мангванда выпустил скот, не подозревая, что должно случиться. Старики прокрались за ним и пришли к термитнику, на который он каждый раз взбирался. Они спрятались и, к своему удивлению, услышали, что он пел:
- Дождь, дождь, упади с неба!
Я бы от счастья плясал,
Вихрем носился по кругу.

И все подхватили:
- Я бы от счастья плясал.
Старики взглянули вверх. О! Невесть откуда пришли тучи. Пошел дождь, вода наполнила ручьи, коровы наелись травы и напились воды и стали совсем тучными.
Когда дождь стал больше не нужен, Мангванда запел снова:
- Солнце должно светить, оно должно светить.
Солнце засияло, и он погнал скот домой. Тогда и те, кто за ним подглядывал, пошли тоже, чтобы рассказать обо всем, что видели. Все в деревне обрадовались и сказали:
- Давайте дадим этому юноше жену и часть нашей земли, чтобы он всегда вызывал для нас дождь.
Все согласились с этим, они нашли черную шкуру (- черный – цвет тучи, и божка дождя Мвари. – germiones_muzh.), сварили пиво и выбрали среди своих дочерей красивую девушку в жены Мангванде.
Когда пиво было готово, старики пошли в хижину главной жены и позвали ту девушку. Затем они пригласили Мангванду. Когда он вошел, не зная, зачем его позвали, он подумал: "Меня куда-нибудь пошлют".
Но старики схватили покрывало и накрыли Мангванду (- его «накрыли тучей». Так посвящают в заклинатели дождя. – germiones_muzh.). Он испугался и вскрикнул. Старики хлопали в ладоши, приветствуя его, женщины радовались, играл рожок, все пели-приговаривали:
- Мы отдаем тебе в жены наше дитя, дарим тебе и это покрывало, а ты взамен должен стать жрецом дождя.
Тогда Мангванда понял, что они в самом деле хотят, чтобы он был жрецом дождя. Он обрадовался и успокоился. Все просили его вызвать дождь. Мангванда запел одну из своих песен:
- Из этой, этой тучки.
И все подхватили:
- Из этой, этой, этой.
Тут сверху полил дождь, и лягушки заквакали:
- Дождь, дождь, дождь.
А многоножки обрадовались:
- Идет, идет, идет.
Маленькие птицы гвенхуре, которые боялись дождя, непрерывно повторяли:
- Я умру, прежде чем съем фигу.
(- а выбы не ели. Инжир большой – подавитесь. – germiones_muzh.)
А дождь все лил и лил.
Мангванде очень понравились его жена и шкура черного быка, а старики были веселы и довольны и радовались дождю.
Тут и сказке конец.

сказка хауса

ОТРЕЗАННАЯ ГОЛОВА
однажды путник шел своей дорогой через лес, как вдруг наткнулся на отрезанную голову, которая стояла на пеньке рядом с тропинкой. Он уже собирался пройти мимо, когда голова сказала:
- Что бы ты ни сделал, держи язык за зубами.
Путник остановился в удивлении, и голова повторила:
- Я сказала, учись держать язык за зубами.
Путник в ужасе убежал, а когда достиг на своем пути города, то направился во дворец и попросил допустить его к сарки (- династия царей города-государства Коно, правили с 998 по 1807. Это теперь в Нигерии. - germiones_muzh.).
- Зачем тебе видеть сарки? - спросил его стражник у ворот.
- Я хочу сказать ему что-то очень важное, - ответил путник.
Через некоторое время путника впустили в приемный зал, где на троне сидел сарки в окружении своих придворных.
- Да пошлет тебе Аллах долгую жизнь, - сказал путник, склоняясь в приветствии.
- Аминь! - ответил сарки. - Я слышал, что ты хочешь рассказать мне важные новости. Они, конечно, правдивые, а не ложные, а то смотри, тебя могут казнить за них.
- Ох, это - истинная правда, - сказал путник и приступил к рассказу об отрезанной голове, которую он видел на дороге и которая открыла рот и обратилась к нему.
- Есть у тебя свидетели? - спросил сарки.
- Пусть Аллах пошлет тебе долгую жизнь! - воскликнул путник, - Я был один, и у меня нет свидетелей, но я оставил голову лежащей на пне около дороги, и, возможно, она снова заговорит.
- Хорошо, - сказал сарки, - давай проверим, правдив ли твой рассказ. Если он подтвердится, мы вознаградим тебя, а если он окажется ложью, ты заплатишь за обман собственной головой.
Сказав это, сарки приказал палачу и нескольким своим оруженосцам отправиться с путником и найти голову. у
- Если голова говорит, - сказал сарки, - принесите ее сюда, и я вознагражу этого человека. Но если она не говорит, казните его на месте.
И вот оруженосцы сарки повели путника под охраной назад той же дорогой, по которой он шел. Когда они достигли пня, то увидели, что отрезанная голова все еще здесь. Они собрались вокруг нее и ждали, чтобы она заговорила, но голова молчала.
- Но ведь перед этим она говорила каким-то образом со мной! - воскликнул путник.
- Это может быть, - сказал палач, - но ты слышал, какой нам отдан приказ.
Они еще подождали, но голова не издала ни звука.
- Ради Аллаха, скажи что-нибудь! - вскричал путник.
Молчание.
- Подойди сюда, - приказал палач, - мы зря тратим наше время.
- Дайте мне еще хоть небольшой срок, - попросил путник. - Может быть, голова заговорит. Она ведь говорила раньше, клянусь!
Они подождали еще, но тщетно.
- Ну, теперь довольно, - сказал палач. - Давайте кончать.
И вот путнику связали руки за спиной и поставили его на колени. Палач поднял меч и одним ударом отсек ему голову. И когда голова путника покатилась по земле, голова на пне сказала в последний раз:
- Все они таковы. Я ведь говорила ему раньше: "Держи язык за зубами!"

виса неизвестного скальда

Луг Ран гнало к небу
(- луг Ран - кеннинг моря: Ран - богинька шторма, злая великанша. - germiones_muzh.)
Ночью в пене мощно,
Шнек бил тучи в щепы,
Мчал к луне причалить.