July 13th, 2020

русская сказка Орловской губернии

МЕЧ-САМОСЕЧ, КИСЕТ-САМОТРЯС И ВОЛШЕБНАЯ РУБАХА
жили-были старик со старухой. И был у них сын Иван. Настало время — умер отец. Остался Иван один с матерью. А хозяйство у них — лошадь да собака.
Пошёл Иван на охоту. Зайца убил. Поужинали и сыты. В другой раз пошёл — тоже зайца убил. В третий раз на лошади поехал. Видит: стоит копна сена в поле, а на копне девушка. Подъехал поближе, а она как прильнёт к нему и говорит:
— Спаси меня. Отвези за тридевять земель, в тридесятое царство.
Поехали, а куда её везти, Иван и не знает.
Встречается старичок. Он к нему:
— Не знаешь ли ты, дедушка, как в тридесятое царство проехать?
— Да знаю я одну стёжечку туда. Езжай прямо, увидишь стёжку — сверни. Поезжай по ней. Увидишь дом с золотой крышей. В него ступай.
Ехал-ехал Иван, стёжка попалась. Обрадовался он, поехал по стёжке.
Близко ли, далёко ли, к дому с золотой крышей подъехал. Там две сестры живут. Узнали они девушку, что Иван привёз. Это их сестра младшая, пропавшая. Обрадовались сёстры, начали Ивана благодарить.
Поставил он лошадь за ворота, а сам уснул крепким сном. Сёстры его на диван положили, коня в шелковые травы поставили.
А когда проснулся Иван, сёстры пир устроили. Повеселились, погуляли, ему дальше ехать пора. Одна сестра ему в подарок кисет-самотряс дала, другая рубашку, в которой не сгоришь, не утонешь; третья — меч-самосеч.
Едет Иван дальше. Видит, столб стоит, а на нём написано: «Поедешь в одну сторону — деньги найдёшь, поедешь в другую — царевну замуж возьмёшь».
Подумал Иван, подумал:
«Денег хватит, лучше за царевной поеду».
Приезжает в царство, начал свататься. Не отказал царь Ивану, выдал за него свою дочь. А у неё, оказывается, ещё раньше жених был, вояка.
Обиделся он, что царь за Ивана дочь отдал, и шлёт письмо: «Приеду. Царство разобью».
— Что делать, зять? — спрашивает царь у Ивана.
— Не горюй, что Господь даст, то и будет, — отвечает Иван.
Едет вояка с большим войском в чисто поле. Иван меч-самосеч взял — и навстречу. Всё войско неприятеля положил, один тот вояка в живых остался.
— Оставьте в живых! — взмолился вояка.
Отпустили его. Приехал домой Иван, спать лёг. А жена его пытать:
— Отчего вы, Ванюша, побеждаете? Если не скажете, я с собой что-нибудь сделаю.
— Есть у меня меч-самосеч, кисетик и рубаха волшебные, — рассказал ей Иван.
Заснул муж, а неверная жена все вещи попеременила, взяла волшебные и к своему прежнему воителю отнесла.
Тот опять царю шлёт письмо: «Войной иду, царство погублю».
— Что делать, зять? — спрашивает царь у Ивана.
— Не горюй, что Господь даст, то и будет, — отвечает Иван.
Едет вояка с большим войском в чисто поле.
Прискакал Иван, а меч-то у него простой, убили его, порубили на куски, в рогожевый куль положили и привязали к правому боку коня. Разогнался конь вскачь, чует, что хозяина нет, вернулся к той шелковой траве, где его сёстры пасли. Пришёл конь к дому с золотой крышей, говорят сестрицы:
— Конь брата Иванушки.
Развязали куль — Иван иссечённый весь.
Побрызгали мёртвой водой — сросся. Побрызгали живой водой — ожил Иванушка. Встал и говорит:
— Долго же я спал.
— Если бы не мы — заснул бы ты навсегда. Ну да ладно, не тужи, не горюй, — говорят сестрицы. — Дадим мы тебе крестик. Будет мужик нести сено, просись у него ночевать. А когда заснёшь — чтобы он за крестик дёрнул. Всё хорошо будет.
Устроили сёстры пир, повеселились, попировали.
Отправился Иван дальше. Видит, идёт мужик, сено несёт.
— Пусти, добрый человек, переночевать, — говорит Иван.
Пустил его мужик к себе в хату.
— Когда засну — дёрни за крестик. Я и проснусь, — просит он мужика.
Легли спать. Наутро собирается хозяин на ярмарку. Стал будить гостя — никак не разбудит. Дёрнул за крестик — проснулся Иван. Поехал мужик на ярмарку, а Иван превратился в золотого жеребца и вслед за хозяином отправился.
Привёл мужик золотого коня на базар. Все на жеребца дивятся, но цена больно велика. Привел мужик золотого коня к тому дому, где воитель с Ивановой женой живёт. Им и продал коня.
А у воителя с женой еще тётка-волшебница жила. Она и говорит:
— Это не конь, а муж твой.
Жена к своему воителю:
— Вели убить коня, а кожей его кровать обить.
Услышала про то служанка, девка-чернавка. Жалко ей стало жеребца, побежала на конюшню:
— Тебя зарезать хотят, — говорит она коню.
— А ты, как брызнет кровь, подставь свой фартук, закопай его под яблоньку — я и жив буду.
Стали резать жеребца. Девка-чернавка фартук подставила — его кровью обрызгало — и закопала под яблоньку. Стали яблоки на той яблоньке золотыми. Люди дивятся, а тётка-волшебница говорит:
— Это не яблоня. Это муж твой. Жена к своему воителю:
— Вели срубить эту яблоньку. Услышала про то служанка, девка-чернавка. Жалко ей стало яблоньку, побежала в сад:
— Тебя срубить хотят, — говорит она яблоньке.
— А ты, как два раза топором ударят, лови щепку и пусти её в ставок (- пруд. - germiones_muzh.), в воду.
Стали рубить яблоньку, служанка щепку поймала да в ставок, в воду пустила.
На другой день глянули — золотой селезень плавает. Люди дивятся, пришли смотреть на селезня. Полюбовник с женой тоже глядеть пошли, а тётка-волшебница про то не знала.
Тихо плавает селезень. Воитель скинул меч-самосеч, кисет да рубашку волшебную — и в воду. А селезень всё по середине плавает. Воитель за ним. Когда тот доплыл до середины, селезень нырнул и стал человеком.
Выбрался Иван на берег, меч-самосеч, кисет взял, рубашку волшебную надел. Стала жена с полюбовником упрашивать, чтобы простил Иван их. Но не простил Иванушка, обоим головы отсёк.
А сам Иван женился потом на служанке той, девке-чернавке. И стали они жить-поживатъ да добра наживать.

(на доброту дня)

1. стало модным возобновление старых пограничных конфликтов: Индия с Китаем, теперь Азербайджан с Арменией, наочереди Северная с Южной Кореи... - Всегда приятно напомнить о себе соседу.
2. жестокие турки опять решили сделать Айя Софию мечетью. РПЦ заявило, что это-де "пощечина христианству". Хочется освежить нашим великосветским священноначальникам в памяти давнозабытое - христианин же должен подставлять вторую щеку. Вы думайте, что лепите, отцы! Не дворянское собрание чай, не партийный митинг. Или еще хотите храм в качестве мечети предложить?
3. тем не менее, наши вынужденнозастрявшие на юго-востоках туристы успешно обживают курорты: на Тайланде съели все бананы и спровоцировали наезд изголодавшихся облизьян на города; а на Бали наоборот, подкармливают местное население. - Процесс идет.
4. активировались экофашысты с заявами: "Люди это вирус!" и поддержкой коронавируса в качестве фактора регулирующего численность человечества на планете. А что думает о ковиде Грета наша Тунберг, интересно?
5. ну, и на сладкое - чума. Бубонная, классическая. Правда, пока всего два-три доказанных больных в Монголии и Китае... - Утверждается, что для всемогущей, но никчемунеготовой медицины - уже непроблема.
Будем жить дальше. Но желаю вам счастья.

Клод Лоррен (1600 - 1682)

Клод Лоррена я часто путаю с Лебреном (которого с детства помню красивые головки-гравюрки, выражающие эмоции: гнев, кротость, любофф... Нуда, пубертатный возраст, было дело. Но подчеркиваю! Головы, а не си бюсты и не жо задницы). - Такой же декоративщик. Французам вообще труднобыть большими художниками - вечно всё приукрашивают. И Лоррен былбы слишком декоратор для живописца, черезчур гравер. Все прибрано, размерено, расставлено по местам. Если бы не свет, который властвует в его пейзажах. Лоррена называют богатеем палитры, но краски его лишь обозначают свет. Главная тема небо. И на лучших его итальянских ландшафтах кудрявые как дамские головки кроны в небе - шедевр победоносного контражура.

ПЛАТЕРО И Я (1914). АНДАЛУЗСКАЯ ЭЛЕГИЯ

УТКИ ЛЕТЯТ
я вышел напоить Платеро. Неслышная ночь, вся в дымных облаках и звездах, без конца проносила, где-то высоко над тишиной двора, тонкие пересвисты.
Утки. Они летят в глубь земли, уходя от морской бури. Временами, словно снижаясь или нас поднимая, звучат еле слышные крылья и клювы, как в поле, порой, ясно звучат слова того, кто уже далек...
Платеро перестает пить и поднимает голову, совсем как я, к звездам, с безмерной кроткой тоской...

ПАСТУХ
Темна и зловеща в этот лиловый час вершина холма, где, свистя в дудку, чернеет на зелени заката пастушонок и дрожит вечерняя звезда. Среди цветов, которые уже неразличимы, и лишь запах, густея, вновь высветляет их из тьмы, грустят не двигаясь плакучие бубенчики отары, разбредшейся на подходе к селению по знакомой низине.
— Ай, сеньорито, мне бы такого осла...
Смутная пора, странно отсвечивая в быстрых глазах мальчугана, делает его смуглей и старинней, словно это один из тех бродяжек, что рисовал славный севилец Мурильо (- в XVII веке. - germiones_muzh.).
Осла бы я отдал. Но как я буду без тебя, Платеро? (- Платеро больше чем осел. - germiones_muzh.)
Выпуклая луна, выплыв из-за скита на Большой горе, нежно омыла луг, где еще бродят отсветы дня, и расцветшая земля становится сном, каким-то древним и прекрасным кружевом, и все выше, все неотступней и печальней скалы и жалобней вода невидимого ручья...
И совсем уж издалека завидует голос пастушонка:
— Айи-и! Мне бы такого ослаа-а-а...

УМЕР КЕНАР
Сегодня на заре, Платеро, в своей серебристой клетке, у ребят умер кенар. Правду сказать, бедняга был уже слишком стар. Целую зиму, как помнишь, он просидел молча, спрятав головку в перья. С возвратом весны, когда солнце распахнуло сад и зацвели лучшие розы, ему захотелось тоже порадовать воскресшую жизнь, и он запел, но голос, чахлый и тусклый, как у рассохшейся флейты, задохнулся.
Старший из ребят, тот самый, что смотрел за ним, нашел его в клетке похолоделым и теперь, то и дело всхлипывая, торопливо повторял:
— Ему же всего хватало — и воды, и в еде не нуждался!
Да, Платеро. Ни в чем не нуждался. Он умер от того, что умер.
Платеро, есть у птиц рай? Зеленый уголок на синем небе, с душами птиц, лимонных, белых, розовых, зеленых?
Послушай, ближе к ночи, ты, я и дети, вместе отнесем умершего в сад. Сейчас полнолуние, и в его смутном серебре бедный певец, на простодушных ладошках Бланки, покажется сухим лепестком желтого ириса. И мы похороним его под высоким розовым кустом.
Быть может, весной, Платеро, нам удастся подглядеть, как вылетит из белой розы птица. Апрельский воздух отзовется и заворожит дуновеньем невидимых крыльев и тайной капелью прозрачных, золотых от солнца трелей.

ОКТЯБРЬСКИЙ ВЕЧЕР
Каникулы кончились, и с первыми желтыми листьями дети пошли в школу. Одиноко и пусто. Солнечные комнаты, где тоже вянут листья, кажутся нежилыми. И чудятся то голоса, то дальний смех.
На купы роз, еще не отцветших, опускается долгий вечер. В последних лучах горят последние цветы, и сад, душистым костром поднимаясь к закатному зареву, жарко пахнет зажженными розами. Нигде ни звука.
Платеро, скучный, как я, не знает, чем заняться. Потихоньку он подбирается ко мне, нерешительно медлит и вдруг, жестко и сухо цокая по плиткам, доверчиво входит со мной в комнату...

ОСЕНЬ
Солнцу, Платеро, уж лень покидать пуховую постель, и крестьяне встают до него. Но оно ведь голое, а дни все холодней.
Как ровно дышит север! Взгляни на сломанные ветки под ногами: так неуклонен напор ветра, что все они до единой параллельно повернуты к югу.
Грубый, как оружие, плуг отдался веселым заботам мира, и над широкой сырой тропой, справа и слева, деревья, уверенные, что зазеленеют, озарили прощально, как жаркие золотые костры, наш торопливый путь...

ПИНИТО
Вон тот!.. Дурной!.. Дурей, чем Пинито!..
Я почти забыл, кто такой Пинито. И вот, Платеро, теперь, когда солнце по-осеннему мягкое и красный огненный песок на валу скорей слепит, чем обжигает, при криках этого малыша я вдруг увидел, как мы взбираемся по косогору, с вязанками лиловых лоз, к бедному Пинито.
Он возникает в памяти и тут же расплывается. И мне трудно вглядеться. На миг я вижу его, сухого, смуглого, ловкого, со следами красоты, сквозящей в его замызганном убожестве, но едва пытаюсь высветлить его облик, все исчезает, как сон поутру, и я даже не знаю, он ли мне вспомнился... Кажется, это он, полуголый, бежал дождливым утром по Новой улице, сквозь град камней и вопли детворы, и он же, в зимних сумерках, возвращался, свесив голову и то и дело валясь наземь, мимо старого кладбища к Ветряку, в дармовую свою пещеру, ночлежку пришлых нищих, среди мусорных куч и дохлых собак.
— ...Дурей, чем Пинито!..
Чего бы не дал я, Платеро, лишь бы хоть раз, один-единственный, поговорить с Пинито! Бедняга, если верить Макарии, после попойки умер на дне крепостного рва, давным-давно, когда я мало еще что понимал, как ты, Платеро.
Но был ли он и вправду полоумным? И каким, каким же он был?
Он мертв — и нам не встретиться, а ведь ты, Платеро, уже слышал от малыша, чья мать наверняка беднягу знала, что я глупей Пинито. (- у тебя есть такая возможность. Ты богаче - и не бездомный, каким был он. - germiones_muzh.)

ХУАН РАМОН ХИМЕНЕС (1881 - 1958. испанец. само собой, поэт)