July 11th, 2020

ЯНАКУНА. - XIX серия

как-то, вернувшись с вечерней службы, падресито увидел, как мать, громко ругаясь и брызгая слюной, била Вайру. Прежде он оставался безучастным к подобным сценам, но на этот раз вмешался. Он взял Вайру за руку и увел к себе. Девушка, которая была виновата только в том, что какая-то индианка не вернула донье Элоте долга, не могла успокоиться. Она рыдала так горько, что глубоко растроганный священник положил ей обе руки на плечи и сказал:
- Успокойся, агница... Перестань плакать... Больше никто тебя не ударит. Я сумею защитить тебя...
Вайра, не привыкшая к ласке, расплакалась еще сильнее. Смеркалось. Священник сел в кресло, привлек Вайру к себе и посадил на колени. Нежно обняв девушку за талию, он гладил ей голову и плечи, сжимая в объятиях ее молодое стройное тело. Вайра тихо вздрагивала, все еще всхлипывая, но постепенно успокоилась. Тогда он поцеловал ее в лоб, в глаза, потом стал целовать в губы. Вайра, взволнованная незнакомым ощущением, не сопротивлялась. Не отпуская девушку от себя, священник начал рассказывать старинную индейскую легенду, которую слышал еще в детстве и которая, по его мнению, больше подходила к случаю, чем суровые и нравоучительные легенды священной истории.
Большой, сильный и пылкий хукумари (- медведь, на кечуа. – germiones_muzh.) полюбил красивую индейскую девушку, похитил ее, и они поселились в неприступной горной пешере. Зверь трогательно привязался к своей жене, нежно ухаживал за ней, а уходя на охоту, заваливал вход в пещеру огромным камнем, чтобы с женой ничего не случилось. Вскоре у них родился сын, который всем походил на людей, но обладал нечеловеческой силой. Когда он подрос, он обучился многим ремеслам и стал искусным охотником. Однажды в отсутствие отца юноша оттащил камень, закрывавший вход в пещеру, и, преодолев невероятные трудности и поборов всех врагов, вместе с матерью вернулся к людям.
Легенда произвела на Вайру неизгладимое впечатление. Тогда священник рассказал другую легенду, об Оллантае, которую помнил плохо, но все же ему удалось поразить воображение Вайры сказанием о любви, побеждающей не только людей и время, но и саму смерть. И последней священник вполголоса рассказал страшную легенду о Манчай Пуиту.
Вайра была потрясена; в сердце ее звучала странная рыдающая музыка, а перед глазами стоял грозный образ получеловека, полудьявола, служащего перед алтарем. Когда Вайра, уходя, поцеловала руку священника, ей на минуту стало страшно. В темноте девушке показалось, что падресито чем-то похож на Манчай Пуиту, ей почудилось, что холодные, вздрогнувшие под ее губами пальцы сейчас схватят ее за горло и задушат. Она вскрикнула и убежала к себе. Но в постели ее охватило раскаяние, она почувствовала себя виноватой перед падресито. Он заступился за нее, избавил ее от побоев, так ласково обошелся с нею, целый час держал ее на коленях, хотя она очень тяжелая, а она, глупая, убежала и даже не поблагодарила его. Вайра ругала себя за то, что была непочтительна по отношению к падресито. Он ведь ее молодой хозяин, а кроме того, священник. Такой поступок — большой грех. Девушка заснула, уверенная, что падресито уже никогда не станет защищать ее, неблагодарную индианку. Во сне она видела страшного священнослужителя из легенды, но у него было лицо падресито. Он схватил ее за горло, повалил и начал душить...
После того вечера у Вайры несколько дней не было уроков. Священник был занят на слете молодых фалангистов округа. Как основатель и руководитель окружной организации, он председательствовал на собраниях, наблюдал за дискуссией своих единомышленников и вел семинары по религии, морали и политике. За время этих неожиданных каникул Вайра понемногу забыла страшную легенду.
Когда слет закрылся, занятия священной историей возобновились. Вайра слушала очень внимательно и все ловила на лету, поэтому уроки проходили успешно, и, кроме священной истории, падресито рассказывал жития наиболее известных святых. Как и раньше, по окончании каждого урока священник давал Вайре несколько мелких монет, нежно трепал ее по щеке, а иногда обнимал. Постепенно Вайра привыкла к ласкам священника, и они больше не удивляли ее. А падресито с каждым разом становился нежнее, дольше задерживал руку на талии, крепче прижимал к себе и горячее целовал в губы. Как-то по окончании урока он с жаром заговорил о распущенности современной молодежи и о великой добродетели — целомудрии. Закончив проповедь, он достал из ящика стола коробочку и, вынув оттуда маленький золотой перстенек, надел его на безымянный палец девушки. Вайра так разволновалась, что не могла сказать ни слова. Какой тата священник добрый! Она даже не мечтала о таком подарке. Вайра поцеловала ему руку, но он тихо привлек ее к себе и долго-долго целовал в губы. Вайра не понимала, что с ней происходит, голова приятно кружилась. По окончании следующего урока священник вложил ей в руку пачку денег и опять обнял. Чувствуя, что девушка не сопротивляется, он сжал ее сильнее и шепнул:
- Эту ночь ты будешь спать у меня...
В тот же миг перед Вайрой промелькнул священник из легенды, вытаскивающий из могилы скелет своей возлюбленной. Вайра вырвалась из рук падресито. и кинулась к двери, но она была заперта. В отчаянии Вайра закричала:
- О падресито! Я ведь простая девчонка, а вы служитель божий! Что вы хотите сделать со мной?., Я буду кричать! Помогите! Помогите!..
Священник испугался и открыл дверь. Вайра швырнула кольцо и деньги на письменный стол и в слезах выскочила из комнаты.
Временно уроки прекратились. Священник под предлогом неотложных дел в течение нескольких дней почти не бывал дома. Если Вайре случалось его увидеть, она дрожала от страха. С тех пор как он предложил ей провести ночь в его постели, Вайра смертельно его боялась: ее учитель и священник из легенды, ставший слугой дьявола, слились в один образ злого и могущественного врага. После долгих колебаний Вайра решила поделиться своими страхами с доньей Элотой и рассказала ей о домогательствах падресито. Но эта откровенность вышла ей боком. Донья Элота влепила девушке звонкую пощечину.
- Дерзкая индианка! Как ты смеешь так говорить о священнике!.. Вытри сначала сопли!
Всхлипывая, Вайра продолжала настаивать на своем, тогда донья Элота ударила ее еще сильнее.
- Потаскуха! Ты, верно, задумала соблазнить его, похотливая индианка!.,
В последнее время Вайра совсем не видела сеньора Валайчито и почти не вспоминала о нем. Но однажды утром он пришел вместе с доном Энкарно. Когда Вайра подавала им завтрак, до нее долетали обрывки разговора о каких-то торговых делах, которые принесли убыток, Дон Энкарно был мрачен и разговаривал с сеньором Валайчито далеко не так приветливо, как обычно. Вайра слышала, как они кончили завтракать, и, повинуясь непонятному чувству, вышла из кухни как раз в тот момент, когда молодой человек появился во дворе. Одним прыжком он очутился около Вайры и прижал ее к стене корраля. Сначала он гладил ее руки и плечи, потом своими горячими пальцами коснулся груди. Вайра рванулась, но он удержал ее.
- Что ты делаешь? — простонала она.
- А вот что... — нетерпеливо сказал сеньор Валайчито и, обняв девушку за шею, поцеловал так крепко, будто целовал не в губы, а в самое сердце. Вайра почувствовала, как горячая волна счастья захлестнула ее. Они не заметили, как на пороге дома показался священник и тут же бесшумно скрылся. Через мгновение во двор выскочили дон Энкарно и донья Элота с палками в руках.
- Татай ячан!.. — ревел дон Энкарно. — Негодяй! Вава ханукха!.. Развратник!
И увесистая палка дона Энкарно, преисполненного справедливым гневом, заплясала по спине Валайчито, которому с трудом удалось забраться на крышу корраля. Дон Энкарно изловчился и ударил его как следует по пяткам, а Валайчито, пробежав по стене, спрыгнул на пустырь.
Донья Элота тем временем вымещала свою ярость на несчастной служанке, сопровождая наказание грязной руганью.
- Супайпа вачаскан! Килюча!.. Уже начала путаться с мужчинами!.. Так кто тебя соблазняет, падресито или этот поганый монтекучи?.. Вот тебе! Вот тебе!.. Потаскуха! Чтоб тебе вниз головой в ад идти!
Вайра просидела в чулане до самого обеда. Ее так избили, что одна мысль о Валайчито вызывала у нее жгучую ненависть. За что, спрашивается, ее побили? Валайчито прижал ее к корралю и поцеловал, а она при чем? Он-то сбежал, а ей попало...
Почти каждый день донья Элота в назидание Вайре рассказывала, какой ужасный парень этот Валайчито, и о том, как он волочится за женщинами. Выходило, что он очень испорченный молодой человек, из тех, у кого, что называется, нет ни стыда ни совести, отъявленный мошенник и соблазнитель. Но чем больше бранила его донья Элота, тем нежнее думала о нем Вайра, тем чаще вспоминала она юношу. Но встречала его очень редко, и, если на улице никого не было, он опять сжимал ее в объятиях, щипал до синяков и целовал.
Наконец он назначил ей свидание на пустыре около дома священника. Однако судьба решила иначе. Близился праздник святой Гвадалупе, и тата священник дома ежевечерне творил ей молитву. Занятая мыслями о предстоящем свидании, Вайра, вторя падресито, несколько раз сбилась. Учитель рассердился и увел ее к себе в комнату, чтобы рассеянная ученица повторила молитву сначала. Но по мере приближения часа встречи Вайра ошибалась все чаще, и чем больше она ошибалась, тем дольше задерживал ее падресито. Когда она наконец вышла из комнаты, было уже поздно. Сердце ее бешено колотилось в груди: а вдруг сеньор Валайчито уже ушел? В довершение всех несчастий Вайра увидела, что тата священник не собирается ложиться спать и дверь в его комнату все еще открыта. Когда же дверь закрылась, свет в комнате погас и бедная Вайра побежала на пустырь, там уже никого не было. Немое молчание темной ночи встретило ее...
Последующие дни у Вайры не было ни минуты свободного времени. Не только тата священник и его семья, но и все селение готовилось к празднику святой Гвадалупе. Тата священник привез на своей машине из города все необходимое для того, чтобы достойно отметить торжественный день. На улице перед домом повисли гирлянды бумажных фонариков, ворота украсили цветами, а в большой комнате перед домашним алтарем самые благочестивые женщины и девушки селения с утра распевали гимны во славу святой. В праздничное утро тата священник подарил Вайре чулки, туфли, еще один кусочек душистого мыла и хорошенький полный денег кошелек, который собственноручно повесил ей на пояс.
- Ты сегодня именинница. Это твой день, твой и святой Гвадалупе. Сегодня тебе исполнилось ровно шестнадцать лет — я проверил церковные книги.
Он обнял Вайру, и она заметила что он бледен и дрожит от возбуждения.
- Спасибо, падре, спасибо, — шептала Вайра, робко освобождаясь из его объятий.
Этот день в доме священника отпраздновали очень пышно: пригласили музыкантов, запускали фейерверк и танцевали до упаду. Тата священник сам принимал гостей. Никогда еще не был он таким внимательным и сердечным. Всем своим видом он, казалось, говорил: «Это я постарался, веселитесь же и помните обо мне...» По случаю торжества падресито даже протанцевал куэку с одной из самых, почтенных прихожанок.
К вечеру, когда большинство гостей уже разошлось, а оставшиеся порядком захмелели, ибо выпито было немало, кто-то крикнул, что молоденькая индианка сегодня именинница и надо выпить за ее здоровье. Выпили все, даже хозяева, и Вайра, чокнувшись с каждым, тоже выпила. Потом тот самый старик, который еще на освящении автомобиля таты священника заглядывался на Вайру, потребовал, не сводя глаз с ее груди, чтобы она выпила с ним отдельно. Дон Энкарно со смехом разрешил.
- Ну, до дна, имилья, — сказал старик и залпом осушил свою рюмку.
Вайре пришлось последовать его примеру. После двух рюмок в голове у нее зашумело; все вокруг кружилось в веселом вихре, а пол под ногами то поднимался, то опускался, как дно лодки.
Священник был особенно учтив со своими родителями. Он сам подливал им вина, сам подносил закуски и следил, чтобы они не сидели во время танцев. Дон Энкарно и донья Элота не могли нарадоваться на сына и выпили больше обычного. Когда Вайра, веки которой уже слипались, помогла им улечься, священник пригласил ее к себе в комнату прочитать перед сном благодарственную молитву. Вайра наотрез отказалась, заявив, что у нее болит голова и ей очень хочется спать. Но падресито взял ее под руку и провел к себе. Увидев, что он запирает за собой дверь, Вайра схватила со стола чернильницу и приготовилась к защите.
- За что ты меня обижаешь? — кричала она. — Не бери на себя грех! Ты ведь служитель божий...
- Молчи, дочь моя, — тихо сказал священник. — Успокойся и присядь.
- Что ты хочешь сделать со мной? Я не люблю тебя, я люблю только сеньора Валайчито!..
- О Вайра, Вайра! Я знаю это. Знаю, что ты избегаешь меня из-за этого жалкого мошенника. А знаешь ли ты, что он за человек? У него нет денег. Он бездельник и бродяга. Он нигде не работает и сидит на шее у матери. Ты хочешь стать его женой? Он уморит тебя голодом. Он насладится тобой, ты забеременеешь, и он выгонит тебя на улицу. Кто будет тогда тебя кормить? Кто придет тебе на помощь? Никто. Бог и люди отвернутся от тебя потому, что ты не выполнила воли бога. А воля бога — это моя воля. Все, к чему я прикасаюсь и что я делаю, — свято. Я беседую с богом, когда читаю молитвы и когда служу мессу. Я вкушаю тело бога и пью его кровь... рука, которой я благословляю, способна усмирить молнию и остановить град. Я освящаю воду, и она исцеляет болезни. Все, что я люблю, любит бог, все, чего я пожелаю, он мне посылает. Ты, Вайра, любима мною и любима богом и избрана им для меня. Бог послал мне твою душу и твое тело, и ты не можешь противиться его велению, иначе будешь наказана в жизни земной и в жизни вечной...
Вайра слушала его и в ответ на каждый довод шептала:
-Нет... нет... нет... Я люблю только сеньора Валайчито. Я хочу быть женой сеньора Валайчито...
Священник замолчал. Воспользовавшись этим, Вайра закричала:
- Я буду его женой! Я не хочу, чтобы меня называли святой ослицей! Люди говорят, что женщинам, которые свяжутся со священником, не миновать ада… Я не хочу в ад!..
Падресито стал успокаивать девушку. Люди говорят неправду. Женщина, которая отдается священнику, приносит жертву богу, как если бы она украсила церковь, поставила свечу или вышила покрывало на аналой. Подобными жертвами можно купить себе вечное блаженство. Но Вайра возразила:
- Пускай так поступают женщины, а я молоденькая девушка. Я не невеста, как Анакила и прочие, которых вы уговорили, и я не важная сеньора, как донья Пасеса, что частенько к вам бегает по ночам...
- Откуда ты знаешь? — забеспокоился священник, стараясь сохранить самообладание.
- Я сама видела... И Анакила мне рассказывала... и другие невесты...
«Э-э, да она, кажется, влюблена в меня, — подумал падресито, — и из ревности следила за мной».
Ему на память пришла одна девушка, которая сначала сопротивлялась, как Вайра, а потом оказалась такой страстной, совсем голову потеряла. Священник с новым пылом принялся убеждать Вайру, что она единственная в мире женщина, которую он действительно любит, говорил, что донья Пасеса, а тем более невесты не затронули его сердца.
- Ты помнишь легенду о Манчай Пуиту? Тебе, как и той девушке, нет равных по красоте. Я тоже растил и воспитывал тебя столько лет, чтобы любить и ласкать. Но не бойся, ты не умрешь такой молодой, как она, и я не превращу твою смерть в музыку. Я буду жить с тобой до старости, мы будем счастливы...
Охваченный неукротимым желанием, он обещал ей драгоценности какие только она пожелает, даже автомобиль, шелковые юбки и шерстяные шали, денег для матери и денег для нее, много денег — сколько она потребует. Он обещал ей свою любовь, обещал навечно. Он обожает маленькую Вайру. Он не станет и вспоминать о донье Пасесе. Зачем она ему? Он попросит у епископа приход в городе и возьмет ее с собой. Там они будут жить вдвоем, там не будет доньи Элоты....
Слова священника, казалось, одурманили Вайру. Она смотрела на него пристальным, немигающим взглядом, как мышонок в пасть змеи. Но, когда он схватил ее за руки и с силой притянул к себе, она закричала:
- Нет! Нет!.. На помощь! Сюда!.. Сеньор Валайчито-о-о!..
Но дверь была заперта на ключ, и в доме никого не было. А священник, помедлив немного, снова заговорил:
- Сеньор Валайчито?! Ну, нет, этому не бывать, этого я не допущу. Я оберегал тебя, как колон маисовое поЯле. Я тебя растил для себя... а не для сеньора Валайчито! Я выращивал плод не для того, чтобы первый прохожий срывал его. Нет! Ты рождена для меня, и никто, кроме меня, не насладится тобой, потому что прежде всего я мужчина, а уже потом священник!
И подняв Вайру на руки, он понес ее за ширму. Горя нетерпением, как новобрачный, он положил девушку на свою кровать и любовался ее смущением и страхом.
- Как ты хороша! Как ты прекрасна, невинная овечка, ожидающая заклания!..
Он набросился на нее, но Вайра продолжала бороться. Она билась и вырывалась, а когда поняла, что это не поможет, вся сжалась, как пружина. Священник действовал и лаской и силой, но все было тщетно. Тогда он решился на крайнее средство…

ХЕСУС ЛАРА (1898 – 1980. боливиец, индеец кечуа)

триста шестьдесят третье берестяное письмо из Новагорода Великого (кон.XIV - нач.XV вв.)

(найдено по улице Великой близ каменной усадьбы во ту пору посадника Юрия Онцифоровича, в археологическом слое рубежа XIV - XV веков)
Поклон от Смена к невестке мое. Аже будешь не поминала, ино у тебе солоду было, а солод в подклете, и ты возьми колобью, а муке колко надобь. И ты испеки в меру. А мясо на сеннике. А цто рубль дать Игнату, и ты дай.
(Перевод такой: Семён пишет своей неочень радивой невестке, которая непомнит, где у нее цто. - Наверное, молодая еще. - Испечь она собирается пирог с мясом, и Семён напоминает: мясо в сарае-сеннике, солод в подвале-подклете, возьми горстью, а муки сколько надо. Испеки путём, в меру. Да, и рубль Игнату всётаки отдай)

из цикла ИХ ДЖИГИТЫ

КРОВЬ КНЯЗЯ МАГОМЕТ-АША АТАЖУКИНА - И МОЛОКО МЛАДШЕГО КНЯЗЯ КАНОКОВА (1846)
- первым номером нашей галереи героических врагов России был главбасмач узбек Иброхим-бек Чакобаи. А вторым будет кабардинский князь Магомет-Аша (Колчерукий) Атажукин. Храбрец из храбрецов, джигит из джигитов - гордость воинственной Кабарды. - КрАя, где князей больше, чем во всей России вместе с Грузией.
Если Ибрагим-бек - это был расчет и терпение среднеазиатских пустынь, то князь Магомет Атажукин - поэт и аристократ войны. Набеговая культура и экономика издавна характерна для адыгов: народ-воин. Встретив бегущих с полябоя уорков-дворян, спешивший в сечу Магомет-Аша позвал их с собою; они отказались (дело, мол, дохлое) - и князь крикнул: "Погодите, куча трусов! Вернусь, всех вас воспою в песне!" Хулительная песнь для джигитов позор, а от такого авторитета, как Атажукин, вообще смерть мужской чести. Уорки поневоле вновь вынули шашки и повернули коней...
Князь Магомет долго воевал с русскими, и боевые подвиги этого человека говорят о его отменной храбрости. У него, похоже, вовсе небыло страха. Со смертью он играл. Но нетолько с русскими была у Атажукина вражда: из семьи бесленеевского князя Адильгирея Канокова этот пылкий кабардинец похитил женщину. И когда случилось в 1846 Магомету-Аше проезжать неподалеку от каноковского дома, князю Адильгирею доложили обэтом. Добавив, что наверно, за новой женщиной едет Атажукин. Не к нам ли? Князь Каноков невыдержал, собрал всех кого мог, и пустился за обидчиком. Атажукин, увидав преследователей, остановил коня и достал из чехла ружье. Он непромахивался ни шашкой, ни пулей: вот лёг князь Адильгирей, вот его старший сын... Младший Каноков, совсем еще мальчик, продолжал скакать вперед. Магомет не стрелял. Когда они поравнялись, оруженосец Сальпий поднял оружие и взял мальчишку наприцел. Но Атажукин опустил его ствол рукою, сказав: "Не стоит мешать мою кровь с его молоком!" Наскочивший Каноков выстрелил в упор - и молочный выстрел оборвал жизнь героя... Каноковцы принесли тела убитых к себе (победа была за ними). Жена Адильгирея, увидев трупы мужа и сына, стала их оплакивать. Но когда разглядела брошенного у порога мертвого Атажукина, сказала: "Он враг, но гость. Положите в кунацкой на почетное место".
- Вот такая история про джигитов. Такая адигская честь. Должен сказать, что о подвигах Магомет-Аша рассказывал русскому наследнику престола Николаю учитель; а отец Атажукина Росланбек учился в Петербурге и служил в русской армии при Григории Потёмкине.

ВЛАДИМИР ЖЕЛЕЗНИКОВ (1925 - 2015)

ГОЛУБАЯ КАТЯ

теперь, когда я вспоминаю об этом, мне всё кажется пустяком. Но тогда я здорово переживал и считал себя предателем. Хуже нет, когда ты сам себя считаешь предателем.
Но лучше я расскажу всё по порядку.
Значит, мы жили с сестрой в одной комнате. Сначала это была моя комната, но, когда Катька подросла, её подселили ко мне. Конечно, мне это не понравилось. Ведь она была младше меня на целых пять лет.
– Только попробуй что-нибудь тронь у меня! – сказал я. – Сразу вылетишь.
– Я не трону, – прошептала Катька.
Она стояла на пороге моей комнаты, прижимая к груди куклу.
– Этого ещё не хватало! – сказал я. – Здесь не детский сад.
Я думал, Катька начнёт меня уговаривать, чтобы я впустил её с куклой, но она молча убежала.
– Как тебе не стыдно! – сказала мама. – Видишь, она к тебе тянется. Она тебя любит, а ты…
Я недовольно хмыкнул. Я не переносил нежностей.
– Честное слово, Вадик, я ничего не трону. – Катька вернулась уже без куклы. – Честное-пречестное.
– Я тебе не Вадик, – сказал я, – а Вадим.
До этого дня я мало её замечал, зато теперь стал аккуратно придираться: искал повод, чтобы от неё избавиться.
Но она была тише воды ниже травы: не таскала моих книг, не трогала тетрадей. Ни разу не прикоснулась к коллекции марок!
Стыдно признаться, но я подглядывал за ней.
Как-то я вернулся из школы раньше обычного, подкрался к дверям нашей комнаты и увидел около моего стола Катьку и её дружка Яшу.
Вот-вот они должны были нарушить мой запрет, вот-вот чья-нибудь рука, Катькина или Яшина, должна была протянуться к моему столу. И я с криком "А-а-а, попались, голубчики!" готов был ворваться в комнату.
Но Катька вовремя спохватилась и отвела Яшу в свой угол.
– Ты ничего не трогай, – сказала она строго. – Вадик не разрешает.
– А почему? – удивился Яша.
– Это не твоего ума дело, – ответила Катька. – Лучше поиграем в кубики.
– В кубики надоело, – сказал Яша.
– Ну тогда давай в вопросы и ответы.
– Давай, – согласился Яша.
– Кто самый сильный из всех мальчишек? – спросила Катька.
– Вадька, – привычно ответил Яша.
– Сколько раз я тебе говорила, что не Вадька, а Вадим! – возмутилась Катька.
– Ты сама называешь его так, – возразил Яша.
– Так то я. Он мой брат, – ответила Катька и спросила: – А кто быстрее всех бегает в нашем дворе?
– Вадим, – выдавил Яша.
– Когда мы вырастем, то будем вместе путешествовать.
– А где вы будете путешествовать? – спросил Яша.
– Сначала мы поедем в Южную Америку, – сказала Катя. – В эти… в леса, которые называются "джунгли".
– Там дикие звери, – сказал Яша.
– Да, – тихо и мечтательно ответила Катька. – Там тигры, леопарды и гремучие змеи. Но мы с Вадиком ничего не будем бояться.
* * *
Собственно, эта история началась, когда мы вернулись с дачи.
В тот год Катька должна была идти в первый класс, и поэтому мы вернулись в город раньше обычного. Надо было успеть подготовить её к школе.
Только мы приехали с дачи и разгрузили вещи и мама тут же впопыхах убежала на работу, как в дверь позвонили. Я открыл и остолбенел. Думал, мама вернулась, а передо мной – Свиридова. Моя одноклассница.
Она раньше никогда не заходила, хотя жила в нашем подъезде.
– Здравствуйте, – сказала Свиридова.
Она здорово изменилась, загорела и выросла.
– Привет, – ответил я.
– К вам можно?
– Конечно, – ответил я.
Мы прошли в комнату, и Свиридова села в кресло, положив ногу на ногу.
– Я видела из окна, как вы приехали, – сказала Свиридова. – И решила зайти к тебе. Никто из наших ещё не вернулся.
Тут в комнату вошла Катька, поздоровалась, выразительно прошептала:
– Вадик! – и показала глазами.
Я посмотрел, и мне стало нехорошо.
В самом центре комнаты стоял Катькин горшок. Я загородил его и подтянул слегка ногой к дивану. А в горшке лежали какие-то драгоценные камни, которые Катька привезла с дачи. И они грохнули.
Свиридова посмотрела на мои ноги, но, по-моему, горшка не увидела.
– Нина, а ты где была? – спросила Катька елейным голоском у Свиридовой. Видно, она решила её отвлечь.
– В пионерском лагере, – ответила Свиридова. – Жалко, что тебя с нами не было, Вадик.
А я в это время снова двинул горшок к дивану, но не рассчитал: горшок перевернулся, камни посыпались на пол, а моя нога угодила прямо в горшок.
Свиридова громко рассмеялась, и я тоже начал хохотать и ударил по горшку, как по футбольному мячу.
Свиридова совсем закатилась, и Катька тоже начала смеяться. А я на неё разозлился. Её горшок, а она ещё смеётся.
– Вот что, горшечница, – сказал я Катьке, – бери сей предмет и выкатывайся.
Катька вся сжалась, но не уходила.
Теперь это стыдно вспоминать. А тогда я так разозлился, что схватил этот проклятый горшок, стал совать его Катьке в руки и кричал:
– Возьми, возьми и проваливай!
У Катьки задрожали губы, но она сдержалась, не заплакала, взяла у меня горшок и вышла из комнаты.
Свиридова после этого тут же ушла, и я остался один.
Не знаю, сколько я так сидел, но, когда вышел из комнаты, Катьки дома не было. Сначала я решил, что она спряталась, и я позвал её, притворяясь, что ничего такого особенного не случилось:
– Кать, отзовись, а то влетит!
Никто не ответил. В квартире было тихо.
Я вышел на лестничную площадку и снова несколько раз окликнул Катьку. Никакого ответа.
Выбежал во двор и спросил у старушек, которые там сидели, не видели ли они Катьку. Они ответили, что не видели.
Побежал обратно домой, ругая её на ходу: "Ну, попадись мне только, мелюзга, я тебе покажу!" Я всё ещё сам себя обманывал, что ничего особенного не произошло.
Когда я ехал в лифте, то подумал, что сейчас увижу её около наших дверей. Зажмурил глаза, думаю: "Открою, когда Катька меня окликнет". Лифт остановился, но Катьки не было.
Походил по комнате, выглянул в окно, покричал её. "Подумаешь, какая обидчивая, даже пошутить нельзя". Тут мне стало легче: оказывается, я не по злобе на неё кричал, а просто шутил. А она, глупая, не поняла.
Прошёл час. Катька не возвращалась.
Снова выскочил во двор. Обегал все закоулки, бегал, как загнанная лошадь, не переводя дыхания. Наконец наскочил на Яшу.
– А где Катька? – спросил я.
– Не знаю, – неохотно ответил Яша и как-то странно покрутил головой.
– А чего ты головой крутишь?
– Это от волнения, – сказал Яша.
– От волнения? – От страха у меня ноги задрожали. – Где Катька, я спрашиваю?
– Ушла, – прошептал Яша.
– Куда? – спросил я.
– Обиделась она на тебя, – сказал Яша.
– Подумаешь, какая недотрога! – закричал я. – А когда я её в коляске катал, она не обижалась? А когда я её на спине таскал, не обижалась?
– Не знаю, – ответил Яша. – Только она совсем ушла.
– А в какую сторону? – спросил я.
– Не знаю, – неуверенно ответил Яша.
– Яша, – сказал я. – Это не та тайна, которую надо сохранять.
Я боялся, что он не поймёт моих слов, но он понял, что я был прав.
– В ту сторону, – ответил Яша, – где магазин "Детский мир".
Я бросился на улицу, но, не добежав до ворот, вернулся. Надо было срочно позвонить маме, а мамин телефон на работе был, как назло, занят.
И тут раздался звонок в дверь.
Открыл дверь и вижу: стоит моя Катька живёхонькая. Её чужая женщина привела. Я от радости даже "спасибо" ей не сказал.
– Это ваша, такая голубая? – спросила женщина.
У Катьки в косах были голубые ленты, она поэтому и назвала её голубой.
– Моя, – ответил я.
Раньше я никогда не называл Катьку "моей".
– Не твоя, – ответила Катька, – а мамина и папина.
Женщина ушла, а у меня вдруг к горлу подступил комок, и я заревел.
– Дура! – кричал я сквозь слёзы. – Несчастная дура, дура, дура!
А она взяла свою куклу и стала её переодевать. Она стояла ко мне спиной, и я видел её тоненькую шею и несчастные хвостики-косички и ревел белугой.
С этого дня Катька перестала меня замечать. Я пробовал к ней подлизываться, шутил, спрашивал, бывало: "А кто самый сильный среди наших мальчишек?"
Но она только упрямо поджимала губы и ничего не отвечала. Утром первого сентября Катьку одели в новую форму. По-моему, она была красавицей. Я улыбнулся ей и подмигнул. Жалкая улыбочка у меня вышла.
В это время мама вдруг сказала:
– Вадик, придётся тебе проводить Катю в школу.
Я пробурчал что-то неясное в ответ, дожидаясь, что Катька сейчас откажется от такого предложения. Но Катька молчала. Я поднял на неё глаза. Она смотрела на меня строго, по-взрослому, исподлобья, но молчала.
И тогда я небрежной походочкой пошёл к выходу, открыл двери и оглянулся. Катька шла следом.
Так мы и вышли во двор: впереди я, позади она.
Банты у неё в косах были невероятных размеров. Ну и пусть их! Я теперь готов был простить ей всё на свете: и банты, и куклы. Я даже готов был подарить ей свою коллекцию марок.
– Вадик! – крикнула мама из окна. – Возьми Катю за руку.
"Боже мой, – подумал я, – бедная мама, она не знает, что её милая Катенька одна целых три часа прогуливалась по городу. Хорошо, что мир не без добрых людей, а то неизвестно, сколько бы нам пришлось её искать".
"Это ваша, такая голубая?" – спросила та женщина.
Голубая Катька. Смешно.
А если я её сейчас возьму за руку, она, пожалуй, ущипнёт меня, а то и укусит.
Я стоял ещё задравши голову кверху, когда почувствовал в своей руке Катькину тёплую ладошку.

СЫН АТАМАНА (повесть о смутном времени. 1604). - XX серия

Глава двадцать третья
ДАЛЬНИЕ ПРОВОДЫ -- ЛИШНИЕ СЛЕЗЫ
…еще, однако, до проводов Данилы надо было проводить из Сечи отставленного кошевого. Проводы эти состоялись во внутреннем коше уже полчаса спустя по окончании рады. Когда Самойло Кошка вместе с дочерью, одетые оба по-дорожному, вышли из кошевого куреня на крыльцо, там ожидало их все сечевое начальство.
-- Спасибо вам, добрые товарищи, за хлеб-соль и верную дружбу! -- сказал Кошка, отвешивая бывшим товарищам и подчиненным низкий-пренизкий поклон. -- Храни вас Бог и Пресвятая Матерь Божия!
-- И тебя тоже, -- был единогласный ответ.
Первым прощаться со своим предместником подошел новый кошевой и троекратно накрест обнялся с ним и расцеловался. За ним сделали то же пан судья, пан писарь и пан есаул, потом сечевые батьки и наконец все 38 куренных атаманов.
Никому не было дела до Груши, отошедшей в сторону, -- никому, кроме Курбского, да разве его молодого вожатого, Савки Коваля, бывших тут же. Опущенные веки бедной девочки опухли от слез, а сжатые губы нервно подергивало.
Сам не зная как, Курбский очутился уже около нее, взял ее за руку.
-- Кручина у тебя словно не отошла еще от сердца? -- спросил он и стал убеждать ее, что ей не то что убиваться, а радоваться надо: теперь ее уже не разлучишь с родителем, и будет она ему в жизни красным солнышком...
Руки своей девочка у него не отнимала, но рука ее была холодна как лед, а из-под ресниц ее выкатились две крупные слезы.
-- За батькой моим я ходить-то буду... -- пролепетала она, всхлипнув. -- Кручинюсь я не об нем и не о себе...
-- А о ком же?
Сквозь слезы она взглянула на него так, что ему нельзя было догадаться; потом тотчас опять застенчиво потупилась и произнесла чуть слышно:
-- Мне сказывал Данило... Не след бы мне может, говорить с тобой об этом... Что у тебя будто есть...
Она запнулась.
-- Что у меня есть? -- спросил Курбский, нахмурясь и видимо смутившись.
-- Нареченная...
-- Что за безлепица! Нет у меня никакой нареченной...
-- Не отпирайся, пожалуй! Ведь мы с тобой все равно уже не увидимся. Так смотри же, женись на ней поскорее и будь ей верен -- будь ей верен до гроба...
-- Но клянусь тебе, чем хочешь...
-- Не клянись понапрасну! Не бери греха на душу!
-- Право же, милая, заверяю тебя, я с ней и не думал обручаться...
-- Стало быть, есть все-таки чаровница, дорогая твоему сердцу? И ты рад был бы на ней жениться? Правда ведь, правда? Вот видишь, ты не умеешь лгать, молчишь; значит, правда!
Если бы и не молчание, то омрачившиеся черты Курбского выдали бы девочке, что она недалека от истины.
-- Хоть и хотел бы, да не могу я на ней жениться! -- вырвалось у него против воли.
-- Почему не можешь? Ведь она, верно, тоже по тебе сохнет и сокрушается?
"Сказать ей или нет, что жениться он не может по простой причине: потому что он уже давно женат на другой, насильно женат, но все же неразрывно?"
От какого бы то ни было ответа освободил его отец девочки: распростившись со старыми товарищами, Кошка окликнул дочку и, опираясь на ее руку, заковылял из внутреннего коша на сечевую площадь, а оттуда к "пролазу" из Сечи. Два молодчика, по знаку Ревы, повели за ними их оседланных коней, а сам Рева с остальным войсковым начальством двинулся следом. Пошел за ними в тяжелом раздумье и Курбский.
-- Не поскорби за спрос, милый княже, -- услышал он тут около себя голос Савки Коваля. -- Знает ли паненка Аграфена Самойловна дорогу до Белагорода?
-- До Белагорода? -- недоумевая, повторил Курбский. -- Да! Я забыл, что ведь они белагородские... Как ей знать-то? Ехали мы сюда от Самарской пустыни водой сперва порогами, а потом от Ненасытца хоть и степью, да безлунною ночью.
-- То-то вишь! А у батьки ее память совсем, поди, отшибло. Как бы им с дороги не сбиться!
-- Что правда, то правда. Всего верней ехать бы им с нами. Сейчас скажу...
-- Постой, пожалуй, дай досказать. Ты сам-то едешь отсюда к царевичу вместе с войском?
-- Вместе, и хочу просить отпустить тебя со мной чуром (оруженосцем). Полюбился ты мне, Савва, а близкого человека теперь при мне нету...
-- Великое тебе спасибо, княже! И самому мне ничего лучшего не надо. Но угощать войско ты обещал целых три дня; значит в поход с войском тронешься не ранее четвертого, а то и пятого дня. Аграфене же Самойловне оставаться в Сечи не единого дня негоже.
-- Верно... -- должен был опять согласиться Курбский. -- Так как же быть-то?
-- А вот, изволь видеть: кабы мне, примерно, проводить их до места...
Предложил это Коваль таким умоляющим тоном, что Курбский с недоумением взглянул на него. Все лицо молодика пылало огнем.
-- До реки Самары я наверное не собьюсь, -- продолжал он скороговоркой. -- А оттоль до Белагорода язык нас доведет.
Курбский не мог не улыбнуться.
-- И в обиду их никому не дашь?
-- Ни головы, ни живота для них не пожалею! Саблей рубить я, слава Богу, наловчился и из мушкета палить тоже не дурак.
-- А до меня тебе и горя мало?
-- Да ты, княже, сам ведь лыцарь, постоишь за себя. Чуром же к тебе я родного брата Петруся приставлю. Отпустили б меня только, дали саблю да мушкет... Будь благодетель! Тебе стоит слово сказать...
-- Скажу, скажу, но только под одним уговором.
-- Под каким, милый княже?
-- Не покидать уже для Сечи твоей будущей жинки.
-- Жинки? Какой жинки? -- пробормотал Коваль, но по замешательству его видно было, что он сразу понял.
-- А той, из-за которой ты теперь и Сечь, и меня покидаешь, -- сказал Курбский. -- Живут они, кажись, в хорошем достатке. Погодишь еще годик, другой: как заневестится -- и свадьбу сыграете. Что же. Идешь на мой уговор?
-- Иду! -- отвечал молодик, и глаза его радостно заблистали.
Курбскому, действительно, не стоило особенного труда уладить дело с начальством Коваля. Дали молодику и коня, и мушкет, и саблю. А с какой расторопностью он подсадил затем Грушу на ее коня, с какой заботливостью поддержал ее в седле, когда у нее отчего-то вдруг закружилась голова.
Теперь, впрочем, и Курбский не мог оторвать глаз от этой полудивчины, полуребенка; а когда все трое: отец, дочка и молодой вожатый, тронулись в путь, и провожавшие их запорожцы гаркнули хором отбывающему старому атаману напутственные пожелания, Курбский не стерпел и также громко крикнул:
-- Прощайте, милые! Господь вас помилуй!
Зачем он это сделал! Девочка услышала его, оглянулась и, рыдая, припала лицом к шее своего коня.
Зачем он это сделал! Бедная, бедная!..

ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1839 – 1923)