July 10th, 2020

ЯНАКУНА. - XVIII серия

во всей долине не было священника с более привлекательной внешностью, чем у падресито. Он был выше среднего роста и атлетического телосложения, которое не могла скрыть даже сутана, сшитая у лучшего в городе портного. Черты его лица были поразительно правильными, а кожа смуглая, как у сильно загоревшего человека. Природная гибкость благодаря многолетней игре в теннис (он славился в семинарии как отличный игрок) превратилась в ловкость спортсмена. Всегда чисто выбритый и тщательно одетый, в меру надушенный тонкими духами, в изящной шляпе, он производил впечатление обаятельного и элегантного мужчины. Но славился не только хорошими манерами и приятной внешностью. Ни у кого в селении не было такого мягкого, ласкового голоса, никто не был так прост и сердечен в обращении. Естественно, что падресито вызывал самую искреннюю симпатию у окружающих, а если и находился злопыхатель, намекавший на грешки священника, то он получал решительный отпор со стороны верующих. Таких болтунов в лицо называли лгунами или даже еретиками. Если же какой-нибудь городской вольнодумец намекал на слабость молодого священника к прекрасному полу (о которой все знали еще с той поры, когда он приезжал из семинарии на каникулы) и острил насчет «таты Эчора», то почти всегда завязывалась ссора, кончавшаяся дракой.
Обладая тонким умом, он понимал, как важно создать вокруг себя атмосферу исключительности и заставить людей поверить в свою отрешенность от всего земного. Он добился того, что в глазах наивных прихожан стал непогрешимым, как бог, но это не мешало ему вести светскую жизнь, быть увлекательном и остроумным собеседником и душой местного общества. Нередко его можно было увидеть в кругу почитателей, где-нибудь на площади, в тени фисташкового дерева, снисходительно выслушивавшего свежие новости и анекдоты. Падресито слыл человеком светским, поэтому его охотно принимали в лучших домах селения, но он пользовался приглашениями осторожно и ходил в гости изредка, что делало его визиты еще желаннее.
Большое внимание тата священник уделял благочестивым, и особенно зажиточным пожилым прихожанам. Однако подобное поведение не вызывало нареканий, ибо служило на благо святой церкви; все знали, что именно престарелые и набожные люди, если они с достатком, завещают крупные суммы на обновление алтарей, на роспись сводов храма и на другие украшения дома божия.
С помощью этих даров тата священник, прославившийся как неутомимый строитель, воздвиг несколько алтарей, соорудил новый амвон и заказал чеканщикам великолепную золоченую купель. Когда добровольных пожертвований не хватало, священник прибегал к экстренным сборам, он обходил дома паствы, сопровождаемый для вящей убедительности статуей пресвятой девы, которую несли на носилках, впрочем, сказать, что эти походы не пользовались особым успехом у населения, почему-то предпочитавшего, чтобы деньги на украшение церкви поступали от богомольных и богатых старух.
В том году весной божественное провидение, желая испытать благочестивую донью Сантусу, послало ей холерину; почтенная старушка не перенесла болезни и тихо отошла в мир иной. Никаких долгов после нее не осталось, зато осталось завещание, по которому ее имущество переходило к церкви. Обратив его в деньги, тата священник, не медля ни минуты, заложил фундамент для новой колокольни и отправился в город за материалами, там он пробыл довольно долго. В селении несколько недель не служили мессу, и набожные люди ходили в другие церкви. Рабочие на строительстве сидели без дела, а пономарь и певчие совсем обнищали. Наконец священник возвратился в синем блестящем автомобиле последней модели. За автомобилем следовали грузовики, нагруженные строительными материалами. Срочно возобновились работы, а тата священник между тем учился водить машину у шофера, пригнавшего ее в селение, и готовился к освящению обновы.
Дон Энкарно пришел в восторг от автомобиля. Он смотрел на него почти с таким же пылким интересом, с каким некогда взирал на прелести молоденьких чолит. Донья Элота проявила гораздо меньший энтузиазм, особенно когда обнаружила, что падресито привез из города целый ворох одежды для служанки. Пустая трата денег! Нет, вы только посмотрите: шерстяная шаль, городские туфли, белая блузка с кружевами и кофточка из тонкой, как пух, шерсти (такие носят только сеньориты!) да еще белье... Подумайте! Все сшито словно по мерке и такое красивое. Потратить столько денег, чтобы нарядить какую-то индианку, словно благородную барышню. Тут было от чего выйти из себя. Нет, падресито просто сошел с ума!.. Донья Элота каждый день поднимала крик. Не будь она доньей Элотой, если позволит этой мошеннице надеть такие вещи!.. Однако падресито возражал матери, доказывая, что, если она не хочет, чтобы Вайра еще раз убежала, надо внушить девчонке привязанность к дому и благодарность к хозяевам.
А кроме того, в хорошем семействе прислуга должна одеваться опрятно и прилично.
Накануне освящения машины и предстоящего по этому поводу празднества падресито приказал Вайре взять мыло и выкупаться в пруду, что был на краю селения. Вайра вернулась с купанья очень довольная, и тут священник поднес ей кучу новых вещей. Донья Элота не преминула учинить скандал, крича, что порвет в клочья сутану непослушного сына, что она сама сроду не видала таких подарков... До вечера она проливала горькие слезы, причитая, что не наденет на праздник ни серег, ни манильской шали.
А Вайра? Она просто оторопела от неожиданности и ничего не понимала. У нее глаза разбегались при виде такого количества нарядов. Никогда в жизни Вайра не носила кружевной рубашки, она так напоминала одеяния, в которые облачены ангелы, изображенные на алтаре... А шаль, а блузка, а туфли! А душистое мыло, спрятанное в карманчике юбки! Тата священник, конечно, святой. Он добрый, как бог. И сколько неприятностей ему пришлось пережить из-за этих подарков.
На следующий день Вайра встала раньше обычного, она быстро убралась и подмела двор. Затем умылась душистым мылом и заплела косы с особым старанием, появившимся у нее после того, как она впервые вымыла голову у доньи Альтаграсии. Потом она оделась во все новое, и, когда вышла во двор, ей показалось, что все вокруг тоже стало нарядным и красивым. Небо блестело так же, как ее яркая юбка, лучи солнца смеялись от удовольствия, освещая кружевную блузку, а стены, словно удивленные смотрели на Вайру и не могли ею налюбоваться...
Гости начали прибывать с раннего утра. Вскоре чичерия и столовая хозяев оказались набитыми до отказа. Во дворе играл оркестр. Торжество открылось освящением машины. После того как ее окропили святой водой, впервые в истории селения разбили бутылку шампанского о бампер, будто освящали океанское судно. Потом Вайра стала разносить угощение. Она выглядела очень хорошенькой, и все взоры устремились в ее сторону; молодые и старые мужчины не сводили с нее глаз. Их взгляды тревожили ее и надоедали, как назойливые осы. Она хотела бы сжаться в комок или провалиться сквозь землю. Вайра раскраснелась, поднос дрожал в ее руках, отчего рюмки, стоявшие на нем, звенели. А между тем надо было подойти к каждому и сказать: «Сеньора, пожалуйста, рюмочку» или «Попробуйте, сеньор...» Вместо своего звонкого голоса она слышала какой-то хриплый шепот, колени ее подгибались, словно она несла не тонкий поднос, а что-то неимоверно тяжелое. В тот день Вайра впервые в жизни услышала комплименты.
- Ну и красотка! — проговорил, пристально глядя на нее, какой-то хорошо одетый юноша.
- А прехорошенькая служанка у таты священника!.. — воскликнул другой.
Вайре захотелось бросить поднос и убежать, но донья Элота не спускала с нее взгляда, который не сулил ничего доброго, и девушка продолжала разносить вино.
Начались танцы. Дон Энкарно любезно предоставил коррехидору право открыть бал. Но тот галантно ответил:
- Нет, нет, прошу вас, дон Энкарно.
В конце концов вышли две пары: коррехидор с доньей Элотой и дон Энкарно с доньей Пасесой.
Протанцевав первый танец, донья Элота вернулась к обязанностям хозяйки. От нее не ускользнуло возбуждение Вайры, когда она вручала служанке очередной поднос, уставленный рюмками.
- Что с тобой? Уж не пьяна ли ты? — спросила она, услышав жалобный звон дрожавших рюмок.
- Татай ячан, смотри, не урони подноса, — вмешался дон Энкарно.
Но рюмки звенели все громче. Слезы смущения блеснули на глазах Вайры. Впрочем, вино, оставшееся в рюмках, которое она допила из любопытства, придало ей мужества. С опущенными ресницами слушала она любезности, раздававшиеся все чаще по мере тоге, как пьянели гости. Молодые парни и пожилые мужчины забавлялись, стараясь перещеголять друг друга в комплиментах.
- Во всей долине нет имильи красивее тебя... — произнес крепкий и краснощекий молодой человек, беря рюмку с подноса.
Вайра набралась храбрости.
- Неужели ваши прекрасные глаза, сеньор, замечают такие мелочи? – ответила она, совсем как местные красавицы.
Вайра достаточно хорошо говорила по-испански, и слова ее прозвучали так ядовито, что присутствующие разразились громким смехом, а юноша покраснел до корней волос. Вайра даже пожалела его, но, когда она захотела сгладить свою резкость и отправилась по залу с новым подносом, румяного парня уже не было...
Пока в доме угощались и танцевали, падресито группами катал гостей в только что освященном автомобиле, за которым в тучах пыли носились шумные толпы ребятишек.
Стол ломился от обилия еды и вин, словно на свадьбе Камачо (- богатый крестьянин из «Дон Кихота» Сервантеса. – germiones_muzh.), и, когда пришло время расходиться, оказалось, что многие не в состоянии отыскать дверь.
...В эту ночь Вайре не спалось. Она сидела на кровати и, не мигая, смотрела в темноту. Она побывала в новом мире. Перед нею, как в водовороте, мелькали оживленные лица и праздничные наряды; слышался гул мужских голосов. Лица мужчин были обращены к ней, в ее ушах звучали их похвалы и заигрывания. Голова Вайры слегка кружилась. До сих пор никто не говорил ей, что она красива. Она и сама не знала, так ли это. Ей некогда было любоваться собой. Свое зеркало хозяйка держала в сундуке, а в комнате падресито оно висело слишком высоко. Вообще Вайра не привыкла смотреться в зеркало; в селении им не пользовались, да и не было ни у кого этого ненужного предмета роскоши. Ей говорили, что она прекрасная чолита. Но она не чола, она индианка, имилья. Пускай так ее и называют. Неужели они принимают ее за чолу? Чолы — женщины иной крови, они вовсе не похожи на индианок. А вот краснощекий сказал ей, что она самая красивая имилья в долине. Это ей очень понравилось. Ведь она и есть имилья. Жаль, что она его обидела. Вайра совсем не хотела этого. Просто она слышала, как на улице точно так же защищалась одна чолита, и повторила ее слова... Все засмеялись, а он обиделся... Вайра старалась восстановить в памяти лицо краснощекого парня и не могла. Она уже совсем было погрузилась в сон, когда перед нею вдруг появился старик с морщинистым лицом; но тонкой и стройной, как у молодого, фигурой. Взяв узловатыми пальцами рюмку, он покосился на упругую грудь Вайры и спросил:
- Для кого зреют эти плоды?..
Вайра не нашлась что ответить и промолчала. Откровенно говоря, она плохо поняла, что сказал старик; наверно, какую-нибудь глупость. Только теперь смысл его слов дошел до нее, и ей стало стыдно. Мужчины просто чудаки и чем они старше, тем глупее. Они смотрят или в глаза, или на грудь. Посмотрели бы они на шрамы, которые, как браслеты, обвили ее щиколотки.
Однажды под вечер Вайра пошла с каким-то поручением в дом коррехидора и уже возвращалась обратно, когда перед нею, как из-под земли, вырос тот краснощекий. Его лицо исказил гнев.
- Грязная индейская свинья! Сейчас ты мне заплатишь!.. Вот тебе за «прекрасные глаза»! — и он дал ей такую пощечину, что она отлетела к стене.
Не оглядываясь, юноша быстро зашагал дальше. Вайра, никогда не прощавшая побоев своим хозяевам, на этот раз, к своему удивлению, не испытала никакой обиды. Она постояла на месте, держась за щеку и расширенными глазами глядя перед собой, а потом как ни в чем не бывало пошла своей дорогой. Она понимала, что получила по заслугам: нечего было насмехаться над парнем...
По возвращении домой она очень удивилась, увидев краснощекого, который сидел с падресито в большой комнате и о чем-то с ним беседовал. Гостя оставили обедать, и, прислуживая, Вайра слышала, как хозяева шутливо называли его Валайчито, а он их — «дядя» и «тетя». Еще Вайра заметила, что на нее он смотрит без всякой злости, даже наоборот, с вниманием, словно хочет заговорить. После обеда он задержался в дверях кухни и сказал:
- Я не должен был бить тебя, прости меня, имилья! Не сердись! — Бросив на нее пристальный взгляд, юноша ушел.
С тех пор Валайчито раза два-три в неделю обязательно появлялся в доме. Его встречали приветливо, он обычно или вел длительные беседы с доном Энкарно или заводил богословские споры с падресито. Парень, кажется, не отличался особым благочестием. Вайра не раз слышала, как падресито порицал его за это. Однако в нем было что-то такое, что привлекало Вайру, а уж он не упускал случая мимоходом сказать ей несколько слов. Вайра слушала его молча, опустив голову, не отваживаясь поднять глаз, и не могла понять, почему дрожит, как только почувствует на себе его взгляд. Вайра старалась поскорее убежать от него, часто даже не дослушав до конца. Однажды она, выйдя из кухни, столкнулась с ним лицом к лицу.
- Добрый вечер, сеньор Валайчито, — пролепетала она, потупив взор и прижавшись к стене.
- Черт возьми, имилья! Почему ты убегаешь каждый раз, когда я с тобой разговариваю? — спросил он с упреком.
Она затрепетала и еще ниже опустила голову.
- Ну ничего, когда-нибудь ты мне ответишь... — и, сильно ущипнув ее повыше локтя, он удалился. Она не ощутила боли, сердце ее сладостно билось. Он опять назвал ее имильей! Как хорошо! Она и не желала быть никем другим.
Потом, как только они оказывались вдвоем, он, оглядевшись по сторонам, щипал ее. Вайра не протестовала против этих заигрываний, но и не выражала удовольствия. Это лишь подзадоривало его. Он стал щипать ее чаще и сильнее. Нельзя сказать, чтобы ей не было больно. Если бы кто-нибудь другой попробовал так ущипнуть ее, она выцарапала бы ему глаза. Но в Валайчито было что-то такое, что внушало ей покорность. Его железные пальцы, как щипцы, впивались в ее тело; она еле удерживалась, чтобы не вскрикнуть. На том месте, куда впивались ногти Валайчито, оставался синяк, но Вайра терпела...
А по вечерам она по-прежнему ходила на уроки к падресито, который проявил поистине францисканское терпение, посвятив себя занятиям с маленькой дикаркой. Большие препятствия пришлось ему преодолеть и побороть немало трудностей, прежде чем он вбил христианское вероучение в ее упрямую голову. Не могло не вызвать восхищения трудолюбие священника, не жалевшего сил, чтобы служанка научилась говорить и читать вслух по-испански. Ее произношение было безупречным, она не коверкала слов, как большинство индейцев, испанский язык которых всегда вызывает смех. С самого начала падресито внушал Вайре, что надо говорить не «ёс», а «дьос», не «Хисукристу», а «Хесус Кристо», не «пагринухтру» а «падре нуэстро» (- Отче наш. – germiones_muzh.). Теперь священник заслуженно пожинал богатый урожай. Вайра без единой ошибки наизусть читала большие куски катехизиса, бесчисленное множество молитв и даже литанию пресвятой деве на латинском языке.
Поскольку с катехизисом было покончено, падресито перешел к занятиям по священной истории, обладающей ни с чем не сравнимым очарованием. Воображению Вайры открылся новый мир, она словно вступила в девственный лес. Падресито был увлекательным рассказчиком, и его уроки Вайра слушала теперь, как волшебную сказку, где всемогущество бога ежеминутно вступает в борьбу с упорством мужчин и красотой женщин. Непокорный, мятежный по своей природе человек не уставал грешить. Адам, наш праотец, согрешил в раю. Царь Давид согрешил с женой Урии. Мудрый Соломон согрешил с царицей Савской, и даже Юдифь, прежде чем убить Олоферна, принадлежала ему... Женщина в священной истории всегда выступала в роли соблазнительницы, пользуясь своей греховной красотой. Ева уговорила Адама вкусить от запретного плода. Жена Пентефрия соблазняла Иосифа Прекрасного. Наконец, Руфь пленила Вооза своим трудолюбием... Каждое занятие доставляло Вайре истинное наслаждение. Разве можно сравнить нудное однообразие катехизиса с бессмыслицей его торжественных вопросов и ответов или монотонное заучивание слов и бесконечное повторение правил грамматики со священной историей? Она звучала сказкой, и Вайра впитывала в себя поэтические легенды, как сухая земля впитывает воду. А по окончании урока падресито каждый вечер давал ей несколько реалов. На прощанье, отечески потрепав Вайру по щеке, он говорил:
- Твоя мать нуждается. В воскресенье отнеси ей это в подарок.
Глубоко взволнованная Вайра прятала реалы в кошелек, приседала, как сеньорита, и, выражая свою благодарность, почтительно припадала к руке падресито, а потом, счастливая, отправлялась к себе в чулан…

ХЕСУС ЛАРА (1898 – 1980. боливиец, индеец кечуа)

о нецелевом использовании произведений искусства: Запад - и Восток

в конце XVIII столетия в Риме проживал трудолюбивый башмачник, который имел обыкновение отбивать (для мягкости) кожи об античные изваяния. (За этим постоянно наблюдали приезжие художники на этюдах). Особенно удобной оказалась голова одного древ.римского императора. - Наверное, никто из венчанных коллег того августа не получал столько пиздюлей ссаными тряпками вонючими кожами!.. Чтож. Бывает.
Чуть позже турецкий землевладелец откопал у себя древнюю мраморную Афродиту. Услыхав об этом, турист-англичанин приехал, полюбовался и предложил турку крупную сумму за статую. Но турок никак немог поверить, что ему дают такие деньги за такую ерунду - и решил, что в Афродите спрятано золото. (То была невполне беспочвенная идея - незадолго до того неподалёку нашли урну из мрамора с монетами. - Тайник, быть может, сделанный греками перед нашествием техже турок: лет четыреста слишним назад. Но ведь каменную статую набить монетой сложнее)... Усатый завоеватель принялся мотыгой отбивать богиньке одну часть тела за другой. Житель туманного Альбиона вскрикивал какбудто конечности ампутировали ему, и предлагал всё больше... - Не помогло. Красота превратилась с горку обломков. Ни тому, ни другому недосталось ничего.

средневековое французское фабльо

О ТОМ, КАК СЛАВНЫЙ МАЛЫЙ СПАС УТОПАЮЩЕГО

Рыбак, закинув в море сеть,
Стал с лодки на воду глядеть,
Как вдруг он видит: недалеко
Его знакомец одиноко
С волнами борется. Рыбак
Вмиг бросил тонущему гак
(- гак это крюк. - germiones_muzh.),
Задел ему при этом глаз,
Но все же человека спас,
Его в челнок, с большой сноровкой,
Морскою подтянув веревкой.
Своей он сетью пренебрег
И к берегу привел челнок.
Затем к себе он взял знакомца,
И, словно нежного питомца,
Его он холил и кормил.
А тот, уже набравшись сил
И выхоженный рыбаком,
В суд поспешает прямиком
И рыбаку вчиняет иск
За то, что среди волн и брызг
Он впопыхах недоглядел
И глаз ему крюком задел.
Уже злорадствует истец:
— Попляшешь у меня, наглец!
Ты глаз мне изувечил гаком,
Но отомщу тебе с фигаком!
Был суд назначен, и вдвоем
Они предстали пред судом.
Сначала выступил кривой:
— Я иск поддерживаю свой.
Ответчик сей, тому три дня,
Рыбацкий гак швырнул в меня,
И сдуру повредил мне глаз он.
Пускай же будет он наказан
И штраф уплатит за увечье!
На этом и кончаю речь я.
А после выступил рыбак:
— Я бросил гак не просто так.
Ни в чем не стану отпираться,
Но объяснить дозвольте вкратце:
Истец вот-вот в воде бы сгинул,
Я гак ему на помощь кинул,
Крюком по глазу саданул,
Зато истец не утонул,
Хоть окривел, не отрицаю.
На этом речь свою кончаю.
Ей-богу, нет на мне вины!
Немало судьи смущены —
Ведь тот твердит: мол, обманул
Рыбак! Я вовсе нетонул.
Никак решенья не найдут.
Но на суде случился шут,
И он воскликнул: — В чем же дело?
Столь спорное решая дело,
Суд должен быть во всем дотошен.
Истец да будет в море брошен;
Коль выплывет, — так, значит, прав,
И пусть ответчик платит штраф.
Признали судьи все согласно:
— Распутал дело ты прекрасно!
А мы-то не сообразили...
Когда решенье огласили,
Кривой подумал: «Что?! Опять
Придется пузыри пускать,
Барахтаясь в волнах холодных?
Я утону в глубинах водных!»
И отменил свой иск истец,
Себя лишь осрамив вконец.
Вам из рассказанного ясно,
Что подлецов спасать опасно.
Хоть от петли их откупите,
Вы за добро добра не ждите.
Поверьте, наблюдал везде я:
Злодею только от злодея
Приятно помощь принимать,
А коль в несчастье помогать
Злодею честный малый будет,
В нем только злобу он пробудит.
Бесчестным честный ненавистен,
И это — истина из истин!

БОРИС ВИАН

ПЕНСИОНЕР

чтобы выйти из лицея, вы проходили корпус младших классов и высокую серую стену, окружавшую двор старших. У стены росли деревья. Земля была покрыта шлаком (не путать со злаком, щелоком и жмаком), который здорово скрипит, если на него ступить подбитым гвоздями башмаком.
Лагриж, Робер и Тюрпен (которого, в зависимости от настроения, звали то Тюрбаном, то Чурбаном) неслись к выходу. Высокая решетка лицея выходила в устланный замшелыми плитами переулок, который вел к скверу со скверными платанами, отделявшему ее от проспекта Императрицы.
Менее взыскательные ученики довольствовались игрой в шарики в сквере, который они находили как нельзя более подходящим для треугольника, кружка и других фигур, которые в чести у поклонников этого благородного спорта. Но Лагриж, Робер и Чурбан отдавали предпочтение пенсионеру.
Этот старый пень-пенсионер ходил с резной тростью, в выцветшей шляпе и старом пальто, передвигался он скрючившись, вместо волос - слипшаяся мочалка непристойного цвета.
Верный своим привычкам, предмет их страсти ровно без десяти двенадцать появлялся у ограды лицея. Лагриж первый подметил сходство его походки с поступью индейца на тропе войны. Итак, отстав метра на три, они шли гуськом вслед за ним. По проспекту Императрицы он доходил до проспекта Маршала Дюму. Там троица убегала направо, чтобы не пропустить поезд в двенадцать сорок пять, а пенсионер шел налево, удаляясь в неизвестном направлении.
Вся жизнь теперь заключалась в игре; а тип оказался не то глуховатым, не то придурковатым и терпеливо сносил отборные ругательства и издевки, на которые не скупились Робер, Лагриж и Чурбан, чье настоящее имя, как известно, Тюрпен.
II
Великие открытия нередко совершаются по воле случая, вот и в тот четверг, пробегая вдоль стены, Лагриж совершенно случайно растянулся во весь рост на шлаке. Он слегка ободрал коленку - что не имело никакого значения - и, вставая с земли, поднял замечательный круглый кремень. Он мог потягаться с любым шаром для игры, но это был еще и настоящий камень. Лагриж крепко зажал его в руке. В тот же день у Робера появилась забавная идея: он придумал, что горб у пенсионера резиновый и подпрыгивает, как мячик. Не успел еще Лагриж осознать все это, как рука его, опережая доводы рассудка, бросила камень, и тот с глухим звуком врезался прямо в горб.
Прежде чем пенсионер успел обернуться, три хитроумных сиу уже скрылись за деревьями и наблюдали, как он надтреснутым голосом призывает небеса в свидетели своих несчастий - зрелище было поистине восхитительное.
- Ну ты даешь! - взволнованно прошептал Робер.
- Представляешь, - сказал Чурбан, - он-то думает, что на него что-то с дерева свалилось.
Лагриж раздулся от удовольствия.
- Чего там, ерунда, горб-то резиновый.
Приятели посмотрели на него с восхищением, а пенсионер, ругаясь и время от времени оборачиваясь, пошел дальше. Теперь они могли идти за ним, только перебегая от дерева к дереву, и все это придавало игре особый интерес.
III
Игра с каждым днем совершенствовалась. Чурбан, Лагриж и Робер состязались в изобретательности. На уроках рисования папаши Мишона они с любовью мастерили модернизированные снаряды, наполненные разного рода жидкостями: чернилами, слюной, смешанной с толченым мелом, разведенными водой кусочками краски с парт. Во вторник на следующей неделе Робера осенило: он напрудил прямо в сверхмощную бомбу, которую тут же, в момент изобретения, нарекли атомной. В среду Чурбан, не желая отставать, принес маленькую игрушечную стрелу от лука, которую они основательно пропитали ядом, обработав настойкой из мокриц, растертых в прилипнине.
Когда стрела вонзилась пенсионеру в спину, он остановился как вкопанный и резко разогнулся. Друзья думали, что он развернется и, как матерый вепрь, ринется на них, но тот ничего не сказал и через минуту согнулся еще ниже, покачал головой и пошел прочь, не оборачиваясь. Перья стрелы маленьким голубым пятнышком выделялись у него на спине.
Назавтра Робер и Лагриж не находили себе места, они вошли в азарт, нужно было любой ценой переплюнуть Чурбана. У Лагрижа был в запасе один неплохой замысел. Когда они, как обычно, выслеживали свою жертву, Лагриж выскочил из-за деревьев и стал красться следом за пенсионером так близко, что казалось, прирос к нему. Потом вдруг остановился, отстал на несколько шагов и подал знак приятелям, чтобы привлечь их внимание.
- Во дает! - выпалил Робер вне себя от нетерпения.
Чурбан ничего не ответил - он завидовал.
Лагриж разбежался и, как в чехарде, вскочил верхом на горб. Старик покачнулся, но все же устоял на ногах.
- Но, кляча, пошла! - кричал Лагриж.
Старик так резко повернулся, что Лагриж не удержался и свалился на землю. Пока Лагриж поднимался, старик вынул из кармана руку. В руке он держал пятизарядный револьвер старого образца, медленно и старательно он всадил все пять пуль в Лагрижа. После третьей пули Лагриж еще пытался подняться, потом он рухнул и затих, странно скрючившись.
Старик продул ствол револьвера и опустил его в карман. Робер и Чурбан удивленно смотрели на Лагрижа и какую-то непонятную лужу, образовавшуюся у него под поясницей. А пенсионер тем временем шел дальше, на перекрестке он свернул налево, на проспект Маршала Дюму.