July 9th, 2020

ЯНАКУНА. - XVII серия

…Вайра дрожала все телом, когда предстала перед субпрефектом, но он ограничился тем, что отобрал у нее деньги, все, до последнего реала, и посадил в подвал. Там уже сидело несколько мужчин и женщин, они тоже были индейцами. Прощаясь с доньей Альтаграсией, Вайра выплакала все слезы и теперь сидела, прислонившись к стене подвала, с сухими глазами, ни на кого не глядя и не отвечая на расспросы. Утром за ней явился пономарь. Ехидная усмешка кривила его губы. Вайра последовала за ним, упорно не отрывая взгляда от земли, готовая к тому, что ей на спину снова положат камень. У ворот их ждал осел с грязной попоной вместо седла. Верхом на осле за спиной своего конвойного въехала Вайра в хозяйский двор, низко опустив голову и ссутулясь от горя и отчаяния. Донья Элота стояла на пороге с плетью в руках. Глаза ее, как всегда, сверкали злобой, Вайра похолодела, ее трясла нервная дрожь. «Будет еще хуже, чем тогда...» — промелькнуло в голове бедной девочки. Но донья Элота не торопилась.
- Где деньги? — спросила она у пономаря.
- Их и след простыл, донья Элота, — отвечал тот.— Сеньор субпрефект сказал, что девчонку в его присутствии обыскали с ног до головы и ничего не нашли.
- У-у! Супайпа вачаскан!.. Суа явар (- Воровское отродье. – germiones_muzh.)!..— завопила хозяйка, темнея, словно туча, из которой вот-вот ударит молния, и бич змеей извивался в ее руке, — негодная, где деньги?..
- Какие деньги, мамитай? — едва пролепетала девочка непослушным языком, но постаралась придать своему голосу самое искреннее удивление. — Татай ячан, мама Белай ячан, тата Токой ячан... Я не видела никаких денег, мамитай...
Донья Элота, еле сдерживая ярость, объяснила, что в ту ночь, когда она опять убежала, из сундука пропали деньги. Ясно, кто их украл. На что же тогда она жила целую неделю, и откуда у нее совсем новая рубаха? Вайра, видя, что хозяйка пока не пускает плеть в ход, овладела собой и защищалась невинным голоском, способным убедить даже самых недоверчивых. Никаких денег она не брала. Эту неделю она прожила у Састрепанчу, которая кормила ее и сама сшила ей рубашку. Видно, небо послало ей эту добрую женщину. Она не только подарила рубашку, еще и юбку хотела сшить, но помешал субпрефект. У нее не было никаких денег, она и не думала о них. А если бы они ей понадобились, разве стала бы она запускать руку в хозяйский карман? Не брала она денег и не возьмет, хоть с голоду умирать будет.
Донью Элоту, уже совсем поверившую Вайре, вдруг осенило. Она вспомнила о святом Антонии. Среди святых не было более надежного сыщика. Когда случалась кража, стоило хорошенько помолиться и он указывал вора. В комнате доньи Элоты стояла небольшая гипсовая фигурка святого Антония, но у соседки была восковая статуэтка покрупней. Да, святой Антоний не подведет... Вайра сама вызвалась сбегать к соседке. Девочка почти успокоилась. Плеть висела на стене в комнате дона Энкарно, костра во дворе не раскладывали, и ночной горшок стоял на месте. А вдруг святой укажет на нее?..
Держа обеими руками святого с завязанными глазами, Вайра, пока шла по улице, страстно молилась ему, обещая поставить свечку, когда у нее опять будут деньги, Вот святой установлен на тот самый сундук, откуда неизвестный вор вытащил деньги, и по обе стороны зажжены две толстые свечи. Донья Элота, стоя на коленях, обратилась к Антонию, уговаривая его найти вора, ибо похищенная сумма была не маленькой. Громким голосом перечислила чола кары небесные, которые обрушатся на преступника, если он не покается. Она повторяла их, пока отводила Вайру в чулан и запирала двери на замок.
Вайре было не по себе. Конечно, это лучше, чем ночной горшок, или костер, или плеть, но все же в темной клетушке ей сделалось страшно. Ну а если святой скажет хозяйке правду? Что тогда делать? Со святым не поспоришь... Вайра пыталась найти успокоение в воспоминаниях о прекрасных днях, которые провела в доме доньи Альтаграсии. «Она мне вторая мать,—думала Вайра. — Как только будет можно, вернусь к ней. Пусть она меня спрячет так, чтобы и субпрефект не нашел...»
Обращение к помощи святого привело к непредвиденной развязке. Донье Элоте еще не наскучило ждать чуда, как вдруг в кухню, куда она удалилась, донеслись испуганные крики дона Энкарно. Когда она, вытирая на ходу руки, прибежала к себе в комнату, дон Энкарно, сокрушенно ворча и вздыхая, стоял на коленях перед сундуком. На сундуке, между двух оплывших свечей, вместо прекрасной статуи чудотворца виднелась большая лужа воска. С громким плачем рухнула донья Элота на сундук, обхватив его своими могучими руками.
- О святой Антоний!.. Что ты наделал? Что ты наделал? Господи! Он ведь чужой... Мне же придется платить за него!.. Во сколько ты мне обойдешься, святой Антоний?..
На вопли матери прибежал священник. Поняв, что случилось, он воздел руки к небу и застыл, тихо шепча молитвы. Может, в этом, странном исчезновении святого нужно видеть перст божий? С неприятным чувством падресито удалился в свою комнату, где стал молиться с еще большим рвением.
Донья Элота решила, что Вайра не виновна, об этом, безусловно, говорило исчезновение святого. Но кто же тогда залез в сундук в тот злосчастный вечер? Только не саламандра... Во-первых, на сундуке лежала соль, во- вторых, в замке остался ключ, а ключ саламандре не нужен, и, наконец, исчезли только бумажные деньги... Кто? Внезапно в памяти доньи Элоты смутно всплыло довольное лицо коррехидора... Он? После всего? Не может быть!..
Вскоре выяснилось, что результаты молитв падресито тоже благоприятны для Вайры.
- Я молился (это значило: «Я разговаривал с богом»), и мне было открыто, что с имильей надо лучше обращаться.
- Татай ячан, Хесуекристай ячан!.. — выругался дон Энкарно. — Разве я ей не говорил! Спроси свою мать… Не говорил я тебе, Элота?.. Не говорил, что нельзя так бить девчонку, что ее надо лучше кормить и дать кое-что из одежды?..
Глаза доньи Элоты расширились и угрожающе сверкнули, но она не знала, на кого обрушить свой гнев: на мужа или на сына.
- Ты не сердись, мама, — успокаивал ее падресито. — Если ты не послушаешься нас, имилья уйдет...
Страх потерять служанку уже давно не давал покоя чоле, она понимала, что надо уступить, но она не была бы доньей Элотой, если бы удержалась и не напала на сына.
- Так, так... Значит, теперь ты защищаешь имилью? По-твоему, мать обижает ее... Уж не хочешь ли ты соблазнить ее, как матерей Фансито и Хуанорсито?
Священник устремил на мать печальный, полный кроткого упрека взгляд. Он уже повернулся, чтобы уйти, но тоже не удержался:
- А зачем ты послала меня в семинарию? Зачем заставила всю жизнь носить сутану?..
- Вот оно что!.. Как будто ты не знаешь зачем?.. Тебе что, хуже живется, чем другим молодым чоло? Тебя меньше уважают?.. Неблагодарный!
Падресито быстро вышел и заперся в своей комнате.
С этого времени жизнь Вайры заметно изменилась. Плеть валялась под кроватью. Кормить ее стали лучше, ежедневно в полдень выдавали миску каши из маисовой муки, о которой она раньше и мечтать не смела. Совсем перестать ругаться донья Элота, конечно, не могла, но брань ее теперь не была такой грубой. Чола даже перешила для Вайры одну из своих поношенных, но еще вполне пригодных юбок и подарила (правда, самую старую) мантилью. Упоенная собственной щедростью, она как-то пообещала:
- Будешь хорошо работать, куплю тебе туфли.
Но зато Вайра больше не спала на кухне. После вечерней молитвы хозяйка собственноручно запирала её в чулан, и ночью, когда Вайра просыпалась, ей казалось, что ее зарыли в могилу, из которой никогда не выбраться. А днем, если ее посылали в селение, то она ходила только в сопровождении обоих мальчишек.
Вскоре падресито заявил, что Вайре пора принять первое причастие. Оно, само собой разумеется, будет бесплатным, учитывая ее бедность и происхождение. Впрочем, индейцев падресито почти всегда исповедовал и причащал бесплатно, чтобы их не потянуло назад, к языческим богам. Донья Элота, услышав о новой затее падресито, по привычке поворчала немного, но возражать не стала. Она призналась, что сама давно подумывала об этом.
Когда однажды вечером тата священник заговорил с Вайрой о причастии, она почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног. Ей сразу все стало ясно. Никакими пытками им не удалось заставить ее признаться в краже денег, так они решили добиться этого на исповеди. Причастие — только предлог. В селении больше нет священников, значит, исповедоваться придется хозяйскому сыну. Ему она будет вынуждена рассказать все, начиная с того, как похитила первый реал, и кончая последней кражей пачки кредиток... Перед причастием не солжешь, а солжешь—попадешь в ад... Однако Вайра сделала вид, что очень рада.
- Я всегда завидовала взрослым, падресито, ведь они исповедуются. Теперь и я смогу очистить душу. Я тоже приму причастие, должно быть, это очень приятно...
Священник, тронутый ее благочестием, произнес целую проповедь. Пока он бродил по нескончаемым лабиринтам красноречия, Вайра, казалось, слушала его, как зачарованная, и он, вдохновленный ее вниманием, не мог остановиться.
Подготовка к первому причастию велась долго и тщательно. Все необходимое для того, чтобы достойно подойти к таинству исповеди, падресито излагал в длиннейших наставлениях, сдобренных глубокими иносказаниями и образными примерами. Каждый вечер Вайра плавала по волнам красноречия таты священника, подобно гонимому ветром листику. Пока он говорил, единственным желанием Вайры было очистить свою душу от скверны. Она уже собиралась покаяться в совершенных ею кражах. Но по ночам, сидя под замком в чулане, девочка рассуждала по-иному. Если хозяева узнают от таты священника, что воровала она, они поймут, что прежние пытки были недостаточно суровы. Как же избежать новых мук? Выход один — не исповедоваться. Бежать до исповеди, бежать во что бы то ни стало. А как? Днем не убежишь, а на ночь ее запирают. Значит, надо вести себя так, чтобы перестали запирать. И в последние дни перед причастием Вайра превратилась в послушную, примерную девочку. Открывая по утрам дверь чулана, донья Элота находила служанку уже одетой; стоя на коленях со сложенными на груди руками, она творила молитву. Любую работу по дому она выполняла с таким усердием, что хозяйка не переставала удивляться. Приказания и замечания она выслушивала молча, смиренно склонив голову. Хозяева были поражены. Что там ни говорите, но даже подготовка к святому, таинству облагораживает и просвещает душу. Падресито гордился, когда до него доносились восторженные речи родителей, восхищавшихся результатами проповедей:
- Татай ячан, другого такого священника поискать надо!
- Да что говорить — избранник божий!
Накануне исповеди Вайра совсем пала духом. Ее так бдительно охраняли, что не оставалось ни малейшей надежды на побег. В отчаянии она начала молиться, истово кланяясь, обещала святым свечи, обедни, паломничество.
- Мама Кармен, тата Токой, мама Белла, мама Суруми, смилуйтесь надо мной! Дайте мне убежать этой ночью! Затмите очи, свяжите руки, запутайте мысли моей хозяйки, чтобы она забыла сегодня запереть меня... Мама Белла, мама Суруми, тата Токой, мама Кармен, избавьте меня от исповеди, спасите меня от бича и огня!.. Во имя святых ран Христа не оставьте меня грешную!..
(- она молится христианским святым и языческим божкам вперемешку. – germiones_muzh.)
Очевидно, святые вняли мольбе Вайры. Прослушав последние наставления таты священника, она, как всегда, пошла в чулан и прилегла на постель. Однако донья Элота не появлялась. Вайра ждала, горя от нетерпения. Сердце ее громко стучало. Время шло, но в доме все было тихо. Спасибо вам, мама Кармен и тата-Токой, мама Суруми и мама Белла!.. Вайра, не дыша, выскользнула в коридор. Скорей, скорей. Вот и стена. Легкий шорох — и Вайра уже на другой стороне. К донье Альтаграсии идти было опасно, и Вайра пустилась по другой дороге. Денег она не взяла, но это не важно. Все равно тогда они мигом очутились в кармане субпрефекта. Теперь она знает, что делать, как-нибудь не пропадет...
Над горами на востоке показался месяц. Он, как пастух, присел на вершину, и Вайра остановилась и долго на него смотрела. Да, он похож на пастуха, а звезды — на отару овец. Бывало, Вайра вот так же сидела на горе, а овцы паслись вокруг нее. Тогда она не была такой серьезной и задумчивой, тогда она пела и смеялась, и все вокруг нее веселились, тогда она была маленькой и счастливой. А теперь она выросла... Вайра тихо, не сводя глаз с луны, присела у придорожной канавы. Уже давно в ее сердце не вспыхивала с такой силой тоска по прошлому, по безвозвратно минувшему детству, давно не пронизывала ее душу такая нежная и теплая грусть.
Месяц между тем поднимался так стремительно, будто за ним кто-то гнался. Пугливые звезды исчезали в его свете, казалось, разбегались по небу, словно овцы, которые кидались врассыпную, когда Вайра входила в гущу отары.
«Ну, пожалуй, пора идти», — подумала она и встала.
Вскоре она подошла к незнакомому селению, по обеим сторонам дороги темнели хижины. Где-то близко залаяла собака. Ей отозвалась другая, и вот по всему селению раздался сердитый лай. Ночью встреча с собаками не сулила ничего хорошего, а здесь их было полно. (- а палку взять ума нету? Ты еще ребенок совсем, смелая воровка-беглянка. Всё у тебя невсерьёз… - germiones_muzh.) Чтобы они успокоились, Вайра опять присела у края дороги, свесив ноги в канаву. Но собаки будто чуяли, что она испугалась, и не переставали лаять. Ей пришлось долго ждать, пока они замолчали, потом Вайра двинулась в путь. Первые две хижины девочка миновала благополучно, но приближаясь к третьей, заметила большую собаку, лежавшую на середине дороги. Вайра благоразумно решила обойти ее и, углубившись в маисовое поле, сделала довольно большой крюк. Вскоре она опять очутилась на дороге и уже достигла окраины селения, когда из-под ворот последней хижины со свирепым рычанием выскочила здоровенная овчарка и бросилась на нее. Вайра едва успела кинуть ей шаль. В то же мгновение она увидела, что сзади на нее несется еще одна собака. В отчаянии Вайра подбежала к большой иве, росшей по другую сторону канавы, и ловко взобралась на дерево, однако она не чувствовала себя в полной безопасности, так как внизу лязгали зубы собак. Усевшись среди ветвей, Вайра смотрела на своих преследователей, которые, хрипло урча, носились у самого дерева, задирая головы и отбрасывая землю задними ногами.
Дверь крайней хижины открылась. На дорогу вышел индеец с тяжелой дубинкой в руке. Он свистнул собакам, огляделся по сторонам, но ничего подозрительного не заметил и ушел в хижину. Проводив его, собаки опять вернулись к иве. Вайра перетрусила и растерялась, ее мысли, как ночные бабочки, разлетались в разные стороны. Месяц поднялся еще выше, стало совсем светло. Собаки, как на привязи, кружили вокруг дерева. Надо было что-то предпринимать, иначе рассвет застанет ее на иве. Вайра принялась искать ветку потолще, чтобы вооружиться против собак. Она трогала ветки одну за другой, но напрасно; все они гнулись, и обломать их было невозможно. Наконец она нащупала сухую и потянула ее, но потеряла равновесие и с веткой в руках свалилась с дерева. Собаки испуганно отскочили, но сейчас же с громким лаем опять бросились на Вайру. Только палка, которой она размахивала, удерживала их на некотором расстоянии. Медленно пятясь, девочка защищалась, иногда переходя в наступление, пока противник, достигнув границ своего селения, не повернул назад. Однако Вайра не могла идти быстро: падая с дерева, она ушибла ногу.
Впрочем, до следующего селения было недалеко. На сером фоне горы Вайра хорошо различала черные пятна огородов около хижин. В это время Вайра услышала топот лошади, галопом скакавшей навстречу. Она не испугалась: если бы это была погоня, топот раздался бы сзади, кроме того, у хозяев не было лошади. Все же на всякий случай Вайра решила спрятаться. Но по обе стороны дороги шли недавно вспаханные поля, и укрыться можно было только в придорожной канаве. Вайра спрыгнула в канаву, но всадник, должно быть, увидел ее, так как лошадь с галопа перешла на рысь и вскоре остановилась. И вдруг над Вайрой раздался веселый голос пономаря, показавшийся ей голосом архангела, сзывающего грешников на страшный суд. Пономарь спрыгнул с лошади, и его сильная рука вытащила Вайру на дорогу. Холодный луч лунного света блеснул на шее девушки, как занесенный нож.
В том, что пономарь появился с другой стороны, да еще верхом, не было никакого колдовства. Донья Элота не заперла служанку в чулане, считая, что накануне причастия не следует так грубо с ней обращаться. Но беспокойство не оставляло дородную чолу, и она никак не могла заснуть. Что если имилья опять убежит? Когда же она услышала во дворе шорох, то вскочила с кровати и, накинув на голые плечи подол нижней юбки, в которой спала, отправилась в чулан. Увидев, что Вайры и след простыл, донья Элота подняла на ноги весь дом. Дон Энкарно, несмотря на поздний час, пошел к одному из своих бесчисленных кумовьев, у которого были лошади, и вскоре вернулся, ведя на поводу двух уже оседланных лошадей. На одной он сейчас же поскакал к этой бесстыднице Састрепанчу, сманивавшей чужих служанок, а на другой отправился пономарь; он поскакал в противоположную сторону, справедливо предположив, что беглянка не пойдет по старой дороге. Певчих священник послал обыскать окрестности селения. Пономарь проделал большой путь, но не встретил ни души и тогда, чтобы продлить приятную прогулку, решил взять в сторону и побывать еще в одном селении. Тут ему повезло. Он неожиданно носом к носу столкнулся с Вайрой…

ХЕСУС ЛАРА (1898 – 1980. боливиец, индеец кечуа)

(no subject)

рассказывал аль-Утби:
«Однажды я отправился в путь ночью, когда звезды двинулись по небосводу быстрым шагом. Я шел, прорывая мрак, и на рассвете встретил в степи девушку-бедуинку, лик которой был светлее зари. Я стал домогаться ее благосклонности, а она сказала:
— Если у тебя не хватает разума, который удержал бы тебя от поспешности, я взываю к твоей чести.
— Но ведь нас видят только ослепительные звезды! — ответил я.
— Ослепительные, но не слепые,— возразила девушка».

(no subject)

вялость, увы, характерная черта нашего столетия. (Иоганн Вольфганг Гёте)
- не только вашего! Мы круче...

ЧЕЗАРЕ ДЗАВАТТИНИ (1902 - 1988)

ГРАФ К.

Граф К. дважды поцеловал жену и уже с порога улыбнулся ей.
Жена лежала на кровати, закинув руки за голову. Ее одолевал сон. За тридцать лет супружеской жизни ей не надоело каждый вечер любоваться просторной спальней цвета слоновой кости, тонкой резной мебелью. Здесь, в этой комнате, родились ее дети.
Бахрома колеблемых легким ветерком тюлевых занавесок касалась кровати. «Точь-в-точь как в тысяча девятьсот двенадцатом…» Воспоминания смежили ей веки, прежде чем окончательно завладеть ею. Она потушила свет и тут же ощутила во рту молочный запах утра. В мозг на миг ворвались лучи солнца. Проплыли еще несколько минут, а сон все не приходил.
Из коридора в спальню проник слабый свет — кто-то вновь зажег его.
Она тотчас узнала мужа, когда легкий шум заставил ее открыть глаза и посмотреть на дверь: граф К. медленно приближался к ней.
— Энрико! — закричала она и судорожно зажгла лампу. Муж стоял в шаге от кровати, сжимая в правой руке нож-закладку. (- таким ножом разрезАли листы новых книг, которые встарину перегибались по два… Их редко делали из железа – чаще деревянные, костяные. – germiones_muzh.)
— Энрико, — повторила женщина, смертельно побледнев.
— Испугалась, — сказал граф, бросив нож на ковер. — Значит, ты можешь меня бояться?
Женщина словно окаменела. Граф К. грустно покачал головой.
— Значит, ты могла выбежать из комнаты, позвать людей на помощь?
Женщина плакала, содрогаясь всем телом. Она отняла руку, которую Граф — крепко сжимал в своей.
— Я посплю тут, рядом.
Он лег поверх одеяла и сжался в комок. Снова взял руку жены и прижал ее к своему лбу. Проснувшись на рассвете, он почувствовал, что жена все еще лежит с открытыми глазами. Граф К. заговорил тихим, печальным голосом и не прервался, даже когда из сада донеслись крики детей, качавшихся на качелях.
— Как же мне не огорчаться оттого, что ты испугалась? Наша любовь длится уже не одну тысячу дней, а мы все так же мало знаем друг о друге.