July 8th, 2020

строгий консул порочных римлян

ТИТ МАНЛИЙ ТОРКВАТ
Тит Манлий Торкват по причине замедленного развития умственных способностей и речи был отправлен отцом в деревню. Но когда он услыхал, что отец его вызван на суд народным трибуном Помпонием (- 362 до н.э. – germiones_muzh.), он ночью отправился в Рим. Добившись тайного разговора с трибуном, он, угрожая ему обнаженным мечом, [нагнав на него] великий страх, заставил его отменить свое обвинение. (- интересно, что одним из главных пунктов обвинения было жестокое обращение с сыном. Тойсть с самим Титом Манлием. – germiones_muzh.) При диктаторе Сульпиции он был военным трибуном и убил вызвавшего его на бой галла. Сняв с него ожерелье, он надел его на свою шею. Будучи консулом в войне с латинянами (- римляне слились с латинянами позже. Первоначально были соседями. – germiones_muzh.), он казнил своего сына за то, что тот, вопреки его приказанию, вступил в сражение с врагами (- за нарушение воинской дисциплины. – germiones_muzh.). Латинян он победил на берегу реки Везера (- 340 до н.э. – germiones_muzh.) благодаря тому, что коллега его, Деций, обрек себя богам [в качестве жертвы] (- У них с Децием была постанова, что в жертву себя принесет тот, чей фланг начнет отступать. Деций пожертвовал собой, и римляне взорлили... – germiones_muzh.). Он отрекся от консульской власти, говоря, что ни он не сможет перенести всех пороков народа, ни народ его строгости.

СЕКСТ АВРЕЛИЙ ВИКТОР (IV в. н.э.). О ЗНАМЕНИТЫХ ЛЮДЯХ

КИМ МУНЗО (каталонец)

О НЕПОСТОЯНСТВЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ДУХА
всеядному господину Валькорбе Плане

в детстве он, конечно, не раз ел бульон с буквами из макаронного теста, но вкус буквы А, вырезанной из белого листа бумаги, произвел на него странное впечатление. Он создавал эту А медленными и осторожными движениями огромных ножниц, время от времени посматривая равнодушно на улицу: за стеклами террасы постепенно сгущались сумерки. В такие вечера нами овладевает грусть, мы слоняемся без дела или спасаемся от тоски, цепляясь за привычные заботы: поливаем цветы, стираем пыль с книг на самой верхней полке шкафа, подстригаем ногти; а потом вдруг в руках у нас остаются только ножницы, которые послушно вырезают какие-то непонятные фигуры из бумаги. Неожиданно одна из них приобрела форму буквы А, и теперь он жадно поглощал ее, словно ему довелось попробовать изысканнейшее яство. Покончив с буквой А, он вырезал Б, потом В и Д и съел их одну за другой, постепенно входя во вкус. Когда за окном стало черным-черно, он начал создавать короткие слова: ЖУК, ДОМ, МИР, РОЗА, ФОН, ЧАЙ. Каждое из них дарило ему новые наслаждения. Через два дня он обнаружил, что никакой необходимости есть другую пищу уже не испытывает, буквы оказались достаточно питательными. Ему ничего не стоило обойтись без фруктов, молока, мяса, фасоли и рыбы. Обычные продукты с каждым днем оставляли его все более равнодушным, а через две недели он стал замечать, что обыденная еда скорее вызывает у него отвращение. К тому же ему теперь удавалось различать буквы между собой. Материал, из которого они были сделаны, большой роли не играл (очень скоро он понял, что этот фактор совершенно не влияет на степень их питательности или вкус) — гораздо важнее был тип шрифта, его кегль и начертание. Так, он обнаружил, что антиквы более питательны, чем брусковые шрифты, а среди последних египетские хуже всего перевариваются, до такой степени, что, съеденные на ночь, вызывают бессонницу или кошмарные сны. Опыт показал ему, что английская антиква была прекрасным средством от запоров, полужирная гельветика оказалась непревзойденным лекарством от гепатита, а нормальная футура — от тахикардии. Если ему приходилось готовить блюдо из футуры болд (в таких случаях следует использовать в качестве приправы буквы американского машинописного шрифта), то он никогда не брал кегль крупнее двадцати четырех пунктов. Совершенно естественно, что у него появились определенные предпочтения: баскервиль, кеннерли, палатино. При этом он на дух не переносил авангард и кларендон. Таймс не вызывал у него никаких эмоций; как-то он назвал его вареной треской, но тут же подумал, что иногда (еще в те времена, когда он питался обычной пищей) хорошая треска, отварная или приготовленная на пару, могла прийтись ему по вкусу. Поэтому он отпечатал на заказ тексты таймсом на различной бумаге: на зеленом и голубом тонком картоне, на кремовой суперкаландрированной бумаге, на желтоватых листах бумаги типа «Библия». Точно так же светлое начертание верданы поначалу казалось ему совершенно пресным и безвкусным, а потом эти буквы (напечатанные кеглем 38 темно-зеленой краской на глянцевой бирюзовой бумаге) превратились в одно из самых любимых его блюд. Затем наступил черед вин: какое более всего подходит к тому или иному шрифту? Решение этого вопроса потребовало долгого периода экспериментов: некоторые из них закончились неудачей, но чаще приводили к успеху. Он обнаружил, что к гельветике прекрасно подходили бургундские вина, бароло, кьянти, каберне, вина из Ла-Риохи и из Приората. С буквами футуры (как светлыми, так и жирными) превосходно сочетались эльзасские вина и портвейны Монтилья-Морилес. К антиквам в целом следовало подавать вина из Рибейро, из Пенедеса, из Вальдепеньяса, сильванеры, рислинги, сансерры и шабли. С брусковыми шрифтами отлично шли вина из Бажеса, изысканные сорта бордо (например, Шато-Латур, Шато-Марго, Сент-Эмильон), некоторые виды бургундских, а также вина из Туделы и из Эльсьего. Через пару месяцев он пожирал газеты, журналы, фармацевтические проспекты, книги, коробки из тонкого картона и небольшие световые вывески, постепенно переходя к рекламе большего размера: вскоре ужин ему был не в ужин, если стол не украшал том энциклопедии и какая-нибудь неоновая буква. Он покупал в огромных количествах переводные шрифты фирмы «Летрасет», по ночам забирался в типографии и наедался буквами до отвала. Вставая на место линотипистов, он заглатывал свинцовые формы, которые выплевывала машина. Ему открылись превосходные гастрономические свойства греческого алфавита (несмотря на то что на первый взгляд буквы показались ему слишком приторными) и экзотический аромат китайских иероглифов; он наслаждался кириллицей, научился отличать тайские шрифты от кхмерских, вошел во вкус маслянистой арабской вязи. Словари стали для него нужнее воздуха. Литерофагия открыла ему путь к истинному счастью, дело было теперь только в недостатке времени. Дни, ночи, вся жизнь служили одной цели: попробовать новые буквы. Во время путешествий его интересовали только новые варианты известных шрифтов. Он посещал типографские цеха, как другие посещают винные погреба или пивные, и чувствовал себя самым счастливым человеком на Земле, когда в его руках (и во рту) оказывалась какая-нибудь новая, свежеизобретенная буква. Он посещал полиграфистов и помогал им разнообразить уже существующие типы шрифтов. Некоторые из них принимали его за сумасшедшего, но рано или поздно понимали, что советы этого человека были полезными и попадали в самую точку: благодаря им дизайнеру удавалось вдруг довести до совершенства несколько расплывчатый рисунок, который до этого он никак не мог удачно закончить. В итоге ему разрешали делать любые комментарии, а порой, когда специалисты не могли найти нужное решение, его даже просили высказать свое мнение о новом шрифте: все ждали его одобрения. Именно он с улыбкой на губах давал последние советы, благодаря которым данная гарнитура будет иметь успех: как с точки зрения полиграфической, так и с гастрономической.
Но, о наше непостоянство! Через три года буквы стали ему приедаться, и этот процесс приобрел характер необратимый. Еще несколько месяцев спустя его от них тошнило. К счастью, более или менее одновременно в нем начал просыпаться интерес к миниатюрным моделям кораблей.