June 27th, 2020

ЯНАКУНА. - XI серия

хозяева кричали: «Гвадалупе!» — но она никак не могла привыкнуть, что это относится к ней, и молчала, а на зов надо было откликаться тотчас же. Малейшее промедление, невнимательность или непочтительность — и на Вайру обрушивалась карающая рука. У каждого из господ были свои приемы. Дон Энкарно обычно отпускал пощечины, такие звонкие, что у Вайры буквально искры из глаз сыпались. Донья Элота вцеплялась в волосы служанки; хорошенько оттаскать ее за косы для хозяйки было наслаждением. Что же касается таты священника, то он, как человек цивилизованный, драл Вайру за уши, и, надо отдать справедливость, руки у него были гораздо мягче рук его родителей.
Для большей убедительности наказание всегда сопровождалось нравоучением. Например: «Служанка должна слушаться своих хозяев» или «Наказание — лучшее лекарство от пороков». Но последнее время вместо поучений хозяева все чаще говорили: «Тебе, видно, нравится, когда тебя бьют». К подобному выводу их, очевидно, привело упрямство Вайры. Сначала она, когда ее били, как и всякая девочка ее лет, громко плакала и кричала. Но вскоре она заметила, что ее жалобные крики только ожесточают хозяев. Стоило ей пикнуть, пока донья Элота таскала ее за волосы, как хозяйка выходила из себя.
- Ты еще орать вздумала!.. — негодующе восклицала она и хваталась за хлыст или палку.
А если, получив затрещину от дона Энкарно, Вайра плакала, он ворчал:
- Сейчас ты у меня еще не так завоешь... — и избивал до полусмерти.
Даже священника раздражали всхлипывания девочки: он еще больнее дергал ее за уши. Вайра быстро нашла способ защищаться. Как бы ее ни били, она не издавала ни звука, и наказание тотчас смягчалось. Уж такие у нее были хозяева.
Вот только к тому, что ее называют Гвадалупе, она никак не могла привыкнуть. И, хотя хозяева упорно называли ее этим именем, ей все казалось, что они обращаются к кому-то другому.
- Ей при крещении дали христианское имя Гвадалупе, так ее и надо звать, — повторяла донья Элота.
И никто не мог ей возразить, даже Вайра. Правда, священник не настаивал, чтобы служанку звали по-новому, больше того, ее индейское имя он находил гораздо приятнее. Если девочка не отзывалась на Гвадалупе, он кричал: «Вайра!» — и она сейчас же откликалась. Однажды падресито сделал попытку убедить своих родителей отказаться от нового имени.
- Индейцам трудно произносить имя святой Гвадалупе, — сказал он. — Они так коверкают его, что получается «Вайра». Ведь это в конце концов, одно и то же.
Но родители не желали терпеть в своем доме ничего индейского. Хватит с них ее вшей. Однако их старания переименовать Вайру были тщетны. Она не желала ничего знать. Она просто не слышала, когда ее называли другим именем. Она Вайра — и все. Так ее звали и мать, и покойный отец, так, и только так, ее звали брат и сестренки, так ее звали все ребята в горах. Это имя вошло в нее вместе с молоком матери, вместе с приятно хрустящими зернами поджаренного маиса, с вкусными лепешками и холодной водой из глубокого колодца. Почему же это имя решили теперь изменить? Нет. Пусть ее бьют, словно глупое животное, она от своего имени не откажется. Когда-нибудь они поймут это.
Время шло, а обязанностей у Вайры прибавлялось. Кроме уборки комнат и двора, кроме чистки хлева, к ней постепенно перешла работа, которая раньше лежала на донье Элоте. Вайре становилось все труднее, и, вспоминая свои первые дни у хозяев, она убеждалась, что прошлое было совсем не таким страшным. Если не считать побоев, то жаловаться было почти не на что. А когда хозяйка гнала чичу, было совсем хорошо. В ту пору Вайра ела досыта. Чего же еще? Впрочем, и теперь, когда готовилась чича, девочке кое-что перепадало. Донья Элота только руководила, а мелкими делами ведала Вайра, и своего она не упускала.. Вайра блаженствовала, она выпивала несколько тутумов (- тыквенный сосуд. – germiones_muzh.) пенки с прокипевшей барды, сосала ханчхи, пока у нее не сводило челюсти, и наедалась кхеты. Как только котлы закипали, Вайра должна была накладывать кхету в кулечки из маисовых листьев! К сожалению, донья Элота не была слепой, однажды она обнаружила запасы кхеты между бараньими шкурами, на которых спала Вайра, и страшно избила ее. С тех пор девочка стала очень осторожной.
Но если запрещалось делать запасы, то при изготов¬лении чичи Вайра вполне могла полакомиться таким вкусным блюдом, как кхайма кхета, которой остается много. Дети обожают ее, кроме того, кхайма кхета идет на корм свиньям. Как только по улице разносился чудесный аромат кхеты, к дверям, как мухи на мед, слетались тощие и оборванные ребятишки бедняков с давно не мытыми кувшинами в грязных ручонках. Донья Элота раз¬давала кхету только тем, кого знала в лицо, приберегая большую часть для свиней. Вайра же, если хозяйки не было дома, давала кхету всем, кто пришел. «Пусть лучше люди едят», — думала она, наполняя кувшины детей. Понятно, ей не поздоровилось, когда донья Элота однажды поймала ее за этим занятием.
- Ишь, какая добрая!.. — закричала она, хватая Вайру за волосы. — Твоя, что ли, кхета?.. Вот я тебе покажу!
Ребятишки кинулись врассыпную, но Вайра, хоть и плакала от боли, не раскаивалась в своей доброте.
Донья Элота разрешала пить кхету целых два дня после того, как чича была готова. И Вайра вместе с обоими ниньо (- «маленькими» - детьми хозяев. – germiones_muzh.) поглощала тутуму за тутумой. Но на третий день счастье кончалось: наступала очередь свиней.
Пока кхеты было вдоволь, Вайра не подбирала объедков с хозяйских тарелок и не вылизывала горшков перед тем, как их мыть, она даже не ела своей порции, припрятывая ее на черный день. Но порции были так малы, что, после того как кхета переходила к свиньям, голод опять начинал мучить Вайру и она снова принималась вылизывать тарелки и чугуны. На полдник мальчикам выдавали по куску хлеба, который Вайра покупала в пекарне, служанке хлеба не полагалось. Приходилось терпеть до ужина. Вайра, бывало, не могла удержаться, чтобы не отщипнуть хотя бы крошечку от порций Фансито и Хуанорсито, а они, обнаружив это, ревели и бежали жаловаться. Тогда свершался акт правосудия. Появлялась хозяйка с кнутом и, хлестая Вайру, приговаривала:
- Не смей жрать то, что приготовлено для хозяев, обжора!.. Не воруй, как голодная собака. Я и так кормлю тебя целый день с утра до ночи!..
Чем меньше кормили Вайру, тем больше загружали работой. Раньше за водой к источнику (вода из колодца была солоноватой) хозяйка ходила сама. Теперь Вайра по нескольку раз в день бегала с большим тяжелым кувшином, который становился еще тяжелее, когда она набирала воду. Раньше донья Элота помогала ей наполнять котлы, когда гнали чичу, теперь Вайра делала это одна. Даже пищу, правда под бдительным присмотром хозяйки, готовила теперь служанка, и плохо ей приходилось, если обед оказывался невкусным или не таким обильным, как рассчитывала донья Элота.
Жизнь Вайры немного скрашивалась только тогда, когда в доме поселялась очередная невеста, слушавшая перед свадьбой наставления священника, который учил ее закону божию и беседовал с ней перед таинством брака. На несколько дней Вайра обзаводилась подругой, помогавшей ей в работе и проводившей с ней все время, кроме часов, отведенных для беседы со священником. Вайра делилась с каждой из них своими горестями и обидами и не чувствовала себя так одиноко. Но срок проходил, подруга покидала дом священника и выходила замуж, а Вайра снова оставалась одна, постоянно голодная и замученная непосильным трудом.
Голод был невыносимым, ведь Вайра росла и к тому же работала, как взрослая. Однажды, когда бедняжка, глотая слюни, смотрела, как мальчики едят вкусный хлеб из пекарни, у нее от обиды и зависти выступили слезы. Донья Элота, от глаз которой ничто не могло укрыться, спросила, чего она хнычет.
- Я очень хочу есть, — созналась Вайра.
- Стыда у тебя нет, обжора! — закричала хозяйка.— Вы только послушайте: она голодная! Вон валяется свиной навоз, который ты не убрала. Иди сожри его, если проголодалась...
Как-то раз Вайра не выдержала и вытащила из чугуна, в котором готовился ужин, кусочек мяса и несколько картофелин. Донья Элота — она была поистине ясновидящей — разумеется, заметила это. Вайру не стали бить. Ее наказали похуже. На ночь ее отправили в хлев, не позволив захватить с собой подстилки, а на следующий день вообще не кормили. Хозяйка объявила, что для искупления такого страшного греха Вайра должна поститься целые сутки.
- Надо ее как следует помучить, — сказала донья Элота мужу. — Иначе она так начнет воровать, что нам нечего будет есть.
- Татай ячан!.. — прохрипел дон Энкарно.. — Вору надо сразу отрубить руку...
Именно тогда на семейном совете было решено окончательно приобщить служанку к католической вере. Надо сказать, что последнее время падресито забросил занятия с Вайрой и катехизис, по которому они занимались, покрылся пылью. За год Вайра еле-еле выучила «Отче наш». Дальше продвигаться падресито не мог, потому что Вайра не понимала испанского, а он не знал кечуа.
Теперь, после грехопадения Вайры, решили одновременно обучать ее и катехизису и испанскому языку. По вечерам, когда Вайра кончала работу, она шла к падресито. Если девочка внимательно слушала и хорошо отвечала, священник давал ей в виде поощрения горстку конфет. Вайре очень нравился подарок, а потому нравились и уроки и сам добрый тата священник. Во время занятий он никогда не драл ее за уши, говорил мягко и ласково, это тоже нравилось Вайре. Но лучше всего были, конечно, конфеты. Вайра изо всех сил старалась заработать их. Каждый день она с нетерпением ждала захода солнца, а заслышав голос священника, вернувшегося с вечерней службы, чуть не прыгала от радости. Понятно, что теперь занятия шли гораздо успешнее, чем раньше, и тата священник нашел возможным увеличить порцию конфет, а потом выдавал их уже постоянно.
Но увы, конфеты не заглушали голода. Даже наоборот, после них есть хотелось еще больше. Во сне Вайра видела только еду, часто просыпалась и долго не могла заснуть. Все ее мысли были направлены к одному: как бы раздобыть еды. Ее часто посылали в пекарню, где она платила по одной монете за целую булку. Так Вайра узнала, что деньги могут накормить...
Донья Элота хранила деньги, вырученные за чичу, в глиняных пробках, которыми затыкалясь кувшины, эти пробки служили ей копилками. Как только одна копилка наполнялась, донья Элота опускала деньги во вторую, потом в третью и открывала их только после того, как кончался весь запас чичи. Вынув деньги из всех копилок, она пересчитывала их, уточняла расходы и подсчитывала прибыль. Подобным образом хранила выручку еще ее мать, и Элота привыкла к такой бухгалтерии, она казалась ей самой простой и удобной, а главное, вполне надежной.
Обучая Вайру закону божию, священник не забывал об интересах семьи, особенно много времени он уделял одной из десяти заповедей, а именно «не укради». Надо думать, он не столько следовал правилам христианской морали, сколько наставлениям матери.
- Не укради — так учил сам бог, — Повторял он. — Грешно завидовать чужому богатству... Воздержание в еде похвально, а обжорство большой грех. Лень тоже грех, ей надо противопоставлять усердие... Смирение — главная добродетель христианина...
Излишне говорить, что подобное рвение священника, не жалевшего своих сил и драгоценного времени, объяснялось вмешательством его благочестивых родителей.
- Лучше предупредить болезнь, чем потом лечить ее, — наставляла падресито мать.
- Учи, учи девчонку закону божьему... Татай ячан!.. А то у нее отрастут длинные когти... — приговаривал отец.
Вайра постепенно усваивала то, что преподавал ей священник, и его поучения все глубже западали ей в душу.
Но однажды, когда ей очень хотелось есть, она наткнулась на одну из копилок доньи Элоты, полную монет. Сколько денег! И сколько на эти деньги можно купить хлеба! Много, очень много хлеба! Можно было бы наесться досыта... Монеты притягивали девочку к себе с той силой, с какой взор змеи притягивает лягушонка... Но тут в комнату вошла донья Элота, и Вайра, схватив кувшин, убежала. Однако мысли о кучке монет, которую она только что видела, не покидали ее. Сколько хлеба, сколько вкусного хлеба! Заповедь гласит «не укради», но их так много, этих блестящих монет. Можно скупить весь хлеб в пекарне... «Нельзя предаваться излишествам в еде», — звучал в ушах Вайры голос священника, а перед глазами стояла огромная корзина с множеством булок, пирогов и других вкусных вещей, которые пекут в пекарне, и аппетитный запах, исходивший от этой корзины, вызывал у Вайры головокружение. «Воровство — это смертный грех», «тот, кто украл, попадет в ад», — угрожал голос священника, но слабый тоненький голосок перебивал его: «Хочется есть, ах, как хочется... хорошо бы поесть, хорошо бы поесть...» Так Вайра узнала, что значит бесовское искушение. Перебивая друг друга, все громче спорили между собой два голоса. «Красть нельзя, красть грешно...» — говорил один. «Только одну монетку, только одну-единственную...» — умолял другой.
Едва стемнело, Вайра, вся дрожа, подобралась к копилке и своими хрупкими пальчиками без труда вытащила монетку. Ночью она почти не спала, боясь выпустить из рук свое сокровище. Вот бы избила ее хозяйка, если бы нашла у нее деньги! Нет, больше она никогда ни одной монеты не возьмет...
Днем она получила в пекарне в обмен на монетку целую булку. Она побоялась есть на улице, спрятала булку до вечера под овчину, на которой спала, и съела ночью в темноте. Как она была счастлива!..
После мучительных сомнений и колебаний Вайра через некоторое время опять вытащила из копилки монетку. Затем еще одну и еще... Понемногу она привыкла брать по одной монете каждый день и каждую ночь съедать по булке. Потом она крепко засыпала, а выспавшись, работала лучше. Вайра заметно повеселела. Она становилась сильнее и выносливее, работала охотнее и больше успевала сделать. Хозяева не могли нарадоваться на нее. Христианское воспитание приносило свои плоды. Служанкам очень полезно познакомиться с вероучением католической церкви. Никогда побоями не достигнешь того, чего достигнешь молитвой.
Однажды утром по дороге к источнику Вайра встретила мать. И хотя это случилось впервые после побега, они не испытали особой радости при встрече. Разговор не получался, как будто они виделись не дальше, чем вчера. А ведь еще недавно Вайре, когда ее разлучили с матерью, с хижиной, где она родилась, и с друзьями, казалось, что ее, как ветку, отламывают от родного дерева. И вот она разговаривает с матерью спокойно, она не обрадовалась, не разволновалась, не заплакала. Куда девалась, куда ушла черная тоска, терзавшая ее когда-то...
- Ты так выросла... — сказала мать равнодушно.
— Брат и сестры тоже, наверное, подросли? — спросила Вайра так, словно речь шла о посторонних.
Они постояли недолго и разошлись молча, без лишних слов, как настоящие индеанки.
Отойдя немного, Вайра, повинуясь бессознательному инстинктивному чувству, оглянулась и увидела, что мать смотрит ей вслед глазами, полными слез. Вайра подбежала к ней и, вынув из-за пазухи несколько мелких монет, которые скопила за последние дни, протянула их матери.
- Где ты взяла это? — испугалась Сабаста, отталкивая руку дочери.
- Мне подарил тата священник, — не задумываясь, ответила Вайра.
- А ты не украла? — сурово спросила Сабаста.
- Нет, мама, что ты! — сердито возразила Вайра. — Я же теперь знаю десять заповедей! Возьми. Деньги мне не нужны.
Сабаста поверила. Она осторожно собрала монеты с ладони дочери. Видно, сам господь послал ей милость, а дочка только передала этот дар в ее руки.
-Благословен господь! — воскликнула она, поднимая глаза к небу. — Он вовремя вспомнил про нас. Сегодня нам совсем нечего есть...
Возвращаясь с полным кувшином, Вайра уже не думала о матери — она думала о том, что ей наверняка попадет за то, что она так долго ходила к источнику. И действительно, дома ее ждала встреча далеко не из приятных. Падресито захотел умыться, а в доме нет ни капли воды. А эта бездельница ушла и где-то шляется. У-у! Проклятущая!.. Не обращая внимания на брань хозяйки, привыкшая к скандалам, Вайра задумалась. Как похудела и постарела мать! Просто на себя не похожа. Как истрепалась и выцвела ее юбка. И ходит она теперь всегда босиком. Потрескавшиеся ноги с огрубевшей кожей, казалось, жаловались на беспощадную, жесткую землю, по которой они ступали. Но тяжелее всего было видеть лицо матери. Когда Вайра оглянулась, оно выражало такую безысходную боль. Потом мать подняла глаза к небу и поблагодарила бога за краденые монетки... Вайра не испытывала ни малейшего угрызения совести из-за того, что обманула ее. Иначе мать настояла бы, чтобы она положила деньги обратно. Вайра даже гордилась, что помогла матери и малышам, ведь они голодали.
Вайру опять потянуло домой. Пусть там нечего есть, пусть угнали корову, овец и птицу и малыши плачут от голода, но, кроме Вайры, им никто не поможет. Поэтому она и должна вернуться. Она умеет сучить шерсть, готовить мукху и гнать чичу, она теперь многое умеет. Она могла бы стать чичерой, как тетя Сипина и тетя Вайкхула, тогда бы малыши не плакали от голода. Вайра не жалела бы сил, и маме было бы легче. Но как вернуться? Хозяева отдали за нее много денег и столько раз напоминали ей об этом.
- Ты моя рабыня, я купил тебя... — говорил ей дон Энкарно. — Ты мне дорого обошлась!..
- Если бы твоя мать вернула нам деньги, я сразу вышвырнула бы тебя вон! — кричала донья Элота, когда выходила из себя.
Но где взять деньги? Где их взять?.. Ах, какая она глупая!.. Да ведь они же здесь, рядом. Надо только быть осторожной и найти куда их спрятать, вот и все. Когда она соберет столько денег, сколько надо на выкуп, она отдаст их матери, а та заплатит за нее и возьмет ее домой. Пусть пройдет много времени — месяц, два месяца, год, но она вернется домой. Она вернется.
Правда, не каждый день, но как только подворачивался удобный случай, Вайра запускала руку в копилки доньи Элоты и вытаскивала уже не одну, а четыре или даже шесть монеток; иногда ей попадались и кредитки, но она брала только новенькие. Украденные деньги Вайра клала в узелок и прятала его за пазуху, а ночью относила деньги «в кассу». Кассой она называла ямку, которую вырыла в дальнем углу корраля и прикрывала камнями, лежавшими здесь еще со времен постройки дома. Деньги, аккуратно завернутые в тряпку, были надежно спрятаны. Вайра старалась не оставлять никаких следов, зная, что у хозяйки собачий нюх.
С тех пор, как Вайра начала собирать деньги на выкуп, она перестала покупать хлеб. Теперь она уже не так страдала от голода, ее согревала мысль о возвращении домой…

ХЕСУС ЛАРА (1898 – 1980. боливиец, индеец кечуа

НАДЕЖДА ТЭФФИ (1872 - 1952. королева русского юмора. изгнанница первой волны)

БЕЗ СТИЛЯ

Дмитрий Петрович вышел на террасу.
Утреннее солнышко припекало ласково. Трава еще серебрилась росой.
Собачка любезно повиливала хвостом, подошла и ткнула носом в колено хозяина. Но Дмитрию Петровичу было не до собаки.
Он нахмурил брови и думал:
– Какой сегодня день? Как его можно определить? Голубой, розовый? Нет, не голубой и не розовый. Это пошло. Особенный человек должен особенно определять. Как никто. Как никогда.
Он оттолкнул собаку и оглядел себя.
– И как я одет! Пошло одет, в пошлый халат. Нет, так жить нельзя.
Он вздохнул и озабоченно пошел в комнаты.
– Жена вернется только к первому числу. Следовательно, есть еще время пожить по-человечески.
Он прошел в спальню жены, открыл платяной шкаф, подумал и снял с крюка ярко-зеленый капот.
– Годится!
Кряхтя, напялил его на себя и задумчиво полюбовался в зеркало.
– Нужно уметь жить! Ведь, вот! – пустяк, а в нем есть нечто.
Открыл шифоньерку жены, вытащил кольца и, сняв носки и туфли, напялил кольца на пальцы ног.
Вышло по ощущению и больно, и щекотно, а на вид очень худо.
– Красиво! – одобрил он. – Какая-то сплошная цветная мозоль. Такими ногами плясала Иродиада, прося головы Крестителя.
Достал часы с цепочкой и, обвязав цепочку вокруг головы, укрепил часы посредине лба. Часы весело затикали, и Дмитрий Петрович улыбнулся.
«В этом есть нечто!»
Потом, высоко подняв голову, медленно пошел на балкон пить чай.
– Отрок! – крикнул он. – Принеси утоляющее питье.
Выскочил на зов рыжий парень, Савелка, с подносом в руках, взглянул, разом обалдел и выронил поднос.
– Принеси утоляющее питие, отрок! – повторил Дмитрий Петрович тоном Нерона, когда тот бывал в хорошем настроении.
Парень попятился к выходу и двери за собой прикрыл осторожно.
А Дмитрий Петрович сидел и думал:
«Нельзя сказать ни розовый, ни голубой день. Стыдно. Нужно сказать: лиловый!»
В щелочку двери следили за ним пять глаз. Над замком – серый под рыжей бровью, повыше – карий под черной, еще повыше – черный под черной, еще выше – голубой под седой бровью и совсем внизу, на аршин от полу, – светлый, совсем без всякой брови.
– Отрок! Неси питие!
Глаза моментально скрылись, что-то зашуршало, зашептало, заохало, дверь открылась, и рыжий парень, с вытянувшимся лицом, внес поднос с чаем. Чашки и ложки слегка звенели в его дрожащих руках.
– Отрок! Принеси мне васильков и маков! – томно закинул голову Дмитрий Петрович. – Я хочу красоты!
Савелка шарахнулся в дверь, и снова засветились в щелочке глаза. Теперь уже четыре.
Дмитрий Петрович шевелил пальцами ног, затекшими от колец, и думал:
«Нужно выбирать стиль. Велю по всему балкону насыпать цветов – маков и васильков. И буду гулять по ним. В лиловый день, в зеленом туалете. Красиво! Буду гулять по плевелам, – ибо маки и васильки суть плевелы (- сорняки. – germiones_muzh.), – и сочинять стихи».
В лиловый день по вредным плЕвелам
Гулял зеленый человек.

– Кррасота! Что за картина! Продам рожь, закажу художнику Судейкину, – у него есть дерзость в красках. Пусть напишет и подпишет:
«По вредным плевелам. Картина к стихотворению Дмитрия Судакова».
А в каталоге можно целиком стихотворение напечатать:
В лиловый день по вредным плевелам
Гулял зеленый человек.

Разве это не стихотворение? Что нужно для стихотворения? Прежде всего, размер. Размер есть. Затем настроение. Настроение тоже есть. Отличное настроение.
– Управляющий пришел, – высунулась в дверь испуганная голова.
– Управитель? – томно закинул голову Дмитрий Петрович. – Пусть войдет управитель.
Вошел управляющий Николай Иваныч, серенький, озабоченный, взглянул на капот хозяина, на его ноги в кольцах, часы на лбу, вздохнул и сказал с упреком:
– Время-то теперь уж больно горячее, Дмитрий Петрович. Вы бы уж лучше после.
– Что после?
– Да вообще... развлекались.
– Дорогой мой! Стиль – прежде всего. Без стиля жить нельзя. Каждая лопата имеет свой стиль. Без стиля даже лопата погибнет.
Он поправил часы на лбу и пошевелил пальцами ног.
– Вы, Николай Иваныч, человек интеллигентный. Вы должны со мной согласиться.
Николай Иваныч вздохнул и сказал с упреком:
– В поле не проедете? Нынче восемьдесят баб жнут.
– Жнут? Мак и васильки?
– Рожь жнут, – вздохнул Николай Иванович. – Велели бы запречь шарабан, а то потом жарко будет.
– Это хорошо. Это я приемлю. Отрок! коня!
– Шарабан прикажете? – выпучил глаза рыжий парень.
– Ты сказал! – ответил Дмитрий Петрович с жестом Петрония.
– Так вы переоденьтесь, я подожду, – вздохнул управляющий.
Дмитрий Петрович машинально пошел одеваться. Снял кольца, надел сапоги, косоворотку, картуз. Сели в шарабан. Управляющий причмокнул, лошадь тронула, и Дмитрий Петрович невольно подбоченился.
– Эхма! Хороша ты, мать-сыра земля!
Но тут же устыдился и сказал тоном Петрония:
– На колеснице, о друг мой, следовало бы ехать стоя. (- ненадо: ёбнешься. – germiones_muzh.)
Выехали на поля.
Замелькали, то подымаясь над желтыми колосьями, то опускаясь за них, пестрые платки жниц.
Где-то с края зазвенела переливная и укающая бабья песня.
И снова подбоченился Дмитрий Петрович, усмехнулся, шевельнул бровью, ухарски заломил картуз, ткнул локтем в бок Николая Иваныча.
– А что, Пахомыч, уродил нынче Бог овсеца хорошего, – сказал он, указывая на полосу гречихи. – Ась?
Управляющий молчал.
– Этаких бы овсов побольше, так и помирать не надо. Правда аль нет, Пахомыч? Ась? Прости, если что неладно согрубил.
– Овес плох в этом году, – уныло ответил Николай Иваныч. – Покупать придется.
– А ты, Пахомыч, не тужи, – не унимался Дмитрий Петрович. – Чать, сам знаешь: быль молодцу не укор.
Он спрыгнул с шарабана и молодецки зашагал по сжатому полю.
– Здорово, молодицы!
Сел на копну и долго пел, фальшивя и перевирая слова, единственную русскую песню, какую знал:
Во саду ли, в огороде
Собачка гуляла,
Ноги тонки, боки звонки,
Хвостик закорючкой.

Потом сказал сам себе:
– Эх, малый, спроворить бы сюда жбан доброго квасу нутро пополировать.
Прибежал рыжий Савелка звать к завтраку.
– Може, прикажете еще васильков нарвать, – осведомился парень. – Там Никита принес охапку, да не знает, куда ее девать. Пелагея говорит, припарки из их делать будете. Так, может, еще нарвать.
– Нет, не надо! – отрывисто сказал Дмитрий Петрович и грустно опустил голову.
– Что я наделал! Пел про боки звонки.. сапоги надел, квас пить собирался. Зачем? К чему? Кому это нужно? Разве это мой стиль? Что я наделал! О, красота, как скоро я забыл о тебе!
Он поплелся домой пешком, печально меся ногами бурую, мучнистую пыль.
– И зачем я создал это:
В лиловый день по вредным плевелам
Гулял зеленый человек.

– Зачем? Несчастный я человек. Кручусь без стиля на одном месте, как козел на привязи.
«Зеленый человек»! Далеко тебе, брат, до зеленого человека, как кулику до Петрова дня. Зеленым человеком родиться надо, а насильно в себе зелени не выработаешь. Так-то-с.
Он вздохнул и прибавил шагу.
– Иди, брат, в русской косоворотке на немецком фрыштыке итальянские макароны с голландским сыром есть! (- frühstück это завтрак. – germiones_muzh.) Ешь, да похваливай. И так тебе и надо!

ОЛЕГ ГЕГЕЛЬСКИЙ

ГЛУХАРИ

Раскрылатилась тишь на еловых перинах.
Заглянула в окно темно-синяя рань.
У безмолвных берез на желтеющих спинах
Сторожат глухари, сторожат глухомань.

Глухари, глухари, мне бы вашу печаль.
Мне бы вашу печаль до рассвета.
Глухари, глухари, ничего мне не жаль,
Только жаль уходящее лето.

Перекинет заря через горы мосточек
И споткнется на миг за колючий порог.
Глухари, глухари, ну, хотя бы чуточек
Задержите рассвет, не пустите в острог!

Как же ночь коротка. И так коротко лето...
Только вера крепка... Сохрани и Спаси...
У последних осин, на краю солнцесвета -
На задворках моей глухариной Руси.

полюса древней Руси

древняя Русь сложилась меж двумя крайними "узлами"-полюсами: между Кыевом и Новгородом.
И центр равновесия обрела несразу!
Киев - ворота к югу и востоку; Новгород - к северу и западу.
Новгород - промыслы и торговля; Киев - многолюдство и хлеб.
Ни один из этих полюсов без "противовеса" достаточен не был.
- А потом встало сперва Владимиро-суздальское, а за ним Московское средоточие.

(no subject)

наша офисная анархистка Ираида Анатольевна настарости лет взялась осваивать сетевой маркетинг. Уже законфликтовала с парой крупных фирм. Обращает внимание (когда проходишь мимо) один ее характерный прием при проведении переговоров: когда другая сторона пытается объяснить ей сложности торгового процесса - она старается натравить "партнёров" на правительство РФ.
- Все претензии к правительству! Требуйте у Кремля соблюдения ваших прав производителя!! Добивайтесь у Путина налоговых уступок!!!
Аж слушать страшно:)

арбуз на Амуре (1960-е)

…Володя объявил Шурику, что в огороде у бабушки выросли арбузы. Шурик не побледнел от удивления, не обозвал друга болтуном.
— Надо проверить, — только и сказал.
Бабушки дома не было. Мальчуганы забежали в огород. Арбузы полёживали на том же месте, где и вчера. За ночь ещё больше раздались, грозились лопнуть вдоль зелёных полос. Шурик ходил по грядке, недоверчиво присматривался к букве «Б» (- Бородина. – germiones_muzh.).
— Хитрая, заметила… Боится, украдут. — Он простукивал арбузы кулаком. — Гудит!.. А этот не гудит — сырой. Гудит, не гудит…
Однажды Шурик так же играл складышком (- складной нож. – germiones_muzh.) Володи. И складышек исчез. Приятели обшарили карманы друг у друга, а ножичка не нашли. Был и нет. На грядке Володя следил за шустрыми руками и ногами друга: как бы и с арбузами тот не устроил ловкий фокус.
— Ты уже, наверно, объелся арбузов? — спросил Володю Шурик.
— Бабушка не даёт. На продажу надо.
— Жадюга! Такую даль внук ехал из города, и она жалеет. А ещё Светунцом называет. (- светунец – это новорожденный месяц. – germiones_muzh.) Давай я сворую, а ты и не заметишь и вместе уплетём.
У Шурика лицо спокойное. Володя не мог понять: шутил он или на самом деле готов был стянуть арбуз?
— Да они все с буквами. Как возьмёшь?
— Такого зайца и в пионеры приняли! — осерчал Шурик. — Мне-то зачем арбуз? Тебе хотел услужить. Бабка сгребёт арбузы и на базар утащит. Тебе фигу даст… Один-то можно бы свистнуть, а? — выклянчивал Шурик.
Володя не соглашался.
На забор сели два клеста (- пташки такие с клювом шипцами – шишки шелушить. – germiones_muzh.). Шурик запустил в них камнем и сказал:
— Съедим арбуз, Вовка. Ты не будешь виноватым, и я не буду — на клестов свалим!
Он выломал из плетня палочку и давай тыкать в арбуз.
— Ну-ка не тронь! — Володя толкнул приятеля.
— Правда, как наклёвано?
— Ну и что же?
— Клёванный арбуз бабка не понесёт на базар. «На, скажет, Светунец, птахи испортили…»
И Володя согласился с другом:
— Клюй вон тот, который поменьше. Да буквой к земле поверни.
Шурик пол-арбуза истыкал. Теперь надо ждать бабушку.
— Как придёт, ты беги за мной. Я в полыни спрячусь, — наказывал другу Шурик. — Сперва она поругается, а после и меня угостит. Знаю.
Он дал Володе пострелять из рогатки, сорвал огурец, хрумкая, поглядывал на калитку. Ему неспокойно было.
— Зачем она жалеет родному внуку! Он из города приехал, а она жалеет. Другая бы сказала: ешь арбузы, внук, поправляйся…
Шурик унимал свою тревогу громким рассуждением, а Володе захотелось подметать ограду. Подмёл голиком (- веник. – germiones_muzh.). Шурик старательно помогал. Потом взапуски кололи толстые чурки и подсвинку травы нарвали, и картошки начистили бы, но вернулась домой бабушка. Стала нахваливать Володю:
— Другие ребятишки носятся по деревне сломя голову, а мой Светунец во дворе прибирается. Дождалась я весёлых дней — помощничек вырос! — и как малому вытерла фартуком нос.
— Мы вон и дров нарубили, — прогудел Шурик, что-то заметив на ветвях яблони.
— Всё вижу, родные, — умилялась бабушка. — Поиграйте маленько, я вам кукурузы наварю, — и понеслась в огород, замелькала белым платком в подсолнухах.
Приятели опустились на лавочку — спина к спине. Тихо шелестела дикая яблоня, хрюкал подсвинок. Мальчишки скребли твёрдую землю пальцами голых ног.
— Ребятки, а ребятки!.. — услышали бабушку.
— Чо-о-о! — заревел Шурик.
— Идите-ка сюда, ребятки…
— Зачем? — Володя пошёл.
Шурик тоже сопел в его затылок.
Бабушка перегнулась вдвое и осматривала арбузы.
— Это кто напакостил?
— Клёст. — Шурик внимательно изучал подсолнух.
— Клёст, — сказал Володя.
— Всё летал да клевал, — нехотя продолжал Шурик.
Бабушка подняла глаза на ребят и прищурилась.
— Клёст клевал, а вы где были?
— Клёст долбил, а мы дрова рубили. — Шурик нашёл дырку в рубахе и просунул палец.
— Это чей струмент? — Бабушка совала под носы ребят палочку, которой Шурик истыкивал арбуз. — А лапы голы чьи? Я думаю, внук домовничит, а он что вытворяет! Какую копейку хочу выручить, а он вредит мне. Чего вытаращил глаза, не нравится? А где сообщник твой, куда делся?
Шурик шумел в кукурузнике.
— Убегай, я тебя и дома найду! — грозилась бабушка. — А ты на — ешь! Лопни! Отец был пакостным и ты в него же! — Бабушка схватила с земли арбуз и пихнула Володе. — Тащи, режь! Разоряй меня.
Володя прижал арбуз к животу и поплёлся в избу. Бабка шла позади, гремела:
— Ему и морковка, ему и огурчики, он ещё арбуза захотел. Завтра мотай в город, не нужны мне гости-пакости.
В летней кухне Володя опустил арбуз на стол. Бабка кромсанула его ножом, и брызнул сок из алой мякоти, дробью сыпанули чёрные семечки.
— Ишь какое диво сгубили! — воскликнула бабушка. — Ну-ка пробуй, сладкий ли? — Отрезала внуку пластик.
Он жевал, она тоже пошевеливала губами. Потом и сама попробовала.
— Чистый сахар! Надо же, уродился! У людей ботву туманом сгубило (- арбузам нужно солнце. Непогоды нелюбят. Я знаю, я южанин. – germiones_muzh.), у меня созрел.
Ел Володя, ела и бабушка полным ртом, постреливая семечками, тёплыми глазами поглядывала на внука.
— Где Шурка-то? Далеко не убежал, тут прячется. Иди зови.
Шурик сразу отозвался на голос Володи: сидел в полыни.
— Ты смозговал! — укорила его бабушка. — И метки моей не испугался. Ещё раз принесёшь мне убыток — скажу отцу, так и запомни… Бери, — и подала Шурику тяжёлый пласт.
Ребята сопели, мокли до глаз в арбузе; отдувались их животы. Бабушка собирала скользкие семечки в тарелку, думала вслух:
— Теперь не улежат в огороде. Надо нести на базар. Утром и понесу… Чего утром — сейчас и понесу.
— Я вам утащу хоть десять штук, — вызвался Шурик, глодая корку.
Он уплёл три куска, едва дышал, однако косился на вторую половину арбуза.
— Ещё тебя не хватало у прилавка. Намялся, так унеси Тане. — Бабка положила в целлофановый мешочек краюху арбуза.
И Шурик побежал домой.
— Смотри не ополовинь дорогой.
2
Из груды мешков она выбрала самые дырявые. Володе дала два арбуза, себе взяла шесть. Остальные спрятала в кладовку.
На улице встречались люди, давали дорогу кособоко топающей бабке с горбистым мешком.
— Чем нагрузилась, Бородиниха?
— Опилками, — весело отвечала бабка.
Люди оглядывались ей вслед, видели в дырявом мешке спелые арбузы.
— Ты скажи! Вырастила! Молодец, Бородиниха!
Базар — два прилавка. За одним — пожилая женщина с ведром чёрной смородины, продавала стаканом. За другим — Хмара. Скупердяиха. Она торговала кучками бурых помидоров.
Бабушка опустила на её прилавок тяжёлый мешок.
— Посторонись, девка, — и на край прилавка сдвинула клеёнку с помидорами.
— Не командуй! Я первая пришла, — огрызнулась женщина и притянула клеёнку на прежнее место.
Бабушка опять сдвинула клеёнку. Так они несколько раз передвигали помидоры с места на место. Хмара сдалась, обозвав бабушку мешочницей.
— Торговать бы постыдилась… Ей сыновья перевод за переводом шлют. А тут тем и сыта, что соберёшь на гряде.
— Так воспитала детей, если они начхали на тебя! — выкатывая из мешка арбузы, отвечала бабушка. — Детей не хотела воспитывать, в колхозе не работаешь, и огород твой полынью зарос. Такую мелочь я бы свинье не дала, а ты людям навяливаешь.
— Язык у тебя отсохнет за напраслину! — Долгий нос Хмары сделался сизым. Она перебрала помидоры, загнивший спрятала в карман мужского пиджака. — Твои арбузы не от природы — химические арбузы твои. У людей высохла ботва. У Бородинихи — арбузы. Конечно, от уколов.
— Бабы, ша! — сказала женщина со смородиной. — Покупатели идут — городские.
На пустой улице колхоза показались двое мужчин с портфелями и молодая женщина.
— Говорят, в Лобном арбузы не родятся.
Полный мужчина, оглядывая арбузы, стучал по ним короткими пальцами, взял самый большой на руку.
— Заглянуть бы вовнутрь, — сказала молодая женщина, смочив языком сухие губы.
Другой мужчина нашёл в портфеле складной нож. Нож блеснул, и на кончике его вспыхнула сердцевина арбуза.
— Это на солнце такой яркий, в тени мутный, — пробормотала Хмара, вытеребливая из помидора хвостик.
— Ай да мамаша! — радовались мужчины. — Сколько за один?
— Ладно уж, с вас и десятки хватит…
Незнакомцы уставились на бабушку, спутница их поглатывала слюнки.
— Ну и бабка! — наконец кисло усмехнулся полный и отдал десять рублей. — Стыдно внука учить торговать, бабка.
— Кушайте на здоровье, — ответила старушка, пряча деньги под фартук.
— Глаз не сожмурила — содрала червонец, — завидовала бабушке Хмара.
— А ты ещё вякни при людях «мутный», так и полетят чахлые помидоры в канаву.
— Ша, бабы, другие покупатели идут. Учительницы.
Учительницы, молоденькие, робкие, толпились перед арбузами, осторожно трогали, похваливали.
— Берите, девушки, — засуетилась бабушка.
Она считает учительниц самыми умными, терпеливыми из всех женщин, уважает их. Четыре сына бабушки не шибко-то учились, и она хаживала по вызову в школу. (- Вовкин отец и дяди - из поколения "детей войны". Они нешибко учились: торопились работать. - germiones_muzh.) Сыновья давно уже выросли, но бабушка до сих пор как встретится с учительницей, так и заробеет. И за прилавком волновалась.
Девушки посоветовались между собой и спросили, сколько стоит один арбуз, маленький. Бабушка посчитала в уме и неуверенно ответила:
— Всего пятёрку…
Девушки поникли, запоглядывали на чёрную смородину улыбчивой женщины, уходили.
— Вы торгуйтесь, — спохватилась бабушка. — Я, может, и задаром отдам. Торгуйтесь… Если пять дорого, прошу два — за большой.
Учительницы порылись в сумочках и подали бабушке рубли.
— В какой класс перешёл, мальчик? — ласково спросила у Володи одна учительница.
— В четвёртый, — за внука ответила бабушка, помогая девушкам заталкивать в сетку арбуз. — Ещё не знаю, в городе или тут пойдёт: отец рвётся в деревню, но мать не хочет… Я вот погляжу на них да возьму ребёнка к себе, пусть одни разбираются, как жить.
С реки шёл ершистый мальчуган. Увидев арбузы, свернул к прилавку. Потом явились трое с удочками; велосипедист притормозил у базара. И набралась ватага сорванцов. Сновали возле арбузов — принюхивались, норовили колупнуть ногтем. Малые приятельски заговаривали с Володей, доставали из карманов кусочки свинца, самодельные поплавки, рогатки… Старшие зазывали Володю под забор, грозили кулаками.
— Чего пристаёте к ребёнку, марш отсюда! — покрикивала на мальчишек бабушка.
Сорванцы ненадолго стихали и опять увивались вокруг Володи да арбузов.
— Напрасно стараетесь, ребятки, — была за них Хмара. — У Бородинихи зимой льда не выпросишь, а вы хотите арбуза отведать. Она-то и есть Скупердяиха. Даже родному внуку корки не даст поглодать.
Бабушка молчала, засмотрелась на безлюдную улицу, будто не слыша клевету Хмары. Та не унималась:
— Бородиниха по десятке дерёт за один арбуз и не смеётся, где уж дать за спасибо детям…
— Может, ты потравишь им свои чахлые помидоры?
Хмара заколебалась: отказать ребятам, тогда победа за Бородинихой, предложить, а вдруг и на самом деле съедят.
— У них дома этого добра навалом, — нашлась Хмара.
— Ну-ка, ребятки, хлыньте на помидоры! После и арбуза дам, — объявила бабушка и до локтей засучила рукава кофты, точно приготовилась разрезать арбуз.
Мальчишки подталкивали друг друга. Ершистый несмело подошёл к прилавку.
— Обрадовался, бес!.. — закричала Хмара. — Старуха над тобой смеётся, а ты и поверил. Кыш отсюда!
— Пожалела чахоточные помидоры! — возликовала бабушка. — Ну-ка, орлы, подходите все, подавайте ножик!
Кто-то ей протянул складышек. Она вытерла его фартуком и умеючи распластала арбуз на алые ломти с крапинками чёрных семечек. Угостила и тётку Хмару.
Арбузы продали. Бабушка пересчитала выручку, пожалела, что не получилось той суммы, какую загадала. Однако бодро заметила:
— За день управились! Светунец мой вон откуда арбузы волок и торговал исправно. Надо ему обнову купить.
И купила Володе голубую футболку с чайкой на груди. Домой шла Бородиниха устало, но гордо. Верилось ей, что вся деревня узнала про её арбузы.
Это ли не слава!..

АНАТОЛИЙ МАКСИМОВ (1936 – 2016. хабаровчанин). «СВЕТУНЕЦ»

СЫН АТАМАНА (повесть о смутном времени. 1604). - XIX серия

Глава двадцать вторая
ПОСЛЕДНЯЯ МИЛОСТЬ ДАНИЛЕ
-- а теперь я за долг святой полагаю замолвить еще слово за моего верного слугу и доброго товарища, Данилу Дударя, -- продолжал Курбский. -- Жаловаться мне на него -- Бога гневить. Никогда не выходил он из моей воли, всегда стоял вместе со мной за беззащитных, бедных и сирых, а про Сечь Запорожскую говорил не иначе, как про дом родной. Особливо же чтил он своего кошевого атамана Самойлу Кошку, с коим ходил войной и в туречину, и в свейскую землю, с коим делил и славу, и тягости воинские: голод и холод. Так мог ли он не за что дать пропасть Самойле Кошке и его единственному детищу? Думается мне, панове, что и каждый из вас, на месте Данилы, не устоял бы, внял бы доброму голосу сердца...
Но тут защитительная речь Курбского была резко прервана новым войсковым атаманом Ревой, которому, видно, было далеко не по нутру восхваление его отставленного предместника:
-- Тебе думается тако, а нам инако! Настоящий запорожец должен слушаться не сердца, а закона. Коли за что у нас законом смерть положена, так не преступай закона. А станем мы всякому бездельнику и шалопуту отпускать его смертную вину, так и закон никому не будет страшен, и пойдет у нас на Сечи такая неурядица, такой садом, что святых вон выноси. Справедливо говорю я, паны-молодцы?
-- Справедливо, дуже справедливо! -- подтвердили паны-молодцы.
-- Стало, Дударю смерть?
-- Смерть! Знамо смерть! Не мало на веку своем и иных бесчинств натворил! (- преступлениями на Сечи, да и на казачьем Дону, считались проступки только против своей казачьей общины. Сталбыть, Данило был неслишком добросовестен со своими товарищами – что неудивительно, учитывая его забубенную натуру. – germiones_muzh.)
-- Ну, что ж, я от смерти не пячусь, -- сказал Данило, озираясь на своих судей-товарищей задорным взглядом. -- Не умел жить, так сумей умереть. Но, братчики вы мои, был и я тоже раз, как вы, бравый казачина; как и вы, с честью я носил свой оселедец на маковине. Окажите же мне, братчики, хоть последнюю-то милость: дайте мне смерть на выбор!
-- А что же? Пускай выбирает! -- послышались кругом добродушные голоса.
-- Награди вас Господь и Никола угодник Божий! Казните меня красною смертью, у позорного столба: угостите чверткой (- четверть ведра: боле двух литров водки. – germiones_muzh.) горилки, а там уж побейте киями.
Просьба неисправимого гуляки нашла общее одобрение, особенно сиромашни.
-- Угостим, братику, и горилкой, и брагой, и медом, а опосля досыта и киями!
-- Прощай, милый княже! Не поминай лихом! -- сказал Данило Курбскому, целуя его в плечо, а потом обернулся к двум подручным пана есаула, который должен был сопровождать его к месту казни, -- чего вылупили глаза, как бараны на новые ворота? Аль забыли дорогу? Так пойдем покажу: авось, вам тоже раз пригодится.
-- Годи! -- коротко остановил его есаул, потому что, прежде приведения в исполнение приговора рады, приговор надо было оформить на бумаге, и писарь Мандрыка уселся тут же, посреди площади, за свой стол писать решение рады.
Курбский тем временем отозвал в сторону старшего сечевого батьку Товстопуза:
-- Прости за спрос, батьку: случалось ли когда, чтобы после избиения киями кто выжил?
-- Гм... На сто избиенных, может, выживал один, два.
-- Да и тем, я чай, потом жизнь не в жизнь?
-- Какая уж жизнь, коли кожу живьем сдерут! А твоей милости, небось, жаль Данилки?
-- Уж так жаль, так жаль, что и сказать нельзя! Пораскинул бы ты умом, батьку: нет ли какого выхода, чтобы перевершить дело на иной лад.
Толстяк-батька потупил голову, громко просопел (одышка одолела) и скорбно пробормотал про себя:
-- Казусное дело...
Сам, однако, ничего, видно, не измыслив, он подозвал к себе остальных батек. Стали они опять меж собой совещаться и нашли наконец исход.
-- Изволишь видеть, мосьпане, -- обратился Товстопуз к Курбскому. -- Коли запорожец изжил свою жизнь и не токмо казаковать не в силах, но и ни на какую службишку уже не способен, то ему не возбраняется проститься с белым светом, постричься в иноки... Но все дело в деньгах. Кабы Данилко не ушел из войска не спросясь, не пропадал из Сечи столько лет, то бил бы челом войску, как всякий прощальник, -- отпустить его с миром, и, как знать? Может, на радостях, отпустили б ему и выделили из куренной казны его долю карбованцев и дукатов...
-- Да на что они ему, коли он все равно навеки прощается со светом?
-- Вот на это то, на прощанье, они ему и нужны. Созовет он добрых товарищей, лихих гуляк из своих же братчиков-запорожцев, провожать его до Киева -- до врат монастырских. Нарядятся они в лучшие свои уборы, сядут на коней и -- гайда! Гуляйте, люди добрые, и вспоминайте прощальника!
-- Так все деньги этого прощальника идут на гульбу?
-- Не все: что не прогулено, да дорогую одежу свою он сдает на монастырскую церковь: без того его туда, почитай, и не приняли б. А Данилко-то твой гол как сокол, из войсковой казны ему ни гроша не причтется. На что же ему свои проводы прощальные справлять, с чем явиться к монастырской братии?
-- Это-то я беру на себя, -- сказал Курбский. -- Царевич мой велел мне не жалеть денег, хоть бы пришлось угостить его именем все войско запорожское.
-- Ну, так дело твое в шляпе. Пане атамане! Прикажи-ка довбышу ударить опять на раду.
-- Это для чего? -- удивился Рева.
-- Стало, треба.
Сечевые батьки пользовались на Сечи таким безусловным почетом, что даже кошевой атаман не счел возможным допытываться далее, в чем "треба". Он пожал только плечами и подал знак довбышу. Полагая, что раде уже конец, некоторая часть участвовавших в ней казаков разбрелась по своим куреням, а сиромашня двинулась во внутренний кош, чтобы занять лучшие места у позорного столба. Когда же теперь воздух огласился призывным звоном литавр, все товариство не замедлило собраться опять на площадь.
-- Гей вы, паны-молодцы, детки удалые! -- возгласил Товстопуз. -- Зазвал вас царевич московский в поле ратное на кровавый пир взыграло в вас отвагой сердце молодецкое. Но сухая ложка рот дерет. И восхотелось его царской милости дать вам в его здравие попировать еще на Сечи -- попировать не кровью, а разливанным морем добрых питий: просит он славное товариство запорожское принять от него угощение не на день, не на два, а на три дня.
Как давеча весть о походе, так и теперь не менее радостное сообщение о даровом угощении в течение трех дней вызвало всеобщие ликования:
-- Слава царевичу Димитрию! Слава, слава!
Товстопуз поднял руку в знак того, что хочет еще говорить, и, когда крики стихли, продолжал:
-- Все мы, товарищи, и стар, и млад, будем пировать во славу царевича. Одному только товарищу нашему будет пир не в пир -- Даниле Дударю: будет он прощаться с белым светом у позорного столба, пить чашу смертную. Распрощаться с белым светом ему, так ли, сяк ли, надо, запорожцем уже не быть. Но не дать ли ему, детки, христианскую смерть -- пускай прощается с белым светом, но не под вашими киями, а как прощальник, коему воинскую службу нести уже не в мочь; пускай замаливает в святой обители и свой грех, и наши грехи!
Чтобы умилостивить товариство, нельзя было выбрать момента более удобного.
-- Пускай прощается! Пускай замаливает! -- был общий голос, и та же самая сиромашня, которая сейчас только готова была привязать осужденного товарища к позорному столбу и избить на смерть киями, с не меньшим удовольствием приняла теперь в свою среду освобожденного "прощальника"…

ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1839 – 1923)