June 25th, 2020

ЯНАКУНА. - IX серия

- татай ячан!.. — воскликнул дон Энкарно, повернувшись на стуле, и ударил ладонью по столу.
Наконец среди черных туч, сгустившихся над его головой, блеснул луч света. Мысли дона Энкарно прояснились. И как он до этого не додумался раньше? Больше часа ломал себе голову, и хоть бы одна мыслишка. Темнота в комнате, темнота в голове: думай не думай, ничего не выходит. Но вот оно пришло — единственно правильное решение, и, кажется, даже в комнате посветлело. Дон Энкарно снова выругался и снова стукнул ладонью по столу. Да, правильно. Так и надо сделать. Времени терять нельзя. Он был достаточно опытен в подобных делах и твердо знал: быстрота — половина успеха.
На супружеском ложе похрапывала жена. Нужно ей сказать. Она поймет, что другого выхода нет. Решение приобретало конкретную форму. Вместо того чтобы раздеваться, дон Энкарно закурил сигарету. Блестящая мысль, осенившая его, и огонек сигареты, казалось, вспыхнули вместе. На мгновение перед взором дона Энкарно всплыла прегадкая физиономия. Дон Энкарно с наслаждением смял бы ее в кулаке и выбросил, как ненужную бумажку, но нельзя было отмахиваться от выгоды, которую сулила эта пакостная рожа. Неприятно, но что поделаешь. Здесь не до щепетильности, придется о ней забыть на время, надо быть дураком, чтоб отказаться от таких денег. Да в конце концов, не в первый раз... Противно, конечно. Дон Энкарно даже топнул. В самом деле, больше часа ломал себе голову, когда все так просто. Жене придется немного похитрить и поломаться... Если бы не упрямство этого тупого индейца... Дон Энкарно с раздражением ударил ногой по перекладине стола так, что она треснула. С шумным вздохом, от которого “по комнате пробежал ветерок, проснулась Элота.
-Все думаешь об этом мошеннике? — спросила она, увидев, что муж сидит за столом.
Она понимала, что он не заснет, пока не сообразит, как заполучить деньги.
- Хесукристай ячан!.. — крикнул дон Энкарно.— Я заберу у него все до последнего сентаво!..
И он в нескольких словах рассказал жене о своем плане. Донья Элота ко всему привыкла, но каждый раз, когда убеждалась, что деньги для ее супруга дороже чести, выходила из себя. Однако она умела сдерживаться и всегда делала то, что он требовал.
- Значит, в воскресенье будем принимать гостей, — заключила она.
Наступило воскресенье. Чтобы достойно встретить приглашенных, донья Элота встала чуть свет. Она помолилась, но раздражение против мужа не проходило. Вайра еще крепко спала, но хозяйка грубо сдернула с нее одеяло.
- Имилья! Вот лентяйка! — закричала она над ухом девочки. — Валяешься до сих пор! Что, овчина к заду приросла?..
Вайра быстро вскочила с бараньих шкур, служивших ей постелью, и схватилась за метлу. Хозяйка тем временем задала корм свиньям и насыпала зерна для птицы.
Лучи утреннего солнца еще не коснулись крыши дома, а донья Элота уже успела разделать тушу освежеванного с вечера барана, выпотрошить кроликов и ощипать цыплят. Потом она с необыкновенным проворством надела новую черную накидку и выскочила на улицу,
Мгновение спустя открылась дверь опочивальни священника, и падресито с заспанным лицом, на ходу застегивая сутану, отправился в церковь к утренней мессе.
Оставшись одна, Вайра подошла к корзинке, в которую хозяйка сложила куски баранины, и села. На глазах у девочки выступили слезы. Вчера она тоже плакала. Закололи вожака ее отары, которого она так любила. Как быстро он бегал! А теперь его стройные ноги с копытцами валялись в углу, с них еще не сняли шкуру. Он родился у нее на глазах, и первые дни она на руках относила его на пастбище. Потом он вырос и стал вожаком отары. У него были самые крутые рога, каких Вайра никогда прежде не видела. Она любила его больше всех, больше овец и людей. Когда теперешний ее хозяин угонял скот со двора матери, последнее, что услышала Вайра, было призывное блеяние вожака, звавшего ее и Умана на помощь. И вот все, что от него осталось: куски мяса, которые скоро сварят в чугуне. Мысли Вайры вернулись в далекое прошлое, в родную хижину, в горы, к тем годам, когда она была не служанкой, а маленькой хозяйкой. К тем временам, когда можно было бегать, кричать и смеяться, когда она не знала ни сварливой доньи Элоты, ни грозного дона Энкарно, ни падресито, который совсем замучил ее своим катехизисом. Катехизис Вайра не понимала, для нее он был темнее сутаны священника. «Верно, я еретичка, — думала Вайра. — Падресито говорил мне, что всякий, кто плохо подумал о священнике, пойдет в ад. Мне надо покаяться...» — И, позабыв о баране, она с головой погрузилась в обычные утренние хлопоты.
Донья Элота вернулась так же быстро, как ушла. Казалось, не успела она добежать до церкви, как сейчас же бросилась обратно. Увидев, что Вайра ничего не сделала, хозяйка разозлилась:
- Чем ты тут занималась столько времени?.. — закричала она. — Хамелеонша проклятая!.. (- хамелеоны очень медленные. – germiones_muzh.) Наверно, чесалась, грязная индианка!..
Донья Элота сшибла Вайру с ног, вцепилась ей в волосы и несколько раз ударила лицом об пол. Даже Вайра никогда не видела свою хозяйку в таком гневе. Но, несмотря на боль, девочка не пролила ни слезинки. Это разъярило донью Элоту еще больше. Она схватила длинную палку и принялась бить Вайру. Потом, отшвырнув палку, завопила еще громче:
- У-у! Дубленая шкура!.. Бесстыдные твои глаза!. Иди разводи огонь!
К десяти часам, по мнению доньи Элоты, все было готово к приему гостей. Ах, нет! На подносе, где стояла статуя святой девственницы Гвадалупе, она заметила пятно. Отчистив поднос, донья Элота зажгла свечу перед девой. Ну, теперь вроде все. Облегченно вздохнув, она причесалась, надела лучшую шелковую юбку и знаменитые серьги. Вскоре появился дон Энкарно в сопровождении сеньора коррехидора и его семейства. Донья Элота встретила гостей на пороге чичерии. Она рассыпалась в любезностях перед коррехидором, обняла его жену и перецеловала детей.
Коррехидор развалился в кресле у круглого столика, на котором красовалась массивная ваза с цветами. Но солнце светило ему в глаза, и он переместился в другое кресло, напротив портрета дона Энкарно. Все, кроме доньи Элоты, хлопотавшей по хозяйству, расселись вокруг почетного гостя, и вскоре за столом, как и полагается, завязался разговор. Сеньор коррехидор любил поговорить, и дон Энкарно, не отличавшийся, как известно, красноречием, изо всех сил старался поддержать беседу, безбожно путая кечуа с испанским. Супруга коррехидора, подобно всем женщинам, болтала без умолку; что же касается детей, то, хотя их было всего двое, они с успехом заменяли целую птичью стаю. В комнате стоял нестройный шум, напоминавший звуки оркестра, когда музыканты настраивают инструменты. Вскоре перед гостями предстал падресито во всем великолепии провинциального священника. Его любезный тон, правильно построенные фразы и сдержанные жесты придавали общему разговору светский характер. Как только беседа стала менее оживленной, а паузы удлинились, появилась донья Элота с подносом, уставленным рюмками с различными напитками и даже с коктейлями. До того как священник отслужил первую мессу, в этом доме не пили ничего, кроме прославленной чичи, но положение обязывает!..
— Рюмку аперитива, сеньор коррехидор, — с изысканной вежливостью предложила донья Элота, подавая гостю рюмку и стараясь держаться как можно изящнее.
Коррехидор взял рюмку, наслаждаясь соблазнительным ароматом, исходившим от темной жидкости. Превосходный гиндадо (- вишневый. – germiones_muzh.). Коррехидор сразу почувствовал неприятную сухость в горле и непреодолимое томление в желудке, но из вежливости приходилось ждать, так как его жена и священник продолжали светскую беседу, в которую дон Энкарно время от времени вставлял слово, правда, не всегда кстати. Все с равнодушным видом держали рюмки в руках. Наконец коррехидор не выдержал.
- Ваше здоровье! — произнес он, приподняв рюмку, затем поднес ее к губам и неторопливо выпил. Живительный нектар огнем разлился по его крови. Коррехидор, не удержавшись, причмокнул, потом крякнул, выражая восхищение прекрасным ликером. Глаза его увлажнились и радостно засияли. Священник смотрел на коррехидора со снисходительной улыбкой. Он, как и все остальные, лишь пригубил. Коррехидор, показывая на свою пустую рюмку, громогласно заявил:
- Сеньоры, ликер создан для того, чтобы его пили. Пейте же.
Все согласились с коррехидором. Элота вновь наполнила рюмки.
После первых глотков языки развязались. Коррехидор оживился и болтал, не умолкая, пересыпая свою речь остротами. Разговор шел то на испанском, то на кечуа. Священник состязался с коррехидором в ораторском искусстве и, когда чувствовал, что тот его забивает, прибегал к древней латыни. Донья Элота между тем то и дело выходила по хозяйству, а жена коррехидора занялась ребятишками, так как один из них успел отодрать от стены большой кусок обоев, а другой сбил свечку, горевшую перед Гвадалупе.
По настоянию коррехидора выпили еще. Шутки и уморительные анекдоты одни за другими слетали с уст коррехидора и дона Энкарно. Священник смеялся вместе со всеми, однако на слишком вольные каламбуры смотрел неодобрительно. Уже после третьей рюмки ему показалось, что лицо жены коррехидора несколько напоминает непорочный лик Гвадалупской девы. Выпив еще рюмку, священник попытался отгадать тайну этого сходства. Он перевел взгляд с мраморного лика на лицо женщины. Перестав слушать остроты коррехидора и грубые шутки отца, он весь погрузился в созерцание. Странно! Ну что может быть общего? Лик святой был таким хрупким, нежным, а лицо женщины таким, земным. Один образ изваян из мрамора, другой сотворен из живой плоти... Он остановил себя и, чтобы отвлечься от этих греховных мыслей, вмешался в политический спор, возникший между его отцом и коррехидором... Политика... Итак, говорили о политике... Но разве возможно, чтобы взгляд земной женщины выражал такое же целомудрие, как и взор мраморной девственницы? И тем не менее это так. Какие большие восторженные глаза! Но они ни на минуту не оставались неподвижными, не то что у святой, им надо было смотреть за детьми...
Коррехидор, как и священник, был занят сравнением двух образов. Прямо перед ним висел фотопортрет дона Энкарно, а оригинал сидел как раз под своим изображением. Смотря то на чоло, то на портрет, коррехидор размышлял: «Как подурнел этот человек! Как изменили его годы. Подумать только, что этот массивный мужчина с огромным животом, бесформенными, заплывшими жиром плечами, с безобразным, одутловатым, дрожащим, словно желатин, лицом был когда-то статным юношей, таким, как он изображен на портрете. Вот донья Элота совсем другое дело... Рядом с портретом мужа висит ее портрет. Какая она была красавица! Сейчас она подливает ликер в рюмки. Она почти не изменилась, разве что немного пополнела. Но на лице ни единой морщинки. Необыкновенная женщина!.. А ведь ей не так уж мало лет. Она похожа на золотистый персик, забытый на ветке. Если сорвать такой сочный персик, он по виду ничем не отличается от только что созревшего, зато какой аромат, какая сладость!..» Коррехидор невольно вспомнил одно событие, когда стал сравнивать портрет доньи Элоты с оригиналом.
Коррехидор не случайно с таким увлечением рассматривал пышную чолу. Ведь он был не кем иным, как доном Седесиасом де Кодесидо, идальго до мозга костей, с которым мы уже познакомились. Его генеалогическое дерево корнями своими уходило в очень далекие времена. Да, поистине древний род. Такое знатное происхождение не приобретается за деньги. Стоит только понаблюдать за его манерами, вслушаться в его речь — и станет ясно, из какой семьи дон Седесиас. Конечно, он немножко поблек, его врожденное высокомерие постепенно улетучивалось, по мере того как таяло богатство. Вид его костюма, вполне, впрочем, приличного, не только не соответствовал знатности его происхождения, но подчеркивал следы прежнего величия. Никто, кроме дона Седесиаса, не мог с такой блестящей небрежностью сказать:
— Первый Кодесидо, прибывший в Америку, был маркизом... Прапрадед мой Санчо де Кодесидо был самым родовитым дворянином Вилья де Оропеса... Я дворянин с головы до ног...
Произнося эти слова, он властно смотрел на слушателей своими зелеными кошачьими глазами, и тогда все забывали, что они слегка раскосые и что лицо Кодесидо несколько смугловатое, а это служило неопровержимым свидетельством примеси индейской крови, унаследованной от предков. Иногда он вскользь упоминал о своем богатстве, которое, для него значило меньше, чем родословная. Однако пока он был богат и сорил деньгами, он познакомился со множеством утонченных наслаждений и пережил не одно опасное приключение. Роскошная звезда его судьбы находилась в зените, когда он вступил в брак с одной местной барышней. Она подарила ему не только преданное сердце, но и солидное состояние. Казалось бы, молодая жена должна была заставить мужа изменить поведение, но ей не удалось повлиять на него. Бедняжка считала, что виновата ее внешность и особенно цвет кожи, наводивший на печальные размышления по поводу ее предков. Она надеялась, что материнство поможет ей укрепить семью, но природа отказала ей и в этой милости. К тому времени, когда ее легкомысленный супруг промотал свое состояние и ее приданое впридачу, она заболела тифом и умерла весьма кстати, потому что ей в случае выздоровления не во что было бы одеться и нечего есть. После смерти жены блистательный мот, у которого не осталось ничего, что можно было бы продать или заложить, превратился в прихлебателя. Он шлялся из чичерии в чичерию, развлекая посетителей ядовитыми шутками, пикантными анекдотами и неприличными историями. Молодые чоло пожинали плоды его образованности и фантазии, платя за все, что он съедал и выпивал за их столом. В конце концов даже чичеры оценили дона Седесиаса и перестали брать с него деньги — ведь он был превосходной закуской, под которую хорошо шла чича. Именно в этот период своей богатой событиями жизни дон Седесиас и получил меткое прозвище Кхоскотонго (- засаленная шляпа. – germiones_muzh.). Широкополая фетровая шляпа, которую он некогда купил в городе и которая в свое время вызывала всеобщую зависть, приобрела поистине печальный вид, и прозвище настолько пристало к дону Кодесидо, что многие не знали его настоящего имени.
Разумеется, невозможно вечно жить на чужой счет. Все приедается; даже самые тонкие шутки и самые остроумные анекдоты нельзя слушать каждый день. Постепенно и Кхоскотонго приелся посетителям чичерии, его угощали уже не так охотно и, к его великому разочаро¬ванию, все реже подносили выпить. Но нужда учит думать. Голод и жажда открывают самые неожиданные горизонты, пробуждают дремлющие в человеке способности и приводят его к самым необычным поступкам. Так случилось и с Кхоскотонго, страсть к выпивке вынудила его заняться... политикой. Однажды в предвыборную кампанию кандидат в депутаты от правящей партии, чувствуя, что может провалиться, ибо чоло местечка намеревались голосовать за его противника, разыскал дона Седисиаса, который слыл человеком остроумным и которого все знали, и побеседовал с ним, после чего тот стал горячо защищать правое дело, как называют свои делишки многие политические деятели. Чтобы отпугнуть сторонников оппозиции от избирательных урн, не потребовалось даже прибегать к оружию. Правое дело с помощью дона Седесиаса победило, а через несколько дней защитник справедливости был вознагражден: он получил должность коррехидора, которая, казалось, была создана для него, как футляр для скрипки. Эта должность пришлась ему по плечу, он чувствовал себя в ней, как в хорошо сшитом костюме. Кстати, о костюме. Дон Седесиас, конечно, сменил его, сменил он и пресловутую шляпу, но старое прозвище тем не менее осталось за ним. Однако оно, к радости народного избранника, нисколько не мешало активной и полезной деятельности нового коррехидора по искоренению вредоносного духа оппозиции. Новая женитьба благотворно повлияла на деятельность дона Седесиаса, а отдельные вспышки недовольства правительством мобилизовали его бдительность. Он, как борзая, издали видел уши койота и, как койот, издали чуял запах порохового дыма. Выдержка в сочетании с хитростью и ловкостью помогали ему в борьбе с противником. Верность правительству и точное следование указанной линии искупали все недостатки, поэтому даже на посту коррехидора он мог безнаказанно выпивать. Лаконичное телеграфное сообщение, короткое письмо в правительственную газету — вот и все, что требовалось; поэтому и на выпивку времени хватало, и правительство было довольно доном Седесиасом. Незаметно он стал бессменным коррехидором, внушавшим почтение и страх.
Ах, если бы воскресенья всегда начинались так, как сегодняшнее! Обычно по праздникам дона Седесиаса с самого утра одолевала скука, он не переставал зевать до слез. В такие дни улицы словно вымирали, все уходили на рынок в соседнее селение и совершенно не с кого было взыскать штраф за провинность, Но как только на колокольне отбивали полдень, дон Седесиас кончал рабочий день и устремлялся в ближайшую чичерию или уезжал в город, где напивался в полное удовольствие. А это воскресенье началось необыкновенно удачно. И где? В доме Элоты. Нигде не было лучших напитков, и подносили их в неограниченном количестве. Несмотря на свои годы, Кхоскотонго не разучился пить. После шестой рюмки он чувствовал себя так же, как после первой. Не то что его молодая жена, которая уже после второй рюмки была не в состоянии уследить за детьми... Только, коррехидор подумал об этом, как один из его отпрысков потянулся за сладостями и толкнул стоявшую на круглом столике вазу с цветами, она наклонилась и с жалобным звоном рассыпалась по полу. Донья Элота не смогла удержать сокрушенного возгласа, тогда дон Седесиас ударом ноги отшвырнул мальчишку от стола. Тот с такой силой шлёпнулся на пол, что потерял сознание. Все, кроме священника, мечтательно смотрящего на лик Гвадалупской девы, кинулись к ребенку. Жена коррехидора схватила сына на руки и разразилась бранью:
-Скотина! Ты чуть не убил ребенка! Ведь это же твой сын, чудовище!.. И когда ты перестанешь лягаться, как дикий осел!..
Увидев, что мальчик не приходит в себя, она заплакала.
- Воды! — крикнула Элота. — Энкарно, скорее неси воды!
Пока бегали за водой, коррехидор сидел молча, казалось, он не понимал, что произошло. Наконец мальчик вздохнул и открыл глаза, но, поймав устремленный на него взгляд отца, вырвался из рук матери и бросился к дверям. Здесь он столкнулся с Вайрой, которая со стаканом воды входила в комнату. Мальчишка упал, руки девушки разжались, и стакан разбился.
- Ничего страшного, — ласково проговорила донья Элота, взглянув на коррехидора. — На этот раз разбилась не ваза, а всего лишь стакан.
- Детям скучно со взрослыми, — вмешался священник. — Пусть они пойдут во двор и поиграют с нашими ребятишками. Вайра, уведи их.
- Да, да, — поддержала донья Элота, мобилизуя свой скудный запас испанских слов. — Пойдите, дети, поиграйте с Фансито и Хуанором...
Вскоре благодаря коктейлям неловкость, названная грубостью коррехидора, исчезла, вернулось праздничное настроение. Дон Седесиас сел теперь рядом с доньей Элотой, а его жена напротив священника, который все чаще на нее поглядывал. Глаза женщины ярко горели, священник при каждом взгляде на нее находил все больше сходства между ней и Гвадалупской девой. Разгоряченный вином, он решил не отступать.
- Мама, — сказал он, — не пора ли обедать?
Коррехидор не скрыл своего неудовольствия. Значит, конец коктейлям, а они несравненны. Кроме того, юбка сидевшей рядом с ним Элоты касалась его брюк и время от времени он задевал колено чичеры. Давно он не видел красивую чолу так близко. Годы берут свое, но пока у него еще хватит пороху!
Донья Элота, слегка пошатываясь, вышла распорядиться. Вскоре два индейца внесли большой стол и поставили его посередине комнаты. На столе появились старинные фарфоровые тарелки с разнообразными закусками и графины с чичей. Дон Энкарно по цвету сразу определил, что это была особая чича. Никто, кроме доньи Элоты, не знал секрета приготовления чичи такого великолепного цвета, напоминавшего цвет благородного топаза. Что же касается вкуса, то он отвечал самым строгим требованиям. Дон Седесиас задрожал от вожделения. Он тотчас же наполнил рюмку и потребовал, чтобы все последовали его примеру. Выпив, он еще больше оживился, заговорил еще громче и все чаще разражался заливистым смехом.
Священник продолжал смотреть на жену коррехидора. До чего же она еще молода! Она годится дону Седесиасу скорее в дочери, чем в жены. Священник вспомнил, как в детстве он часто видел беленькую хрупкую девочку, игравшую на улице с подружками. Он никогда не играл с ними. Он был сыном чоло, черномазым и босоногим мальчишкой, и ему запрещалось не только играть с белолицыми детьми благородных родителей, но даже близко к ним подходить. А теперь беленький ангелочек в голубом платье сидел с ним за одним столом, этот ангелок давно превратился в женщину. И какую женщину! Она была необыкновенно привлекательна. Как прекрасны ее огромные восторженные глаза! А детская, нежная улыбка и пышная, стройная фигура, исполненная соблазнительной прелести материнства. Казалось, лицо принадлежит невинной девочке, а тело зрелой женщине.
Дон Седесиас был верен себе. Он ел за троих и пил рюмку за рюмкой. Элота знала его вкусы и совершенно покорила коррехидора собственноручно приготовленной лавой (- рагу из маиса, картофеля с мясом. – germiones_muzh.) и особенно бисте монтадо (- бифштекс. – germiones_muzh.), после которого можно было выпить целую бочку. А чича, какая чича!.. Да, Элота была необыкновенной женщиной. Никто не гнал такой чичи, никто так не готовил, никто не умел так накрыть стол. Несмотря на полноту, она буквально порхала между столом и кухней. Какие глаза! Какие губы!.. Коррехидор приосанился. Он еще не сдал себя в архив, он еще может тряхнуть стариной. Как тогда... Жуя бифштекс и запивая его вином, он погрузился в воспоминания. Правда, особенно вспоминать было нечего... Вечер, когда он подарил ей шаль, сразу за этим свадьба чолы и дона Энкарно. Дон Седесиас поклялся тогда, что она будет принадлежать ему, несмотря ни на что, и желание это не казалось неосуществимым: дон Энкарно был постоянно в разъездах, а донья Элота сидела в своей чичерии. Но как назло все время что-нибудь мешало. Красивая чола всегда находила способ избежать решительного разговора. Однажды вечером в чичерии не было никого посторонних и дон Седесиас засиделся. На этот раз Элота была очень приветлива и вела себя просто. Она пила наравне с ним, без всяких ужимок и жеманства, а потом разоткровенничалась. Жаловалась на мужа, говорила, что он только о деньгах и думает, что ее он не любит и уже на второй день после свадьбы поехал скупать птицу. И вообще обращается с ней плохо, часто бьет... У дона Седесиаса просто слюнки потекли: он понял, что добыча в его руках. Но он не торопился. Они продолжали пить. Наконец, почувствовав, что время пришло, дон Седесиас сказал без обиняков:
- Пойдем, Элота, к тебе, приляжем.
- Пойдем, Седесиас, — согласилась она (- во падлы! Погодите - вернется Энкарно, прирежет вас как сраных gallinas! - germiones_muzh.)...

ХЕСУС ЛАРА (1898 – 1980. боливиец, индеец кечуа

преимущества воспитания и образования древних греков

воспитание и образование древних греков отличаются от нынешнего многим. Самые, думаю, яркие отличия такие.
1. Древ.греки считали, что неуметь плавать может только дебил. У них все плавали с малых лет;
2. Образованный человек долженбыл знать музыку. Древ.греки преподавали ее как науку (вроде геометрии). Свободный муж кой-как да тренькал на лире-кифаре. И даже грязные волопасы умели на авлосе дудеть.
- Для нас стихии это пугающая, непонятная и неукротимая природа. И музыка - такая стихия: включаем, входим как в поток а управлять не можем... Греки учили создавать реку, в которую входишь.
И нетонуть в ней.

БАКАСАНА (- поза журавля. Называют еще «ворОной»: но бака – журавль на санскрите. - germiones_muzh.)

— вы, современные девушки, так серьезно ко всему относитесь, — говорила моя мама. — Вы слишком строги к себе. Вот когда наши дети были маленькими, мы не волновались так из-за всякой ерунды. Мы умели хорошо проводить время.
Я пекла банановый пирог для Люси — завтра ей исполнялся год. Домашний пирог, казалось мне, правильнее покупного, а бананы — правильнее шоколада. Мама тем временем сидела за столом и пила вино из бокала.
— Еще бы ты не умела хорошо проводить время, — ответила я, раздавливая банан на дне большой миски. Кухня наполнилась приятным запахом грязной коробочки для школьных завтраков. — Тебе же было лет двенадцать, не больше, когда ты нас родила. Ты ходила на вечеринки и напивалась, потому что в молодости все так и делают. А я не молодая, я уже старая.
Мама родила моего брата в двадцать четыре, а меня — в двадцать шесть. Мне же в прошлом году перевалило за тридцать. И годы сказывались.
Я вдруг заметила, что не соглашаюсь со всем, что говорит мать, как будто мне снова тринадцать. Но она не унималась:
— Я не говорю, что мы всё время развлекались. Мы просто не заморачивались так сильно, как вы.
— Я не заморачиваюсь, — сердито ответила я. Тут же на нее заморочившись.
Люси приподнялась на стульчике и с выжиданием взглянула на меня.
— Помочь не хочешь? — спросила я. — Это твой пирог. У кого завтра день рождения?
Я подвинула стул, и Люси принялась шлепать по тесту деревянной ложкой.
— Хорошо мешаешь, Люси, — проговорила мама голосом любящей бабули. — Помогай! — Ее глаза блестели и были полны умиления, когда она смотрела на Люси. Она была похожа на Бабу-ягу, которая собирается съесть аппетитного пухлого малыша.
— Мам, не хвали ее всё время. Избалуешь.
— Да ладно, — отмахнулась мать. — Ты сама ее все время хвалишь.
— Да, — рассмеявшись, призналась я. — Но она же такая классная.
— Лучше всех.
Некоторое время мы умилялись Люси, мешавшей пирог, потом нетерпение одержало верх, я отняла у нее ложку и взялась за дело сама. Мама села с Люси на пол и завела с ней беседу, играя в кубики.
Я нервно поглядывала на дверь. Надеялась, что Брюс не войдет. В последнее время у меня развивался когнитивный диссонанс каждый раз, когда я находилась с матерью и мужем в одной комнате. Я разрывалась между ними. Не понимала, к какой семье принадлежу. Брюс стал менее терпимым с моими родственниками, часто срывался на мать. Он вообще стал менее терпимым и чаще срывался. Кто бы ни оказывался у нас в гостях, он воспринимал это как посягательство на свое рабочее время.
Я села на пол с газетой — среда, ресторанный выпуск — и стала читать, периодически поднимая глаза на мать с дочкой. С Люси мать вела себя очень демонстративно — мол, я знаю, как детей воспитывать, вот смотри! А может, мне просто казалось.
Наблюдая за тем, как они выстроили башню из разноцветных деревянных кубиков, я поймала себя на непрошеной мысли: а ведь с нами она не была такой идеальной матерью. В нашем доме в Лорелхерсте висит фотография моей матери. Темные волосы завязаны в два хвоста. Через несколько лет она начнет краситься в блондинку. На кончике носа — большие черные очки. 1969 год. Она на переднем плане — делает бакасану.

Бакасана — красивая поза, глаз не оторвать. Точка опоры в ней изменчива, вес тела то и дело смещается. Она требует подготовки. Можно предположить, что мама делала следующие подготовительные шаги. Села на корточки. Поставила ладони на пол перед собой. Согнула локти и устроила колени чуть выше локтей. Сместила вес с ног на руки. Стопы приподнялись над полом. И вот она делает бакасану! Она летит. (- старый индийский авторитет обьясняет усилие-релакс бакадхьянасаны так: «журавль идет по воде». – germiones_muzh.) На лице торжество, даже самодовольство, пожалуй. Видели бы вы ее лицо — она как карточный шулер, чей трюк удался.
На заднем плане стоит мой долговязый папа, облокотившись о стол, сложив руки на груди и вытянув ноги. У него добродушный вид, но мамины трюки явно не производят на него впечатления. И уж точно он не собирается пробовать их повторить.
На этом снимке — всё, что вам нужно знать о моих родителях периода 1970-х. Моя мама взлетает, как ворон. Папа остается на земле. Когда я была маленькой, все мамы стали уходить. Мама Гретхен купила деловой костюм, а потом нашла работу, куда можно было бы в нем ходить. Мама Дженни стала пить много вина, а потом оставлять Дженни и Пита на выходные с няней, у которой были шелковые волосы и босоножки на платформе. Мама Натали, хоть мы и считали ее древней, сбежала со студентом-старшекурсником.
Моя же, приготовившись взлететь в бакасане, осуществила свое намерение на барбекю с зажаркой целого молочного поросенка. Ну и место выбрала, надо сказать. В 1970-е молочные поросята были в моде. Мы пошли на это сборище, потому что все ходили. В то время мы жили в своего рода коммуне, состоящей из людей, среди которых выросла моя мать в северном Сиэтле. Все они относились к одному приходу. Компания постоянно расширялась — появлялись дети, новые друзья, коллеги с работы заходили домой, чтобы принять участие в пивных марафонах с кувшинами вина. Владения католического прихода росли, подминая под себя всё больше людей с лихой беззаботностью, свойственной ирландцам.
Муж подруги моей матери владел компанией по производству водных лыж, и управляющий его магазина решил зажарить целого поросенка. Мы пошли вместе — брат, мама и я. Папа теперь говорит, что, кажется, тоже был на той вечеринке, но я такого не помню, а может, не хочу вспоминать. Слишком уж сложно всё сопоставить.
Нам с братом сказали, что мы идем на вечеринку хиппи. Хиппи вызывали у нас неподдельный интерес. Это были те ребята, что собирались на Пятнадцатой авеню, на местами облысевшей лужайке перед Вашингтонским университетом. Мы называли ее «хипповской лужайкой» и всё время упрашивали родителей, чтобы те прокатили нас мимо. Хиппи были смешные на вид — у них у всех были длинные волосы, и обычно они одевались в фиолетовое. «Хиппи!» — кричали мы, завидев одного, как любители пернатых, заприметившие редкий птичий экземпляр. А теперь вот нас пригласили на барбекю с хиппи. Мы сможем ходить среди настоящих хиппарей!
Вечеринка была на пляже, далеко от города. Мы сели на паром через залив Пьюджет-Саунд; ноздри щекотал запах соленой воды и креозота. Потом долго ехали по извилистым дорогам, а потом по тропе через лес. Бока машины стегали гигантские папоротники. Мы-то тогда не знали, что в конце этой тропы нас ждет новая жизнь. А кто знает, когда с ним такое случается.
Мы припарковались и сквозь толпу пробрались к центру событий, где порося жарился в яме с углями.
— Привет, — поздоровался с нами юноша с длинными каштановыми волосами и большой бородой, которая, тем не менее, не скрывала его пухлых розовых щек.
Я обратила внимание, что все здесь были… не то чтобы толстыми, но откормленными. У них был здоровый вид. И одно дело глазеть на хиппи поодиночке, «разбросанных» по городу, а совсем другое — когда они вот так собраны в одном месте. Волосатая масса. У края ямы стояли трое мужчин без рубашек и девушка с длинными косами, довольно крутая на вид, которая переворачивала порося на вертеле и пила пиво прямо из бутылки.
Мама, у которой всегда были хорошие манеры, спросила, где хозяин, и ей ответили, что он заболел и лежит в кровати. Она пошла поздороваться с ним, а мы с Дейвом увидели друзей из католического прихода и отправились на пляж заниматься тем, чем обычно занимаются на пляже дети: ходить по бревнышкам, мочить штаны, бить палками камни и цепляться к Фредди О’Брайену. Никому из нас не понравился вид той свиньи, голой и истекающей жиром. Она была как чудовище, приглашенное на вечеринку главным гостем.
Моя мать куда-то испарилась. Это нас устраивало. Мы провели день в лесах и на пляже, как маленькие дикари, стремясь лишь к одному — чтобы не пришлось есть свинью. Наконец, измученная и голодная, я отправилась на поиски мамы. Другие мамы — Рита, Маргарет и Пэтти — стояли у свиной ямы, наслаждаясь общением со своими новыми друзьями-хиппи. Рядом были расставлены длинные столы, покрытые старыми простынями в цветочек. На столах красовались созвездия из полупустых мисок — кривоватая керамика, утилитарный сверкающий металл. Но еда меня не интересовала. Пять видов картофельного салата, зеленый салат и какой-то рисовый салат… Салат для детей как еда не представлял никакой ценности.
— Где моя мама? — спросила я.
Гости взглянули на меня поверх своих чашек с вином.
— Донну не видели? — вяло поспрашивала Маргарет и усадила меня на колени. Я обняла ее и рассеянно потрепала по пушистым волосам.
Я ненадолго осталась с ними. Муж Маргарет Дон играл песни Боба Дилана на гитаре, а все подпевали вполголоса. Солнечный свет падал на залив сквозь ветви деревьев. Наконец Рита пошла в дом за вином и высунула голову из двери черного хода:
— Клер! Твоя мама здесь.
Я вошла. Лучи заходящего солнца освещали большую комнату, обитую деревянными панелями. В одном углу на возвышении стояла кровать. Мама сидела на краешке, увлеченно с кем-то разговаривая. Кровать представляла собой спутанный клубок простыней. У нас дома все простыни были белые, отглаженные, аккуратно сложенные. Эти же все были разных цветов: оранжевые, бирюзовые, зеленые. Под простынями лежал мужчина с пушистыми усами и покрасневшей от солнца кожей. Мама даже не взглянула в мою сторону, всё ее внимание было обращено на него. Она была как цветок, тянущийся к солнцу.
— Дорогая, это Ларри. Хозяин дома, — произнесла она таким голосом, будто ждала от меня чего-то.
Я поздоровалась. Ларри тоже поздоровался. Его усы меня пугали; глаза у него были зеленые. Я вышла на улицу, к мамам других детей. Моя вышла, кажется, только через несколько часов.

Я нарядила Люси в праздничное платье из тафты в черно-белую клетку. Ее пухлые ручки торчали из рукавов. Золотистые кудряшки падали на шею. Она здоровалась с гостями у двери.
Пришла Лиза с четырьмя детьми и красавчиком мужем Стивом, который всегда выглядел так, будто был слишком крут для нашей тусовки; Изабель с мужем и Рути с Генри и Джеймсом. Родители Брюса. И конечно, моя мама, Ларри, мой папа и брат с женой и маленьким ребенком. Когда мы говорим «там были все», у каждого из нас свои «все». Это были мои «все».
Я наблюдала за своими родителями. Вообще-то, они были действительно хорошими людьми. Садились рядом с самыми скучными и неразговорчивыми гостями, слушали и общались. Ларри разливал вино и смеялся над чужими шутками. Мама болтала без умолку, но не надоедая. Папа ходил по дому, немногословный, обаятельный, как обычно; его совсем не заботило, что о нем подумают другие. (Разумеется, все мои друзья его обожали.)
Мой брат сидел на кожаном диванчике, опершись локтями о колени, и обсуждал с Изабель ее картины. На нем был красивый кашемировый свитер. Как-то незаметно для меня он стал привлекательным мужчиной. У него было изящное худое лицо и коротко постриженные светлые волосы. Родной, как моя собственная рука.
Мы с братом вместе пережили самые главные события детства. Перемещались из одного родительского дома в другой, никогда не расставаясь. Он был на несколько лет старше меня и даже в детстве обладал умением быть серьезным и шутить одновременно. К себе относился серьезно, но не слишком. Его внимание было мне необходимо. Я также нуждалась в нем, как в остальных вещах, которые брала с собой, путешествуя из пункта А в пункт Б: белье, библиотечные книги, тетрадки с домашним заданием, брат.
А в последнее время я стала задаваться вопросом: что же случилось? Дело не только в том, что мои мама с папой разошлись. В тот период, когда разошлись мои родители — начало 1970-х — другие родители тоже начали разводиться, буквально у всех. И уходили всегда мамы. Вспоминая те времена, я представляю себе это как массовый исход: женщины, бегущие прочь в обрезанных джинсах, деловых костюмах, туниках, мексиканских свадебных платьях и топах на бретельках. Они бежали, как стая собак. На машинах, пешком, на велосипедах, паромах и самолетах. Куда они все направлялись? Некоторые убегали, чтобы повеселиться. Другие — на работу. Кто-то собирался жить в коммуне. Были и те, кто просто переехал в новый дом, не слишком отличавшийся от старого. Отличие было в одном: в том доме был новый мужчина.
Почему они уходили? Почему все сразу? Между 1967 и 1977 годами уровень разводов в Америке скакнул вдвое. Мужчины тоже иногда бросали семьи, но это было всегда. Большая разница теперь заключалась в том, что женщины тоже стали убегать.
Некоторые люди рождаются в странное время. Слишком поздно для одной эпохи, слишком рано для другой. Молодые мамы конца 1960-х — начала 1970-х упустили все радости материнства. Их вымыло на берег, а волны тем временем начали складываться в незнакомые очертания. Феминистки, хиппи, защитники прав человека, культурная элита — все они говорили: это нормально, восставать против традиционного образа жизни. Бросайте всё. Вам же хочется. Нет ничего плохого в том, чтобы всё бросить. А как им хотелось всё бросить, нашим мамам! Как и все остальные, они мечтали о развлечениях, свободе и смысле.
Свобода всегда связана с движением. Обрести свободу — значит бросить всё и уехать. Только вот одна оказалась проблема — дети. Как с ними-то быть? Допустим, решил ты поехать в Сан-Франциско, Марракеш или еще какое модное место, всплывающее в популярных песенках, — детей с собой брать, что ли? Или оставлять? Или брать с собой няню? Или что?
Такой простой, незначительный вопрос: куда деть детей? Но оказалось, не такой уж незначительный. Молодые мамы начала 1970-х отвечали на него со всем старанием, так хорошо, как только могли. Они уходили от мужей и забирали детей, сбегали с бородатыми парнями, которые не знали, что такое ванна, а потом сидели дома, готовили ужины и пили бокал за бокалом, мечтая о вечеринках, на которые не попадут. Такой ответ иногда делал их желчными.
Быть ребенком такой матери означало расти в окружении компромиссов, разочарования и экспериментов, в окружении незнакомых мужчин, что вечно ошивались в доме. Расти в атмосфере странного, необъяснимого оптимизма. Наши матери услышали песнь свободы и, как могли, пытались танцевать под нее.
Идея о менталитете поколения, возможно, глупа, но иногда приживается. Мы говорим о поколении Великой депрессии; о послевоенном буме деторождения и свойственной этим детям ответственности. Беспокоимся о наших детях, детях компьютерной культуры. А меня часто волнует такой вопрос: что, если дети растут в эпоху турбулентности, что становится с детьми, чьи родители хотят быть свободными и считают, что обрести свободу — значит уехать? С точки зрения ребенка, эгоистичность родительских метаний и скитаний делает ситуацию еще более напряженной и непонятной. Наши матери и отцы выбрали этот радикальный сдвиг, его им не навязали, в отличие от войны или Великой депрессии. И вместе с тем, что почти парадоксально, у их детей не было такой же свободы выбора. Мы не выбирали такой жизни. Дети известны своей консервативностью (- да. – germiones_muzh.). Будь у них возможность, они бы никогда никуда не переезжали (- да. Потомучто остаются друзья и места, которые как друзья. – germiones_muzh.). Дети предпочли бы, чтобы ничего никогда не менялось.
Так что же случилось с нами, детьми первой волны массовых разводов?
Разумеется, не меня первую озадачил этот вопрос. В начале 2000-х опубликовали результаты двух главных исследований, посвященных детям первой волны разводов. Сначала была книга Джудит Уоллерстайн «Неожиданное наследие разводов». В исследовании Уоллерстайн приняли участие 131 ребенка и их семьи из Марин-Каунти, Калифорния. Марин — округ, известный своей тенденцией к отклонению от общественных норм, а не соответствию им. Но даже эта небольшая выборка из нетипичного среза населения вызвала сенсацию. Угадайте, что было неожиданным наследием разводов? Детки с большими проблемами — вот что!
По крайней мере, так утверждали средства массовой информации. Уоллерстайн удалось обнаружить, что дети из семей разведенных родителей испытывали больше сложностей в построении личных отношений, чаще имели проблемы с алкоголем, а во взрослой жизни разводились чаще, чем их собратья из полных семей. Ее тщательное исследование влияния разводов на детей свелось к одной понятной фразе: развод — это плохо. Книга стала бестселлером. Правые торжествовали, потрясая находками Уоллерстайн, консерваторы сделали идею книги лозунгом. Левые отнеслись к исследованию прохладнее. Ката Поллитт привела убедительные аргументы в пользу того, что оно псевдонаучно.
Через три года вышла книга «В горе и в радости» И. Мэвис Хетерингтон, профессора психологии Виргинского университета. Ее исследование охватывало больший процент населения, более крупный географический регион и длительный период времени, а выводы были такие: развод — это не так уж плохо.
Мои собственные наблюдения по этому вопросу были менее научными, но более непосредственными и личными. Вот что я поняла: наши мысли и чувства по поводу развода в основном были связаны с матерями. Отцы оставались в стороне, не являясь частью эмоциональной картины. Некоторые из нас злились на матерей, другие просто не понимали, что произошло. Я оказалась где-то посередине. Наши матери вели себя так, как им вздумается. В это было трудно поверить. У нас, детей, голова кружилась, стоило об этом подумать. Наши матери разбивали семьи, бросали отцов и думали только о себе. Такова была наша версия.
И вот, став родителями, мы с братом внушили себе, что наши возможности ограничены, и предались добровольному заключению в стенах собственных домов. Наша мать разрушила нашу семью, но мы никогда не сделали бы ничего подобного с нашими детьми.
Мой брат вырос однолюбом. С женой они были знакомы со старших классов. Начали встречаться, когда обоим было по двадцать, и поженились спустя пару лет. Они с самого начала души друг в друге не чаяли — были одной из тех пар, что всегда пораньше уходили с вечеринки, чтобы просто побыть дома вдвоем. Дейв был мужем-партизаном. Он во всем поддерживал жену — ему нравились картины, которые она пишет, ее методы воспитания детей и обувь, которую она носила. Он пересказывал ее анекдоты. И был отцом «без права на ошибку». Он исполнял те же правила, что и я, только более фанатично. Органические хлопковые подгузники и стильные деревянные игрушки из Европы. У него мешки под глазами были годами, сколько его помню — дочери спали с ними в одной кровати. Он с гордостью носил слинг. Разумеется, поскольку он был моим братом, в его исполнении всё это выглядело круто.
Итак, мы приняли решение (мой брат, я и многие другие выросшие дети мам, сбежавших из дома), что наши семьи всегда будут на первом месте, а уж мы сами — на втором. Что мы всегда будем вести себя правильно. Сохраним брак, несмотря ни на что, и будем пить экологически чистое молоко. Так все и будет. Так мы с братом превратились в рабочих пчел улья семейной жизни.
Его просьба, чтобы наши родители наконец развелись, была абсолютно серьезной. С тех пор как у него появилась своя семья, он пуще прежнего начал огрызаться на все необычное, на нашу странную семейную историю. Они с женой создали идеальную маленькую ячейку общества, и, если смотреть с этой позиции, то наши предки казались совсем чокнутыми. Двое пап! А родители при этом до сих пор женаты! Безумие! Иногда он звонил мне и пытался убедить объединить силы в борьбе против родителей. Я отвечала неопределенно. Мне хотелось лишь одного — чтобы все ладили. Это желание было даже сильнее потребности угодить брату, которая, поверьте, тоже была сильной.
Эксцентричность моей семьи, странный договор, который заключили мама, отец и Ларри, не вызывали у меня идиосинкразии. Когда брат звонил и наседал на меня своими спокойными рациональными доводами, я пыталась помнить об этом. Но мозг отключался, стоило вспомнить о детстве. Загадочное явление — затуманивание мозга. Мне не хотелось вспоминать о нашем детстве, ни капельки.
Сейчас я смотрела на брата. В нем чувствовалась скрытая сила, как у свернувшейся кольцом змеи. Он злился, я знала. Не на меня. Так почему его гнев действовал мне на нервы?

Настала пора петь «С днем рождения». Я взгромоздила свою тяжелую дочурку на стульчик и пошла за пирогом. Зажгла свечи. Брюс запел, и я вошла в гостиную. От свечей в темноте перед глазами заплясали звездочки.
Что за выражение было на лицах моих родных, когда я вошла с пирогом в руках? Не знаю. Я смотрела только на дочку. Ее маленькие глазки сияли; она хлопала в ладоши.

Тем временем на занятиях йогой все мои старания были даром. Мне нравились позы, в которых нужно было застыть неподвижно — как подсказывало само слово «поза». Мне нравилось войти в позу, принять идеальную форму, оставаться в ней как можно дольше. Но Фрэн твердила, что в асанах главное — не стремление к идеалу, а процесс выполнения. Суть йоги в том, чтобы пытаться, говорила она. На словах это звучало прекрасно, но я фанатично стремилась к завершенности. Поза треугольника. Поза воина. Лотос. Полумесяц. Мне так хотелось задержаться в них дольше, стоять часами, заполнять их каркас, как тесто для пирога заливает форму для выпечки.
Но с бакасаной так не получалось. Когда Фрэн объявляла бакасану, я плелась через зал к стопке с одеялами и расстилала парочку на своем коврике — страховка на случай падения. Я боялась упасть, хотя в этом не было никакой опасности, — ведь я так и не набралась смелости хоть раз подняться в бакасану.
«Поза ворона не статична, — напомнила нам Фрэн. — В этой позе важно найти тонкое равновесие. Удержать ощущение игры».
Игры. Ясно. Я огляделась. Вокруг все поднимались в позу и падали, смеялись, краснели. Я же всё делала красиво: сначала разглаживала одеяла, затем приседала на корточки, выпрямив спину, как кол проглотила. Растопыривала пальчики на коврике, надавливая в пол одинаково подушечкой каждого, — правильная постановка рук для перевернутых поз и балансов, даже для собаки мордой вниз: вес должен быть распределен равномерно. Сделать это было на удивление сложно, но я сосредотачивалась, и у меня получалось. Потом я переносила вес вперед и ставила колени чуть выше локтей. И… всё.
В этот момент мои стопы должны были оторваться от пола, но они оставались внизу, как приросшие. Я не могла приподнять их ни на дюйм. Потому что не хотела. Ведь мое место было на земле.
А вот моей матери ничего не стоило взлететь. Только вот в детстве я боялась немного, что она возьмет и улетит навсегда.

КЛЭР ДЕДЕРЕР. ЙОГИНЯ. МОЯ ЖИЗНЬ В 23 ПОЗАХ ЙОГИ

чего хочет женщина - и что может мущина

как был влюблен Карл Анжуйский
когда Карл, благородный король Сицилии (- c 1265. - germiones_muzh.) и Иерусалима (- с 1277. - germiones_muzh.), был еще графом Анжуйским, он всем сердцем любил прекрасную графиню ди Чэти, а она была влюблена в графа д'Универса.
В это время французский король (- Людовик IX Святой. Карл Анжуйский его младший брат. - germiones_muzh.) запретил под страхом смерти и лишения имущества турниры (- Людовик был очень благочестив, а турниры - очень травматичный вид спорта. В них погибало и калечилось много рыцарей. Он часто их запрещал. - germiones_muzh.). Граф Анжуйский, желая помериться силами с графом д'Универса, придумал для этого средство и обратился с великой просьбой к мессеру Алардо ди Валери, моля его во имя любви добиться от короля позволения на один-единственный поединок, и поведал ему, как сильно он влюблен, и о своем огромном желании сразиться на ристалище с графом д'Универса. Тот спросил, под каким предлогом это сделать. И граф Анжуйский сказал ему вот что: "Король, ведя монашеский образ жизни и зная, как велики ваши достоинства, намерен постричься в монахи и желает побудить вас к тому же. В ответ на это его пожелание вы можете просить о милости допустить один-единственный поединок и тогда, мол, вы поступите, как ему будет угодно".
А мессер Алардо ему и говорит: "Но скажи, граф, что же мне из-за одного турнира лишиться общества рыцарей?"
Граф ему отвечает: "Клянусь честью избавить вас от такой необходимости". И вот как он все устроил.
Мессер Алардо отправился к французскому королю и сказал: "Мессер, когда в день вашего коронования я взялся за оружие, за оружие взялись и все лучшие рыцари мира. Теперь же из любви к вам, желая оставить мирскую жизнь и постричься в монахи, я прошу даровать мне такую великую милость: пусть будет турнир, на котором соберется весь цвет рыцарства, с тем, чтобы день, когда я оставляю мое оружие, был столь же торжественным, как и тот, когда я за него взялся".
И король уступил его просьбе. Был назначен турнир. С одной стороны выступил граф д'Универса, а с другой - граф Анжуйский. Королева с графинями, дамами и девицами знатного рода сидели в ложе. И графиня ди Чэти была среди них. В тот день носил оружие весь цвет рыцарства, как с одной стороны, так и с другой.
После множества поединков граф Анжуйский и граф д'Универса велели освободить арену и верхом на добрых боевых конях, с тяжелыми копьями (- рыцарские копья были 4 метра и более длиной. Держать такую "дуру" наперевес тренировались с детства. - germiones_muzh.) в руке устремились навстречу друг другу.
И вот случилось так, что конь графа д'Универса с сидящим на нем графом упал посреди арены. Тогда дамы вышли из лоджии и с величайшей нежностью вынесли графа на руках. И графиня Чэти тоже была там. Граф Анжуйский, безмерно сокрушась, воскликнул: "О, я несчастный! Зачем не мой конь упал, как упал он у графа д'Универса. Тогда графиня подошла бы также близко ко мне, как к нему!" (- это врядли. - germiones_muzh.)
Но окончании турнира граф Анжуйский пошел к королеве (- это можбыть не жена Маргарита Прованская, а мать Людовика, да и Карла - Бланш Кастильская, регентша на время отсутствия короля в Крестовом походе. - germiones_muzh.) и просил ее о милости, чтобы она в знак расположения к благородным рыцарям Франции притворилась разгневанной на короля, а затем, помирившись с ним, попросила исполнить ее желание. Просьба же должна быть такая: чтобы король не лишал молодых рыцарей Франции общества столь доблестного рыцаря, каким является мессер Алардо ди Валери.
Королева так и сделала. Поссорилась с королем, а затем в знак примирения попросила исполнить ее желание. И король обещал ей исполнить его. Так мессер Алардо был избавлен от своего обета и остался с прочими благородными рыцарями, участвуя в турнирах и сражениях. (- опытный Эрар де Валери придумал военную хитрость, спомощью которой Карл Анжуйский разгромит Конрадина при Тальякоццо в 1268 и обрушит имперский дом Гогенштауфенов. - germiones_muzh.) И слух о великой его отваге и необычайных подвигах разнесся потом по всему свету.

итальянские НОВЕЛЛИНО XIII века