June 20th, 2020

ЯНАКУНА. - VII серия

в селении не было чоло богаче дона Энкарно. Естественно, что его окружали всеобщий почет и уважение, он пользовался большими привилегиями. Никто не сомневался в его влиянии и могуществе. Положение дона Энкарно в обществе было столь высоко, что некоторые креольские (- белые. Он – чоло, метис. – germiones_muzh.) семьи, называвшие себя «приличными», любезно принимали его у себя и не отказывались от его приглашений. Очень немногие, буквально единицы, могли похвастаться подобными успехами. Как говорил Сид Амет Бененхели (- псевдорассказчик в «Дон Кихоте» Сервантеса. – germiones_muzh.),. счастливые были времена, когда люди все, даже покрой одежды, получали по наследству: одни носили фрак и галстук или пышные юбки и высокую прическу, а другие куртку и простую рубаху с отложным воротником или яркую юбку и две толстые косы. Каждый покорялся своей судьбе — фраки водились с фраками, куртки с куртками. Они никогда не смешивались, как оливковое масло и уксус. Длинный фрак и короткая куртка с точностью до одного сантиметра соблюдали свою длину; И если по халатности портного куртка получалась на несколько миллиметров длинней, поднимался страшный, точно в потревоженном улье, шум, пока ошибка не исправлялась. В отношении костюма дон Энкарно был педантом. Он неизменно носил куртку и рубаху без галстука, несмотря на явное неудовольствие сына. Одеваясь таким образом, он чувствовал себя достойным уважения и в то же время не дразнил ос. Однако его куртка не закрывала ему в отличие от других чоло вход в «приличные» дома.
Но главным достижением дона Энкарно было создание автобиографии. Его рассказы о своей поразительной жизни и мудрые изречения неизгладимо запечатлелись в умах жителей селения. Жизнь и деяния дона Энкарно служили образцом для всей округи. А сколько зеленых юнцов выслушивали от родителей целые лекции, в которых превозносились нравственные принципы этого необыкновенного человека! Излишне независимый муж только вздыхал, слушая свою драгоценную половину, которая поучала его, обращаясь к примерам из добродетельной жизни дона Энкарно. Если ссорились супруги, то и здесь на помощь приходила биография дона Энкарно. Его постоянно приглашали то посаженным отцом на свадьбу, то крестить новорожденных. Он перекрестил половину детей состоятельных родителей, и у него было чуть ли не сто крестников. Стоило посмотреть, как он шел по улице, переваливаясь всей своей тушей и раздувая щеки, а чуть ли не каждый встречный приветствовал его: «Добрый день, кум» или «Здравствуйте, сват!». Да, без преувеличения можно сказать, что имя дона Энкарно не сходило с языка жителей селения. Дон Энкарно сказал то-то, дон Энкарно сделал то-то!.. Но не следует думать, будто основной заслугой дона Энкарно являлось то, что он произвел на свет образцового священника, — правда, к этому мнению склоняются некоторые легкомысленные люди. Нет, он прославился повсеместно потому, что разумно тратил время, правильно использовал свои силы, короче, был кузнецом своего счастья. Родился он в семье небогатой и рос круглым сиротой; отца своего он вообще не знал, а мать умерла в нищете, когда ему не было и трех лет. Рассказывают, что воспитывался он в доме родственников, далека не гостеприимных, которые чаще потчевали его кнутом, чем сладостями. Сверстники его отлично помнили, как он трясся на муле, выгоняя стадо дяди на пустошь, которая в те времена была не так далеко от селения; как вставал до восхода солнца косить клевер на арендованном дядей участке, а к заходу возвращался с двумя доверху нагруженными возами. Нелегко было ему самоучкой выучиться читать, писать и освоить четыре арифметических действия. Но, как только он подрос и понял, что родственники никогда не станут обращаться с ним лучше, чем теперь, он навсегда исчез из дома в одну темную летнюю ночь. Правда, так поступали почти все молодые люди селения, если в родных краях судьба была к ним жестока. Рассчитывать на счастье в своем селении не приходилось, и они отправлялись на его поиски куда-нибудь подальше. Казалось, молодежь подрастала только для того, чтобы работать на рудниках Патиньо и на чилийских разработках селитры. Именно оттуда рано или поздно приходили весточки об исчезнувших: либо получали письмо из Катави и «Офисина Филомена», либо кто-нибудь возвращался из этих мест и рассказывал о тех, кого повстречал. Так узнали о судьбе дона Энкарно. Может быть, из писем, а может быть, из рассказов в селении стало известно, что парень работает подручным на старейшем руднике «Ла Сальвадора», о котором до сих пор хранят добрую память сам Патиньо и его близкие, ибо, как гласит семейное предание, именно там они собрали первый урожай миллионов. Впрочем, вскоре дошли слухи, что после драки, затеянной из-за женщины, Энкарно пришлось переменить климат и он перекочевал в чилийские пампасы добывать селитру. Прошло несколько лет, и вот в одно ясное утро неподалеку от селения вдруг раздались три выстрела. Надо сказать, это не очень удивило местных жителей. Выстрелы служили для горняков классическим способом извещать о своем возвращении на родину. На этот раз возвращался возмужавший и выросший дон Энкарно с двумя друзьями. Как и полагалось, родственники и друзья устроили празднество по случаю их благополучного прибытия. Гуляли несколько дней подряд, деньги швыряли направо и налево — словом, в селении еще не бывало такого веселья. Почти все блудные сыны возвращались из рудников с карманами, полными кредиток, скопленных за несколько лет. Но трое друзей во главе с Энкарно превзошли всех. Они приехали отдохнуть и развлечься, а потому ежедневно встречались в чичерии. Этому немало способствовали молодые чичеры, они чуяли издалека приближение богатых гостей, а иные даже подмигивали парням, но они оставались там, где прислуживали красивые девушки. Как только они обосновывались в какой-нибудь чичерии, между соперницами начиналась перебранка. Шахтеры не уходили и после того, как заканчивалась торговля, они распивали чичу, которой запаслись заранее, если, конечно, родители девушек не отличались большой щепетильностью. Ну а если их и выставляли за дверь, то в селении были и другие чичерии и другие хорошенькие чолиты. Друзья пачками бросали деньги на ветер и пьянствовали беспробудно. Не обходилось, понятно, без скандалов и драк, кончавшихся в полицейском участке. Веселье продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день они не обнаружили, что в их карманах уцелело нисколько измятых бумажек. Прослонявшись по селению с кислыми лицами еще дня три, двое молодцов, обуреваемые жаждой выпить, распрощались и уехали на этот раз без феерических взрывов динамита и прочих театральных эффектов. Дон Энкарно отбыл несколько позже при обстоятельствах весьма необычных. У него не хватало денег даже на дорогу, и он остался подработать у дяди, торговавшего мукой и другими продуктами. Тем временем обнаружилось, что три чолиты из чичерии, где развлекались приятели, забеременели, и одна из них указала на Энкарно, как на виновника этого неожиданного события. Братья чолиты — парни задиристые, — не посоветовавшись с родителями и не опасаясь сплетен, решили во что бы то ни стало заставить соблазнителя жениться. В селении этих парней крепко побаивались, поэтому они не стали выжидать удобного случая, а налетели на Энкарно прямо на улице среди бела дня. Но недаром он провел несколько лет на рудниках и шахтах, где не только набрался сил, но и научился драться. Энкарно только пару раз двинул кулаком, и один из братьев свалился без сознания. Это могут подтвердить все, кто видел драку. Другой, выхватив длинный нож, как разъяренный лев, бросился на противника, однако Энкарно, поймав его за кисти обеих рук, так швырнул о стену дома, что тот свалился замертво и, падая, по какой-то роковой случайности напоролся на собственный нож. Присутствовавшие при стычке не успели опомниться, как Энкарно верхом на лошади проскакал по улице и выехал на дорогу к шахтам.
В Катави, куда вернулся молодой Энкарно, он пользовался всеобщей симпатией. Он, как говорится, был рубаха парень, и к тому же обладал чудовищной силой. Тяжелый бурильный молот в его руках казался игрушечным. Работоспособность Энкарно восхищала начальство и вызывала уважение у товарищей, он не знал усталости и мог не выходить из шахты несколько суток подряд. Но особенно его любили за то, что он помогал слабым и детям. Он первый требовал, чтобы больного товарища отправили в больницу. Он избегал драк, как мышь кошки и лишь изредка ходил пропустить стаканчик в Усию, тогда как другие напивались после каждой получки. Энкарно завоевал любовь всех горняков после того, как, возглавив группу рабочих, требовавших повышения заработной платы, схлестнулся с самим управляющим — дьяволом в образе гринго. Такой смуты еще не бывало в истории разработок, и управляющий настолько опешил, что обещал поговорить с хозяином. Нужно сказать, что это происходило во времена, когда дон Симон Патиньо еще не стал директором компании «Патиньо Майне». Правда, переговоры между управляющим и доном Симоном Патиньо не состоялись, но Энкарно с тех пор стал в глазах рабочих чем-то вроде, идола. Оно и понятно, ведь в Катави тогда не было политических лидеров, там не было даже футбольной команды!.. Но еще более откровенное восхищение молодым Энкарно выказывали женщины. К сожалению, большинство из них были замужем или имели любовников, а те, что оставались свободными, были уж очень неприглядны. Порок всегда ищет оправдания, будто во всем виноваты козни лукавого, который сбивает людей с пути истинного. И в Катави он расставил свои сети, что кончилось довольно печально. Но, увы, никто не мог точно установить, в кого сначала вселился лукавый: в Энкарно или в жену вербовщика, молодую бездетную и необыкновенно красивую чолу. Случайно или по наущению нечистого, но однажды после получки Энкарно зашел в ту самую закусочную, в которой пили вербовщик и его жена. Вечер выдался замечательный. Никогда еще гитара и чаранго не звучали так мелодично. Энкарно танцевал куэку по-чилийски, контрактист — мекапакенью, а жена его не отставала от них. Надо сказать, что пил Энкарно столь же умело, как и работал. Но внезапно он почувствовал, что вот-вот свалится с ног, и хотел было уйти домой, так как боялся, что заснет прямо на полу в закусочной или где-нибудь на дороге и его ограбят. Однако Катита сумела отговорить Энкарно. Они снова принялись пить. Энкарно не помнил, как они ушли из закусочной, как добрели до лагеря рудокопов и еще меньше как он очутился в палатке вербовщика в одной постели с Катитой. Еще не рассвело, когда он открыл глаза. Желая избежать скандала, он решил поскорее скрыться, но Катита проснулась и прильнула к нему всем телом со страстью, которой он не встречал до тех пор. Энкарно не мог остаться холодным. Когда он, крадучись, покидал палатку, вербовщик громко храпел у самого входа. Энкарно никогда не мог объяснить невероятные события этой злополучной ночи. С того времени для него началась беспокойная жизнь. Прекрасная Катита совсем потеряла голову, каждую ночь проводила в палатке с Энкарно и однажды предложила своему любовнику бежать. Но Энкарно отклонил опасное предложение и на всякий случай перешел в ночную смену, тогда Катита решила отравиться и приняла несколько таблеток сулемы. Пока муж еще не узнал о романе Катиты и гроза не разразилась, Энкарно взял расчет и скрылся. У него в глазах темнело и перехватывало дыхание, когда он думал о вербовщике. Он настолько перетрусил, что вместо того, чтобы сесть на поезд, идущий в Мачакамарку, отправился пешком по непроходимым тропам в сторону Ливичуко. Там, в маленьком селении, затерявшемся среди холмов, его ждали новые невзгоды. В селении этом, которого нет на географических картах, жили одни индейцы. Они были очень гостеприимны и отвели Энкарно для ночлега одну из лучших хижин. Молодая девушка с косами, свисающими почти до пола, по приказанию родителей постелила ему мягкую постель в темном углу кухни. Девушка оказалась общительной и рассказала, что работала на шахтах в Катави, а потом уселась против Энкарно и засыпала его вопросами. Вскоре он обнаружил, что у нее очаровательные глаза и она неплохо сложена. Его опьянял терпкий запах ее молодого тела. После ужина девушка осталась поболтать с Энкарно, ведь о шахтах можно говорить ночи напролет. Было уже совсем поздно, когда девушка собралась уходить. Энкарно не стоило больших трудов удержать ее. Она несколько раз подходила к дверям, но возвращалась, и наконец он предложил ей провести с ним ночь. Девушка слегка отступила, но не смутилась и сказала, что у нее есть жених. Его это не интересовало, но она была непреклонна.
- Даже на шахтах никому не удалось овладеть мной! — воскликнула девушка.
Разгоряченный Энкарно бросил ее на постель. Девушка чувствовала, что слабеет, и отчаянно закричала. Но в подобную минуту уже ничто не могло остановить такого мужчину, как Энкарно. Индианка защищалась из последних сил и кричала все громче. Вдруг рядом с хижиной послышались звуки путуту. Энкарно вскочил, но замешкался, не зная, что делать, и когда выбежал на улицу, было уже поздно. Во дворе его окружили темные фигуры. Он вытащил револьвер и, как только люди приблизились, выстрелил. Кто-то упал, остальные на мгновение растерялись. Энкарно бросился вперед, но его сшиб с ног удар палкой. Индейцы нещадно избили его, и рассвет застал Энкарно еле живым. Рано утром появился коррехидор, единственный чоло в поселке, по его распоряжению Энкарно бросили в темную.
Его лицо напоминало кусок мяса, кости ломило. В комнату, куда его швырнули, свет едва пробивался. Хлеб и воду ему дали лишь на следующий день. На третью ночь, перед зарей, дверь отворилась и кто-то проскользнул в камеру. Это была молодая индианка.
- Тебе надо бежать, — взволнованно проговорила она. — Раненный тобой человек скоро умрет. Завтра тебя отвезут в городскую тюрьму.
Еще несколько минут назад Энкарно не мог пошевелиться, но страх придал ему силы. Он пошел за девушкой. Она помогла ему перелезть через стену и вывела из селения. Когда они вышли на дорогу, она сказала:
- Если ты пойдешь через поселок, тебя задержат,— и объяснила, куда идти. Прощаясь, девушка протянула ему узелок. — Тут еда и кувшин с водой, — тихо проговорила она. — Здесь ты найдешь и деньги, которые потерял, когда набросился на меня.
Внимание девушки Энкарно расценил так, как это сделал бы любой мужчина или, лучше сказать, любой молодой мужчина, то есть он решил, что нравится ей. Поэтому, когда она хотела уйти, он попросил ее побыть с ним еще немного, и девушка не ушла, она прошептала:
- Напрасно я тогда крикнула...
Ее слова так воодушевили Энкарно, что он, забыв о ранах, обнял девушку. Она остановилась, отстранила дерзкую руку и холодно проговорила:
- Как плохо ты знаешь индианок!
После многочисленных злоключений, которые не сохранились для истории, Энкарно вновь появился в родном селении, но на сей раз его прибытие не сопровождалось взрывом динамита или другими почестями. Он твердо решил больше не покидать этот тихий уголок. Так кончилась бурная молодость дона Энкарно, жизнь которого служит примером, достойным подражания, ибо, возвратившись на родину, он все свое время посвящал труду. Девушки у него не было, денег он на ветер не бросал. Дон Энкарно поселился в доме своих родственников — там ему отвели угол — и, засучив рукава, принялся за работу с таким пылом, что люди только диву давались. Сначала он перепродавал ослов. Сколько изобретательности проявлял он при покупке! И всегда ему удавалось отстоять самую низкую цену. Никто на свете не смог бы найти в бедном животном столько недостатков. Нужно было слышать, как он клялся всеми святыми и призывал в свидетели бога при заключении сделки. Купив ослов за бесценок, Энкарно их откармливал, но, чтобы они не бездельничали, использовал их, когда отправлялся скупать маис. Энкарно объезжал самые отдаленные селения долины в поисках подходящих цен. И здесь он клялся и божился перед каждым крестьянином до тех пор, пока тот не уступал. Ослы доставляли маис на мельницы Сиако, тут он тоже не жалел слов, чтобы смолоть маис подешевле. Затем ослики развозили муку по сельским рынкам, где Энкарно сбывал ее индейским женщинам втридорога. Он был удачливым торговцем и выручал больше любого мельника. Потом ослы шли на продажу. Теперь дон Энкарно выступал в роли продавца, и его нельзя было узнать. Даже цыган-барышник выглядел бы простофилей рядом с доном Энкарно. Его способности убеждать и уговаривать могли бы позавидовать самые известные торговцы мира. Этот дар обеспечивал дону Энкарно небывалые доходы. Уже через год он купил дом, где поселился с незамужней сестрой, которая была старше его. Когда спустя некоторое время у дона Энкарно, как у всякого гения, появились подражатели, он немедленно изменил курс: стал скупать кур и яйца по всей долине, кроме того, он торговал лучшей чичей, тайком отвозя ёе в Оруро или другие места, где за нее платили большие деньги. Это дело требовало подлинно мужской выдержки и выносливости. Иногда по нескольку дней приходилось ехать по бездорожью, на каждом шагу подстерегали опасности, но Энкарно умел преодолевать их и благополучно добирался до цели. Во время этих путешествий он развлекался вовсю, пил и танцевал с друзьями и подругами. Если б вы слыхали, как он играл на чаранго и гитаре! А как лихо отплясывал куэку и ваиньо! Однако пил Энкарно всегда только три дня, а на четвертый был уже в пути в Сиако или закупал птицу в деревне. Как и раньше, девушки чуяли его издалека и улыбались, а он не оставлял их улыбок без ответа, Он уже не принадлежал к тем, кто в подобных случаях говорит: «Хорош виноград, да зелен». Для Энкарно он теперь всегда был сладким, и если в созревшей плоти зарождалась новая жизнь, это не очень беспокоило дона Энкарно. Дети, растущие, как неприхотливые цветы у обочин дорог, не мешали ему жить, не требовали отцовской любви и забот, ибо здешние женщины были совсем другие, нежели в любом ином месте мира. Ни одна из них не устраивала скандалов, когда выяснялось, что она скоро станет матерью. Наоборот, все они мужественно переносили несчастье и считали зазорным даже подозревать того или иного мужчину. Кто знает, может быть, это было своеобразной гордостью, а может быть...
Во всяком случае, дон Энкарно никогда не был так счастлив, как в те времена далекой молодости. Он умел делить время между торговлей и любовью, причем с поразительной ловкостью избегал столкновения двух своих страстей.
Когда дон Энкарно торговал, для него не существовало женщин, возлюбленная должна была ждать, пока кончатся дела и он сможет провести с ней пару дней, но денег на удовольствия он не жалел, он щедро угощал женщин, поил их только самым лучшим вином и не скупился на подарки. Энкарно отдавал себя без остатка работе и так же беззаветно и пылко любил.
Подобный распорядок жизни, где строго чередовались торговля мукой и птицей с любовными утехами, не вмещал никаких иных занятий.
Энкарно твердо верил, что человек рожден для труда и наслаждений. Когда кто-нибудь прохаживался насчет его холостяцкого положения, он спрашивал:
- А что такое брак?
И, весело смеясь, сам себе отвечал:
- Работа, жена и забота!.. А холостяцкая жизнь - это работа, любовь и никаких забот!
Если же кто-нибудь подвергал сомнению его взгляды, он находил другое оправдание:
- Я еще молод, мне только двадцать семь лет.
Это вызывало общий смех, и если товарищи не отставали, Энкарно выдвигал свой основной довод, но в ответ раздавались негодующие возгласы. Тогда Энкарно, покраснев от досады и вконец выведенный из себя, кричал:
- Ну, мне так хочется, черт вас дери!
Что можно ответить на такое заявление? Оставалось только прикусить язык. Тем не менее все мужчины, молодые и старые, завидовали ему. «Этот своего не упустит», — восторгались одни. «Он умеет жить», признавали другие. «Мы берем пример с дона Энкарно», — говорили холостяки. «Эх, надо было пожить, как дон Энкарно», — вздыхали женатые.
А между тем дела его процветали. Неподалеку от селения продавался сад — дон Энкарно купил его. Koe-кому из тех, что ходят в сюртуках и носят галстуки понадобились деньги — дон Энкарно ссудил под большие проценты. Свободные деньги он давал в долг колонам, которые расплачивались маисом ближайшего уро¬жая.
Все шло своим чередом. Оруро. Сиако. Ослы, маис, мука, деньги в рост. Еще одна чолита забеременела... Хорошая была жизнь!
Однажды дона Энкарно пригласили на день рождения в чичерию Интипенкачи (- Затмевающая солнце. - germiones_muzh.). В то время дел у него не было. Дон Энкарно принял приглашение не просто из вежливости, а потому, что его интересовала девушка, которая ни разу не улыбнулась ему при встрече, не смотрела в глаза, а на его приветствия отвечала так, будто делала ему одолжение. Придя на торжество, он узнал, что празднуется день рождения именно этой девушки. Ее звали Элота. В первом же танце — это была куэка — подружки поставили ее впереди. Как она танцевала! Она походила на голубку, трепетную, невинную, робкую. Она двигалась, ни на кого не глядя, как будто была одна где-то далеко-далеко. Да и чича оказалась превосходной, такой он еще нигде не пил. А закуски! Острые, пряные, наперченные! Музыканты играли замечательно. Масса гостей! Веселья хоть отбавляй!
Энкарно заметил, что Элота одинаково безразлично смотрела на всех молодых людей. Среди ее подружек было много красивых девушек, некоторые были даже красивее ее, но они слишком приветливо улыбались и слишком быстро загорались искорки у них в глазах, если мужчина впивался в них взглядом. А вот в глаза Элоты дону Энкарно никак не удавалось заглянуть. Интересно, какие они, когда встречаются с глазами мужчины. Вот ерунда, и придет же такое в голову! Однако ему все больше и больше хотелось встретиться с глазами Элоты и смотреть в них целую ночь, но это было невозможно. Нужно пить, танцевать, разговаривать. Она тоже танцевала и пила, но часто куда-то выбегала и возвращалась только тогда, когда, заметив отсутствие хозяйки, гости начинали громко звать ее. Время летело незаметно. Дону Энкарно казалось, что он только что пришел, а между тем многие гости постарше уже начали расходиться. Элота долго их не отпускала, а потом пошла проводить до калитки. Вернувшись, она увидела свободное место около дона Энкарно и села рядом. Но и тут ничего не получилось. Напрасно дон Энкарно пытался развеселить ее, рассказывая занятные истории о своих поездках, о жизни на рудниках. Она ни разу не взглянула на него, будто у нее вообще глаз не было. Тогда он спросил немного прерывающимся, хриплым от чичи голосом.
- Почему ты не хочешь посмотреть на меня?
- А разве я твоя любовница, что ты так разговариваешь со мной? Чем терять время попусту, шел бы ты лучше пасти свиней! — ответила она с восхитительной дерзостью, но здесь ее пригласили на танец.
Только на языке кечуа можно объясняться так своеобразно, при переводе на другой язык он теряет свой аромат, свою непередаваемую прелесть.
- Потаскуха, — выругался по старой горняцкой привычке дон Энкарно и стал прощаться; его не задерживали.
Несколько дней спустя он повел свой караван в Оруро. У него из головы не шла дерзкая девчонка, которая не желает смотреть на мужчин, и время от времени он шептал: «Ты на меня еще посмотришь!» Затем он успокаивал себя: «Не хочет, не надо, мне-то какое дело».
По возвращении дон Энкарно решил просто из любопытства проверить: правду ли говорят, что Элота гонит лучшую в селении чичу. Надо сказать, что в это время он готовился к поездке в Сиако и все же, вопреки своим правилам, зашел в чичерию. Несколько мужчин лениво тянули чичу. И тут дон Энкарно почувствовал смущение, чего раньше с ним никогда не случалось, какая-то странная робость сковывала его. Он понял, что явился некстати, но вряд ли понимал, что с ним происходит. Чолита даже взгляда не кинула в его сторону. Энкарно сообразил, что смешон, и вышел. Но на следующий день уже с утра им овладело желание видеть Элоту. Однако цель у него на этот раз была совершенно определенная! «Я ей покажу, как мной играть!» Когда стемнело; Энкарно смело, без всякого смущения вошел в чичерию. Выпил и заметно повеселел, потом выпил еще. Скоро все посетители разошлись. Остались только он и Элота. Он подсел к ней и ущипнул сначала ее руку, потом ногу. Девушка опустила голову. Тогда он сдавил ей грудь и крепко прижал к себе, затем взял в руки ее лицо и близко-близко увидел огромные блестящие глаза. Они сияли, как звезды! Они улыбались, они отдавались ему. Так показалось Энкарно, и он решил покорить их, подчинить своей мужской силе. Подчинить всецело и навеки. Но натиск был отражен.
- Я никогда никому не отдамся, — твердо сказала она.
- И даже тому, кого любишь?
- Такой человек еще не родился.
- Чего ты хвастаешься? Стоит мне захотеть, и ты будешь моей, — ухмыльнулся Энкарно, но она, как кошка, вырвалась из его рук и убежала.
С того вечера дон Энкарно совсем обезумел, но проклятая девчонка водила его за нос, как самая опытная женщина. Вконец измученный страстью, он не мог больше терпеть и однажды вечером явился в чичерию. Дождавшись, пока все ушли и они остались наедине, он, задыхаясь, пробормотал:
- Хочу жениться на тебе...
Но пока Элота не получила ответа на вопрос, когда будет свадьба, она не разрешила даже поцеловать себя. Однако оба с трудом владели собой. Энкарно не мог больше сдерживаться, но, как и прежде, встретил отпор. Элота сжала рот и, казалось, окаменела, только повторяла время от времени:
- До свадьбы — ни за что!..
Когда же он попытался применить силу, она пригрозила:
- Я закричу...
Энкарно отказался от мысли заполучить ее таким путем. Ничего не поделаешь, пришлось засылать сватов. Сватами согласились быть дядя и тетка Энкарно. В первый раз родители невесты их не приняли. Во второй приняли, но не угостили и дали отказ. И только в третий раз их посадили за стол и сговор состоялся, договорились и обо всех мелочах, касающихся свадьбы. Женщины селения торжествовали. Наконец-то самый закоренелый, самый неисправимый холостяк сдался. Матерый кот попался в цепкие лапки маленькой мышки.
После свадьбы молодые не оставили своих дел, которые шли превосходно и приносили большой доход. Дон Энкарно по-прежнему слыл самым удачливым торговцем, а донья Элота — самой лучшей чичерой, словом, никто в округе не торговал так прибыльно, как дон Энкарно, и нигде не было чичи вкусней, чем у доньи Элоты. У них рос сын, который хотел стать священником. В те времена не было профессии выгоднее этой, и они не скупились на средства для образования юноши, о чем никогда потом не жалели. Вскоре после того, как сын отслужил первую мессу, дон Энкарно понял, что дальние и тяжелые поездки больше не нужны, торговля мукой уже не приносила прежней прибыли. Он продал ослов, но донья Элота потребовала, чтобы он «не бил баклуши целыми днями», «не слонялся взад и вперед без дела», и дон Энкарно решил стать ростовщиком. С тех пор он начал жиреть, щеки его обвисли и вздрагивали при любом движении, а голос прерывался на каждом слове. Именно тогда его жизнь стала примером для ленивых мужей и легкомысленных сыновей…

ХЕСУС ЛАРА (1898 – 1980. боливиец, индеец кечуа)

АЛЕКСАНДР ЛАЗАРЕВ-ГРУЗИНСКИЙ (1861 - 1927)

ДИПЛОМАТ

когда жена, смуглая бомбошка с кудряшками на лбу и румянцем, здоровым как само здоровье, кошачьей походкой входит в кабинет и с волнением взглядывает на меня, я отворачиваюсь и делаю строгое лицо; я отлично вижу, что она опять сбирается просить денег на транжирство, и принимаю решительные меры; я выдержу характер: на этот раз на пустяки ей не перепадет ни копейки!
Она подходит ко мне, надувает губы и говорит, капризно улыбаясь:
-- Не извольте, гадкий вы человек, глядеть букой! Я рассержусь!
-- Что за глупости?!-- небрежно жму я плечами и поднимаю голову с убийственным недоумением.-- Что за охота, голубушка, институтку из себя изображать? Слава богу, не девочка: собственные дети есть... Смешно даже!
Жену передергивает; она конфузится и переменяет тон.
-- Ну, извини! -- говорит она кротко.-- Уж и пошутить нельзя? И чего ты все злишься, как злыдень какой-нибудь, не понимаю! Ну, чего надулся?..
-- Надуешься! -- вздыхаю я мрачно.-- Надуешься, если теперь, к чему ни приступись, такие цены ломят, что волос дыбом встает, что впору волком взвыть! Надуешься, когда семейному человеку без трех тысяч в год в Петербург и носу совать не следует... Когда...
Дальше я не знаю, что говорить, почему закашливаюсь и умолкаю...
-- Ну, вот еще цены приплел! -- изумляется жена.-- И что в них особенного? Цены как цены... Такие цены в Петербурге уже который год стоят... Что тебе сегодня о ценах нужно думать: кажется, ничего не собираешься покупать?!
-- Где уж тут покупать! -- безнадежно махаю я рукой.-- Только бы концы с концами свести да в долгах не увязнуть по горло -- вот о чем приходится думать по нынешним временам! Какие тут покупки!
По лицу моему расползается ужас от одной мысли о покупках...
-- В долгах не увязнем... Пустяки! -- уверенно говорит жена.-- Ну, а если денег мало, экономить начнем... Что ж, ничего... Зачем зря транжирить?! Если вещь не нужна, и не надо ее... Не надо! Я вот хотела себе шерстяное платье купить, так, простое платье, дешевенькое -- рублей на пятнадцать, ну, пожалуй, и не стану... У меня еще есть платье... Положим, не совсем свежее, но ничего, вечером и за свежее сойдет! Затем я думала Сереже штанишки новые сделать... Старые порыжели совсем... Впрочем...
-- Ну, это дело другое. Нельзя же Сережке без штанов ходить! -- перебиваю я снисходительно...
-- Конечно, нельзя, но я их выверну наизнанку, он и еще месяц старые протаскает...
-- Если можно, выверни...
-- Можно, можно! Не стоит об этом и говорить! Тут и работы-то сущие пустяки... Знаешь еще что, Антоша... (жена волнуется, мнется и не решается продолжать). Знаешь что... Я у тебя ложу просила в театр...
- Какую ложу? -- делаю я удивленные глаза.
-- В оперу... Еще ты обещал...-- говорит она робко.
-- Ах, да, обещал. Ну, и что же?
-- Ты не бери ее... Зачем? Ежели денег мало, можно и не брать, когда-нибудь в другой раз съездим...
Я встаю и молча хожу по комнате; мне делается стыдно... Право, она не такая транжирка, какой я ее себе представлял! Совсем не такая! Мне хочется сделать ей что-нибудь приятное.
-- Я сейчас еду по делу,-- говорю я, надумав.-- К обеду вернусь и привезу тебе кружев. Помнишь, ты у меня третьего дня просила? Вот он, и образчик в кармане лежит! -- с раскаянием вытаскиваю я образчик из кармана.-- Пять аршин по семидесяти пяти копеек... Так? Ты извини, что я забыл, голубушка... но, право, все дела и дела!
-- Ну вот, что за вздор! Мне их даже и не нужно! -- весело махает руками жена.-- Я от темно-серого платья кружева отпорола и пришила к новому. На темно-сером еще совсем новенькие были... прелесть какие кружева...
Мне делается еще более стыдно; я беру шляпу и растерянно верчу образчик вокруг пальца.
-- Нет, не покупай! -- продолжает жена.-- Не стоит! Ненужная вещь, я и без нее обойдусь... Если не нужная, зачем зря деньги тратить? Вот разве... Уж не знаю, право, и говорить ли? Ну, да ничего, скажу... Зайди ты, Антоша, к Триктракову... Я у него брошку присмотрела: он покажет тебе... так, недорогую брошку, рублей в шестьдесят. Возьми мне, голубчик,-- ну, в чем я к сестре на именины покажусь?! У ней публика будет... Мне очень хочется брошку!!
Голос жены дрожит; я вытаращиваю глаза, как будто бы кто-нибудь хватил меня поленом по затылку, но... отказать не хватает духу: после всех жертв с ее стороны это было бы гадко, дико, безнравственно!!
Возвращаясь домой, я захожу к Триктракову за брошкой (- 10 рублей в Российской империи стоили 7,78 грамм чистого золота. - Тойсть нынешняя маленькая подвесочка с зодиаком. Такчто брошка за 60 оччень весомая! - Ну, да и жена ведь, согласитесь, ценная:). Не "зая" тупая. – germiones_muzh.)...

(no subject)

- а вы знаете, ИА, что у нас уже начали расстреливать через вебкамеру? - строго говорю я нашей офисной анархистке Ираиде Анатольевне, наслушавшись ее политических агитаций по скайпу из соседней комнаты.
- Лазером? - в ужасе спрашивает она.
- Конечно.

из цикла ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЕ СРЕДСТВА САМОЗАЩИТЫ

продолжаем обзор мирных средств самозащиты в РИ. Я вам уж показал обычный свисток для призыва полицейских, дворников; браунинг-пугач. Хотелбыл ямщицкое "гасило", но отложим напотом.
Демонстрирую нагайку. Ныне ее понимают только как казачью приправу - потомучто нагайками казаки наслужбе разгоняли демонстрации. Однако в XV-XVII столетиях каждый порядочный наездник на Руси имел нагайку, навязывая ее на мизинец правой руки. Иностранные гости свидетельствуют, что нагайкою русские владели с большим искусством... Казаки особенно, конечно: ею содного разу забивали гвоздь в стенку.
Нагайка - плеть для лошади. Но ею и наволков охотились. И человека оглушить совсем просто. Летальным оружием все-таки неназову: до революции принято было всем носить головные уборы. Известна история из Смутного времени, когда хитрый казачина, преж чем напасть на дюжего разбойника, сказал ему подружбе: слышь, у тебя ворона на шапку насрала. Тот снял, и... - Ну, это понятно. Контузия и арест:)
Нагайкой можнобыло сделать многое: выбить оружие изрук, ткнуть рукоятью в "солнышко" или вкадык, нанести удар в болезненную точку через любой блок рукой. Захватить предмет или конечность, придушить зашею. Но обычно ее использовали против человека для жгуче-болезненных "вспарывающих" поражений, от которых теряешь над телом контроль.
Конструкция настоящей боевой нагайки такова:
Кроме боевой части и рукояти (которая можбыть долгой-гибкой либо краткой-толстой, комукак лучше), она включает темляк-петлю наруку с одной стороны и соединительное кольцо посредине, прикрытое кожаным флажком (коня от удара поберечь). Боевая часть плетется как макрамэ из кожаных ремешков; можбыть разной толщины и длины налюбителя; калмыцкую же камчу иногда сшивают из слоев кожи, или плетут так жестко, что обе половины прямые как издерева. Нагайка бывает и двух, и трехзвенной - а меж звеньями заплетались ударные "пуговки" (встарину это кремешки выглядывающие гранями из оплетки или металлические с остриями). - Жуткая штука: прижелании голову отпилить можно как пилой Джингли, хотя зачем? На конце боевой части "шлепок" - это кожаный гаманец с зашитой в него пулей, которая весила грамм 30 неменьше. А некоторые предпочитали бычье кольцо медное. Ну, и совсем садисты - железную проволоку.
- Чудесная вещь, словом!

АЛЕКСАНДР БАТРОВ (1906 - 1990. одессит, писатель дальнего плавания)

БЕЛОСНЕЖКА

так прозвали в школе Таньку Боневу. И недаром. Любила она все белое. И белые облака. И белые паруса. И белые туфли. А зимой, когда замерзало море и над ним бушевала снежная метель, выходила Белоснежка на лыжах подальше от берега и там до самого вечера кружилась вместе с метелью.
Все белое волновало ее. Она могла час-другой глядеть на белый цветок, выросший в поле. Сядет возле него, скрестив по-турецки ноги, и что-то бормочет над ним, словно колдунья.
Ну, а когда иней покрывал ветви деревьев, Танька становилась сама не своя. Идет, глаза вытаращит, рот откроет и никого не узнаёт на улице. А мы смеемся над Белоснежкой.
Однажды я, Лорка и Линка сказали:
— Белоснежка, как только склянки в гавани пробьют десять часов вечера, правей луны появляется планета Белая… Там живут белые люди, белые лебеди, растет белая пшеница, и даже подсолнухи там все белые…
Но Танька рассердилась:
— Зачем вы смеетесь надо мной? Я ведь не дурочка… Нет планеты Белой! А вот звезда «Белый карлик» есть (- это Земля. Погасшая звезда. – germiones_muzh.), и живут там карлицы-лгуньи…
— Значит, это мы карлицы? — спрашивает Лина.
— Понимайте как знаете!
Тогда рыжая Лорка, самая ершистая из нашей компании, говорит:
— Ты, Танька, больная. Помешалась на белом цвете. Тебе надо лечиться в психбольнице, на Слободке! (- областной дурдом в Одессе досихпор на Слободке – Академика Воробьева, 9. – germiones_muzh.)
После этого Белоснежка перестала с нами здороваться.
Жила она на Рыбацком причале с отцом, береговым матросом, в домике под узорчатой черепицей. Танькин отец имел собственную моторную лодку. И она называлась, конечно, «Чайкой». Лодкой распоряжалась Белоснежка. Вот на этой самой «Чайке» захотелось нам в один из воскресных дней выйти в море.
Но с Белоснежкой мы были в ссоре.
— Пойдем мириться, ведь мы первые обидели ее, — предложила Линка.
Приходим.
Лежит Белоснежка на диване грустная.
— Белоснежка, мы мириться пришли.
— Мир так мир!
— Хотим выйти с тобой на моторной лодке в море.
— Ах, вот в чем дело?.. Не хочу вашего мира!
— Белоснежка, ты не обижайся.
Уткнулась Белоснежка лицом в подушку и молчит.
Мы рассердились на нее.
— Идем, достанем другую лодку! — говорит Лорка. — Не стоит с ней связываться… И вправду, пусть лечится!
— Никчемный народ вы, девчонки, недаром вас все мальчишки ненавидят! — бросает нам вслед Белоснежка.
Лодку мы достали. Взяли без спроса у дяди Кирилла, рыбака. Жаль только, что безмоторная. Выходим на веслах. Гребем, поем, обливаем друг друга водой. А день жаркий, душный. Никто из нас не заметил, как вдруг по морю пополз туман. Все скрылось в нем: и берег, и суда, и Рыбацкий причал. Куда плывем, не знаем. Стало нам страшно. А Линка закрыла ладонями свои глаза, чтобы никто не видел, как из них текут слезы.
— После такого тумана всегда шквальный ветер ударяет. Пропадем мы все. Давайте кричать… — говорит она.
Орем в три голоса. Никого. Перестали грести. Ветра нет. Но море как бы вспухает. Вот-вот загудит зыбью. А кругом белым-бело. И вдруг доносится из тумана голос:
— Так кому надо лечиться на Слободке?
— Белоснежка!
— У меня мотор отказал, — кричит она. — Вы только там без паники. У меня компас в руке. А туман, туман какой белый!
И тут мотор на «Чайке» как застучит…
— Ура! Ура, Белоснежка!
Берет она нашу лодку на буксир, и через час мы на причале.
А море уже гудит.
— Спасибо, Белоснежка!
Мы обнимаем нашу подружку и смеемся. Смеется и она.
— А знаете, — говорит, — может быть, и есть планета Белая, где даже все подсолнухи белые!
(- может, и есть. - germiones_muzh.)

КАК ШЛИ ДА ТРИ АНГЕЛЫ духовный кант под колесную лиру-рылей (иеродьякон ФЕОФИЛ БОГОЛЮБОВ)

СЫН АТАМАНА (повесть о смутном времени. 1604). - XVIII серия

Глава двадцать первая
ГАЙДА НА МОСКВУ!
а что же сама Груша, из-за которой весь сыр-бор загорелся? Затаив дух, с расширенными от страха глазами, стояла она неподвижно, как каменное изваяние, возле старика-отца. Произнесенный теперь над обоими ее покровителями -- молодым и старым -- смертный приговор пробудил ее наконец из оцепенения.
-- Да чем же они оба виноваты, панове? Помилосердствуйте! -- взмолилась она. -- Данило сдержал только свою клятву, а уж князю Михайле Андреевичу и доведаться не от кого было, что я не хлопец.
-- Да не сам ли он сейчас тут признавался, что у него была догадка? -- заметил судья Брызгаленко.
-- Догадка, да, но почему? Потому, что я, видно не умеючи притворялась. Но верного он все же таки ничего не знал про меня. Так он за меня и не ответчик. Вспомните Суд Божий, панове, не погубите душ ваших! А коли беспременно нужно вам кого казнить лютой смертью, так казните меня самое, заройте в землю... Прогневала я, знать, Господа Бога! Да будет надо мной Его святая воля...
Безграничное отчаянье придало голосу девочки такую звучность и силу, что во всей многотысячной толпе не нашлось бы, вероятно, человека, который бы ее не слышал. А каким огненным румянцем пылало невинное личико, какие молнии сверкали из ее пугливых глаз, какая прелесть была в ее покорности неумолимой судьбе! И мольба ее не осталась без действия на черствые души закаленных в бою запорожцев. Вместо насмешек или угроз, кругом послышались возгласы:
-- Ну, вже дивка! Очи-то, очи -- что твои звездочки!
-- Слётыш ведь, а поди-ка, дивка гарная, рассудливая, да и сердцем жалостливая!
-- Одно слово -- сестра наша казачка, не теремная затворница!
Курбский поспешил воспользоваться таким благоприятным оборотом в настроении рады, чтобы провести то дело, для которого он прибыл в Сечь. Приподняв на голове свою соболью шапку, он с достоинством поклонился окружающим и заговорил так:
-- Славное товариство запорожское! Не зная за собой прямой вины, о себе тратить слов уже не стану. Но доколе голова у меня еще на плечах, я должен доложить товариству, от кого и зачем я сюда прислан. Кто не слыхал про царя московского Бориса Годунова? Но не всякому ведомо, каким порядком он воссел на престол царей московских. По кончине царя Ивана Васильевича, прозванного Грозным, остались два сына: Федор и младенец Димитрий. Еще на смертном одре Грозный царь объявил старшего царевича наследником престола. Но как царевич тот был слаб и телом, и духом, то советниками к нему и блюстителями державы было приставлено несколько бояр. Из них-то первую силу забрал шурин царский, Борис Годунов. Но мало было ему править царством; похотелось самому зваться царем. Царь Федор и так ведь тяготился бременем забот царских, да по недужности ему не могло быть и долгого веку. Но откажись он от царского сана, законным царем стал бы меньшой брат его Димитрий. Как же быть с этим? Еще младенцем Димитрий был удален из Москвы в город Углич. И что же? Когда ему пошел восьмой год, он среди бела дня был зарезан! Народ схватил убийц, самих их умертвил. Но, умирая, убийцы назвали того, кто подослал их: правителя царства, Бориса Годунова! (- учитывая то, как их били, они назвали бы кого угодно. Народ им явно подсказывал то, в чем сам был убежден. – germiones_muzh.) Недолго тут пришлось ждать Годунову: царь Федор от недугов своих скончался, а супруга его, царица Ирина, на девятый же день постриглась в монашеский чин. И выбран был на царство якобы волею народною правитель Борис Годунов. Да не на радость себе завладел он престолом!
За смертный грех его ниспослал Господь на землю русскую глад и мор (- да, три года неурожая. Борис боролся с ситуацией самоотверженно, раздавал зерно и деньги, давал работу. Но аристократия была против него… - germiones_muzh.), и возроптал народ на душегубца. О, кабы погубленный им царственный младенец чудом восстал из гроба!.. И чудо совершилось -- он восстал! Не царевича Димитрия зарезали тогда в сумятице злодеи, а безвинного же товарища его детских игр, поповского сына, схожего не него станом и лицом. Царевича же тихомолком увез из города приставленный к нему немец-лекарь; увез окольными путями далеко -- до Студеного моря, до Соловецкой обители. Святые отцы там бездомного приветили. Но не схимником же было кончить век свой царскому сыну, когда прародительский престол его захватил узурпатор? И вот, погодя тринадцать лет, пока сам не стал мужем ратным, царевич мой выступил на свет Божий, чтобы потягаться с Годуновым. Король польский Сигизмунд принял его в своей резиденции, как царственного гостя, мало того -- разрешил сендомирскому воеводе Юрию Мнишку набрать для царевича целую рать вольных рыцарей и жолнеров польских. И ждут они теперь, чтобы двинуться на Москву противу Годунова. Но кто сам себя стережет, того и Бог бережет. Дабы успеху его не было никакой порухи, велел он мне еще ехать на Днепр, бить челом от имени его доблестному войску запорожскому: помогите ему, панове, в его святом деле! Помогите и ради дела, и ради его самого: ведь царевич Димитрий Иванович вам не чужой человек: без малого два года прожил он здесь меж вами для вящего усовершенствования в воинских приемах; как свой брат ел вашу хлеб-соль, пировал и горевал вместе с вами...
Сочувствие товариства запорожского к царевичу московскому обнаружилось уже в том неослабном внимании, с каким слушалось довольно длинная речь его посланца. Теперь же вся площадь разом всколыхнулась, отовсюду раздались оживленные восклицания:
-- О? Оттак? Да почто же он никому не сказался? А приписан был он к какому куреню, да под каким именем-прозвищем?
Один лишь из всего товариства, войсковой писарь Мандрыка, сохранил свой насмешливо-строгий вид, как будто ему все давным-давно уже известно, и заметил:
-- Почто он не сказывался вам, панове? Скажись он до времени, так испортил бы себе все дело. А какое у него было на Сечи имя и прозвище, вы и сами, панове, припомните коли сказать вам его приметы: птичка невеличка, да ноготок остер; из лица смугл, не больно казист, но прыток, ловок на диво: в рукопашной хошь кого поборет, на любого коня набегу вскочит, мигом укротит. Особая же примета: бородавка на челе, другая под правым глазом...
-- Дмитрий Иванов! Москаль! -- догадались тут былые товарищи удальца-москаля. -- Овва! Так он, стало, царского рода?
-- Да, родной сын и единый наследник приснопамятного царя московского Ивана Васильевича, -- отвечал Курбский. -- Коли уже вы, паны-рыцари, его не забыли, так мог ли он забыть вас, своих кормильцев-поильцев, наставников в ратной науке? А дабы ваше славное оружие здесь не поржавело, он зовет вас теперь с собой на ратные подвиги -- на Москву.
Как от искры, брошенной в пороховой склад, от заманчивого призыва вспыхнули в воинственных сынах Запорожья боевые инстинкты. На воздух полетели шапки, и из тысячи уст грянул восторженный крик:
-- На Москву! На Москву!
Писарь Мандрыка стал нашептывать что-то новому кошевому; но тот отмахнулся рукой:
-- Это, братику, не по моей части: у меня язык суконный. Доложи уж сам.
И Мандрыка, выждав, пока шумное возбуждение товариства несколько улеглось, возвысил голос:
-- Итак, войсковой раде угодно принять решение: идти с царевичем Димитрием походом на Москву:
-- Угодно, угодно! Гайда на Москву! -- был единодушный отклик рады.
-- Одному ли конному войску идти, али и пешему, и кому из пеших идти, кому оставаться охраной на Сечи, либо в водяном карауле на лодках -- о сем будет речь еще впереди по куреням. Ноне же о решении рады должно быть отписано безмешкотно самому царевичу. Но кто отвезет ему сию отписку? Привет от Царевича доставил нам князь Михайло Курбский; ему подобало бы вручить и ответ рады. Но сделать сие весьма невозможно, понеже раде угодно было давеча постановить смертный над ним приговор. Однако рада не была еще в ту пору осведомлена о том, что его княжеская милость ничего дурного противу войска не злоумышлял, а коли улопался (попал впросак), то якобы даже безвинно, по одной лишь юной доверчивости к своему слуге, Даниле Дударю, который вершил все дело в свою голову и своей же головою в том ответствует. В рассуждениях толиких для войска выгод от похода с царевичем Димитрием, а с другой стороны, и немалого для войска стыда и зазора, буде накануне похода полномочный посланец царевича был бы предан в Сечи смертной казни, -- не благоугодно ли будет войсковой раде, в отмену давешнего своего приговора, князя Курбского от суда освободить?
-- Освободить его! Иди с миром, княже! -- благожелательно раздалось со всех сторон.
Курбский снова приподнял на голове шапку.
-- Премного благодарен раде! -- сказал он. -- Засим мне, значит, можно вернуться к царевичу Димитрию с ответом, что славное войско запорожское идет с ним на Москву? Земно кланяюсь за то от имени моего повелителя, будущею царя московского, который никогда не забудет таковой услуги дорогих братьев своих, запорожцев! Но в сей сладостной чаше его будет одна горькая капля: что войско запорожское не только не будет приведено к нему преславным Самойлой Кошкой, но что оно за все прежние заслуги Кошки, этого первейшего из кошевых атаманов, отняло у него еще последнюю отраду и опору старости! Или, может, войсковая рада на сей раз сменит-таки гнев на милость и вернет бездольному старцу единую дочку, помилует дивчину за ее беззаветную любовь к родителю?
-- Помиловать ее, вернуть старичине! Без хозяйки дом сирота! -- был единодушный ответ рады...

ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1839 - 1923)