May 31st, 2020

сказка Петрушки ручейку. - II серия после полуночи

…а во дворце Кощей на троне сидел, ключи от сундуков перебирал, ножкой притопывал, сердился. Время к закату клонится, а никого нет. Вдруг двери с шумом распахнулись, и в тронный зал Марьянка вошла неспешной походкой.
– Принесла? – строго спросил Кощей.
– Принесла! – ответила девушка и остановилась в центре зала. – Только смерть свою ты не получишь. Я тебе её не отдам!
– Это ещё почему? – опешил Кощей.
– Да потому, что ты обманщик, злодей и узурпатор, – выпалила она.
– Опять обзываешься? Да я тебя в жабу превращу! – завопил Кощей.
– Ничего ты мне не сделаешь, – рассмеялась ему в лицо Марьянка. – У меня в руках смерть твоя. Ты мне не страшен. Только попробуй слово сказать, я сразу же твою рогатую кость разломаю. Смотри!
Марьянка высоко над головой подняла смерть Кощея и сделала вид, что собирается её сломать.
Испугался Кощей, стал белее мела. Упал на колени и взмолился:
– Не губи меня, девица-красавица, сжалься надо мной. Я тебе верой и правдой служить буду.
– Будешь, будешь, узурпатор, деваться-то тебе некуда. Ты теперь у меня под каблуком! – Марьянка топнула ногой. – Отдавай мне корону и ключи от сундуков…
– Марьянка, ты спасена! – закричал Кузьма, вбегая в тронный зал. – Отпусти её немедленно, Кощей!
– Что это ты, кузнец, в моем дворце раскричался? – грозно спросила Марьянка. – Кощей, отведи его в темницу, немедленно, чтобы он мне больше под ногами не путался!
– Марьянка, но… я же спасать тебя пришел… – растерялся Кузьма.
– Тоже мне, спаситель нашелся, – расхохоталась Марьянка. – Меня не надо было спасать, потому что я к Кощею сама по доброй воле прибежала. Мы весь этот спектакль для тебя разыграли, а ты и поверил, тюха-растюха, ха-ха-ха!
Кузьма замотал головой, замахал руками и попятился.
– Нет, нет, нет… Этого просто не может быть… Ты же за меня замуж выйти хотела…
– Хотела, да раздумала. – Марьянка гордо глянула на Кузьму. – Я теперь царица Марьяна! Мне сам Кощей служит подставочкой для ног, понял. А ты мне не нужен, мужик лапотный.
Только сейчас Кузьма заметил, что Марьянка возле трона стоит в короне, а Кощей согнулся кренделем у её ног.
– Но я же смерть Кощееву принес, – прошептал Кузьма и вытащил из-за пазухи коробочку.
Но коробочка оказалась пустой, а Марьянка рассмеялась ещё звонче и, помахав над головой рогатой костью, проговорила:
– Я у тебя, Кузьма, косточку выкрала и во дворец побежала, а тебя оставила на съедение волкам. Но раз они тебя есть не стали, придется казнить тебя самой. Завтра устроим показательный суд на дворцовой площади. Пусть все знают, что происходит с дурачками, которые добрые дела делают, да людям помогают. Кощей, тащи его в темницу. Да пошевеливайся, узурпатор. Надоело мне на кузнеца смотреть. Пора важными государственными делами заниматься, деньги в сундуках считать, да указ писать, что отныне добрые дела будут караться смертной казнью!
– О-о-ох, – горько вздохнул Кузьма и поплелся следом за Кощеем. – Наверное, мне и правда лучше умереть, потому что смотреть на такое безумие я просто не смогу.

Баба Яга, Леший и Кикимора молча сидели на опушке леса и ждали Кузьму. Но вместо него вдруг появилась маленькая фея с прозрачными крылышками. Троица завороженно уставилась на малышку, платье которой переливалось всеми цветами радуги. На её голове сверкала корона из бриллиантов, а в руках блестела золотая палочка.
– Кузьма попал в беду, – запела фея нежным голосом, похожим на соловьиную трель.
– Фея, феюшка, – прошептала Баба Яга.
– Ф-е-е-е-я вернулась, – выдохнули Кикимора и Леший.
(- чевойто спасительница импортная? Не из ООН? - germiones_muzh.)
– Я вернулась, потому что Кузьма в беде. А ещё, потому что вы исправились, – пропела в ответ фея.
– Ура! – закричали Кикимора и Леший. – Ура, Василисушка, ты можешь желания загадывать!
Фея опустилась на руку Бабы Яги и проговорила:
– За триста лет ты, Василиса, все свои желания на гадости извела, поэтому у тебя осталось только одно желание. Выбирай, что ты хочешь: снова Василисой стать или Кузьму спасать?
Фея замолчала, а ее прозрачные крылышки быстро-быстро затрепетали.
– Долго думать я не буду, – радостно проговорила Баба Яга. – Конечно…
– Василисой стать! – наперебой закричали Кикимора и Леший.
– Тише, вы, – приказала им Баба Яга. – Я хочу… Я хочу спасти Кузьму!
Фея взмахнула золотой палочкой и исчезла. В ту же минуту на опушке появился Кузьма.
– Что за чудеса? – воскликнул он удивленно, огляделся. – Только что мне палач голову рубить собирался, да вдруг куда-то подевался.
– Кузьма! Как я рада тебя видеть целым, да невредимым! – выкрикнула Баба Яга и бросилась Кузьму обнимать, целовать.
– Кто ты, девица краса – русая коса? Откуда имя мое знаешь? – отпрянул от неё Кузьма.
– Неужели ты, Кузьма, Бабу Ягу не признал? – спросила красавица.
– Погоди, погоди, – Кузьма внимательно глянул на черноглазую девушку, одетую в парчовый сарафан, золотом расшитый, и радостно воскликнул:
– Значит, ты снова Василисой прекрасной стала? Значит, к тебе красота и молодость вернулись?
– Ах, быть не может! – вскрикнула Василиса и к ручью побежала. А из ручья на нее красота ненаглядная смотрит и улыбается. Тут и царь с царицей от чар избавились, снова людьми стали. Принялись они друг друга обнимать, целовать, со счастливым избавлением поздравлять, да Кузьму благодарить, злато-серебро ему за избавление сулить. Отмахнулся Кузьма:
– Не нужно мне ваше злато-серебро. Я уж и так рад радешенек, что вы человеческий облик приобрели. Пора мне в кузницу идти, делами заниматься, да людям помогать…
– Помогите! – раздался истошный вопль и на поляну выбежал Кощей. – Люди добрые, помогите, спасите меня от царицы Марьянки. Житья от неё совсем нет. Это не девица, а ненасытная тигрица. Всё золота ей мало. Всё нарядов ей мало. Всё злых дел ей мало. Теперь она вздумала дворец перестраивать. Хочет золотом крышу золотить, а внутри все стены, полы и потолки золотыми сделать, чтобы никто ее деньги да богатство унести не смог.
– Ужас! – всплеснула руками царица.
– Безумие, – насупился царь.
– Это я вам ещё не все рассказал, – перебил их Кощей. – Марьянка хочет свою фигуру из золота отлить, на дворцовой площади поставить, чтобы весь народ трижды в день приходил на площадь поклоны перед этой золотой фигурой бить, ножки ей целовать и царицей Марьяной величать. Ой, сил моих больше нет. Умереть бы, да не могу, бессмертный я. А смерть моя у царицы Марьянки на груди висит. Она с ней ни днем, ни ночью не расстается. Помогите, люди добрые, приютите горемычного Кощея.
Сжалилась Василиса над Кощеем, спрятала его, а тут и Марьянка на опушку прибежала. Волосы растрепанные в разные стороны торчат. Вместо платья лохмотья. Вместо короны на голове банка ржавая. Нос крючком, глаза, как два уголька, горят, того и гляди, пожар начнется.
– Выходи, узурпатор, от меня не спрячешься! – грозно скомандовала Марьянка.
– Не надо шуметь, Марьянка, – вышел вперед Кузьма. – Нет здесь никого, кроме нас.
– Не смей мне перечить, я видела, как Кощей сюда побежал, – прикрикнула на него Марьянка. – Лучше выдайте его подобру-поздорову, а не то, я вот что сделаю…
Марьянка запрыгнула на пень и высоко подняла над головой рогатую кость – смерть Кощея.
– Считаю до трех. Три, – крикнула она и сломала кость.
Загремел гром, засверкали молнии, небо померкло, из черной тучи дождь полил проливной, а сквозь шум и свист холодного ветра зазвучали страшные слова:
Вечно быть тебе Марьянка ведьмой,
старою каргой!
Будешь ты бродить по лесу
и стучать своей клюкой.
Даже звери, даже птицы позабудут,
что девицей раньше ты была когда-то.
Стань навек Ягой горбатой!

Вскрикнула Марьянка, сгорбилась, скрючилась и в лес умчалась.
С тех пор никто её не видел, только частенько стали в лесу стоны да постукивание костяной клюки слышать.
Кузьма женился на Василисе Прекрасной. Живут они в деревне, всем вокруг помогают. А детишек своих так учат:
– Зачем делать зло, если можно делать добро? Зачем быть плохими, если можно быть хорошими? Не сдавайтесь, не пасуйте перед трудностями, идите вперед. Помогайте тем, кто попал в беду. Помните, что мы в юности посеем, то в старости пожинать будем! Не думайте о славе, богатстве, почестях, и они сами к вам придут.
Царь с царицей мудро правят своим государством, с соседями дружат, никому зла не желают, пакостей не делают. Даже Змей Горыныч прилетает к ним в гости чаи гонять да беседы беседовать.
А на том месте, где Кощей умер, образовалось Кощеево озеро, в водной глади которого, как в зеркале, отражаются все людские пороки. Если парень девушке в любви клянется, она его непременно к Кощееву озеру зовет, чтобы проверить настоящая у него любовь или обманная.
Если любовь настоящая, то отражаются в водной глади молодые да красивые влюбленные. Если же обман в сердце, то из озера Кощей да Баба Яга глядят. Тут уж только ноги уноси куда подальше, а то выскочат и на дно утянут…

Закончил Петрушка свою сказку, смотрит, а вместо ручейка целая река образовалась. Да такая полноводная и широкая, что не перейти. А на том берегу люди стоят, платочками машут и кричат:
– Иди скорее к нам, Петрушка. Нам свою сказку расскажи.
– Я не против, да как на ваш берег попасть?
– Мы тебе сейчас ероплан вышлем.
Тут и правда над Петрушкиной головой ероплан закружился, загудел:
– Посадки просим!
– Пожалуйте, – отозвался Петрушка. – Вам где удобнее – на берегу, али на поляне?
– На поляне, – кричат.
– Пожалуйте на поляну.
Приземлился ероплан на поляну, взял на свой борт Петрушку и снова в небо взмыл. Смотрит Петрушка сверху и диву дается:
– Красота-то какая, люди добрые!
Покружил ероплан над землей и на другом берегу приземлился.
– Здравствуйте, люди добрые! Низкий вам поклон за привет и ласку, за то, что в гости позвали, на ероплане покатали, моими сказками заинтересовались.
Оказали Петрушке особую честь. Напоили, накормили его, в баньке попарили, а потом в кресло у камина усадили, приготовились сказки слушать...

ЕЛЕНА ФЕДОРОВА «ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПЕТРУШКИ»

АРСЕНИЙ НЕСМЕЛОВ (1889 - 1945. поэт и белый офицер)

СТИХИ О РЕВОЛЬВЕРАХ

Ты — честный, простой револьвер,
Ты сжился с солдатским матом.
Тебя ли сравню, мой лев,
С капризником автоматом!
Ты — в вытертой кобуре,
Я — в старой солдатской шинели…
Нас подняли на заре,
Лишь просеки засинели.
Сближались ползком в лугах,
И вот пулемет судачит.
Подпрыгивает кулак
Стремительною отдачей.
Поклевывало. Выковыривало.
Разбрызгивало мозги.
Как будто со всей Сибири
В овраг наползли враги.
Но выход из смерти узок:
Как овцы прижались к тыну.
— Музыки!
Без музыки не опрокинут!
II
Вздрогнули медные трубы.
— Фланг по соседу, четвертая!
Марш металлически грубо
Поднял, рванул и развертывал.
Вынырнули.
За ометом
Скирдовые рога.
Над пулеметом
Группа врага.
Волей к удаче
Сжата скула.
Камнем отдачи
Прыгнул кулак.
III
В смолкнувшей музыке боя
(Как водолазы на дне!)
Мы — дуэлянты, нас двое:
Я и который ко мне.
Штык, набегая, с размаху —
Лопастностью весла.
Брызнула кровь на рубаху
Ту, что удар нанесла.
Поле. Без краю и следа.
Мята — ромашка — шалфей.
Трупы за нами — победа,
Фляга со спиртом — трофей.
IV
Труп лежал с открытыми глазами,
И по Утру, рано поутрУ,
Подошел солдат — лицо как камень —
И присел, обшаривая труп.
В сумерках рассвета мутно-серых
Лязгнет, думалось, и станет жрать.
Впрочем, мой рассказ о револьверах,
Так о них и надо продолжать.
«На, возьми его за папиросу!»
Сиплому солдатику не впрок
Хрупкий, ядовито-смертоносный
Черный бескурковый велодог.
V
Любил я еще веблей
(С отскакивающей скобoю),
Нагана нежней и злей,
Он очень пригож для боя.
Полгода носил его,
Нам плохо пришлось обоим.
Порядочно из него
Расстреливалось обойм.
Он пламя стволом лакал,
Ему незнакома оробь…
Его я швырнул в Байкал,
В его голубую прорубь.
А маузер — это вздор!
Лишь в годы, когда тупеют,
Огромный его топор
Выпяливают портупеей….
VI
Я кончил. Оружье где?
Тревогой, былое, взвейся!
В зеленой морской воде
Чужой притаился крейсер.
Подобно колоколам,
Поет об ушедшем память,
Но шашка — напополам,
Но в пыльный цейхгауз — знамя!

ВАРВАРА АНДРЕЕВСКАЯ (1848 - 1915)

ДРУЖОК
-- мамочка, почему мы сегодня так долго не завтракаем?-- сказала однажды маленькая Тоня Полибина свой матери, сидя вместе с нею и со старшей сестрою, Анютой, на балконе.
-- Да вотъ Коля куда-то пропал,-- отозвалась мама,-- подождем еще минут пять, да и сядем; если опоздал, пусть на себя пеняет, получит что останется.
-- Мамочка, он идет -- вмешалась в разговор Анюта, все время молча слушавшая объяснение сестренки с мамой.
-- Да, да, действительно,-- отозвалась Тоня,-- и даже кажется несет что-то, словно корзину какую или ящик.
Мама привстала с места, чтобы лучше разглядеть, что держал в руках Коля.
-- Нет, мамочка, это не корзина,-- снова заговорила Тоня,-- это... это...
-- Живая находка!-- послышался голос Коли, подошедшаго к балкону.-- Аня, Тоня, спуститесь скорее, помогите, у меня руки затекают, я едва держу мою находку!
Девочки поспешно спустились по лестнице и побежали навстречу Коле, который, видимо утомленный продолжительной ходьбою, с раскрасневшимися щечками, шел медленно, держа на руках маленьную, пеструю собаченку.
-- Ах, какая хорошенькая! Где ты нашел ее?-- спросила Анюта протягивая руки, чтобы взять от брата собачку.
-- Осторожнее, Анюта,-- заметил Коля,-- она, бедная, вся в крови, избита, едва двигается.
-- Но где же ты взял ее?
-- В лесу; бедняга лежала прижавшись к дереву и так жалобно вскрикивала, глядя на меня, когда я случайно проходил мимо, что я не в силах был оставить ее там, поднял с места и принес домой. Мы постараемся вылечить ее и если удастся оставим у себя. Ведь ты позволишь, мамочка?-- добавил он, обратившись к матери, которая в эту минуту тоже подошла к ним.
-- Конечно, конечно; неси Анюта собачку в сад, мы сейчас уложим ее на свежую траву и займемся осмотром раны.
Аня исполнила приказание матери, с помощью которой начала промывать больное место собачки холодною водою. Собачка не сопротивлялась, изредка она взвизгивала, вероятно тогда, когда ей становилось больно, но затем, точно признавая себя виноватою перед своими благодетелями, смотрела на них таким умоляющим взором, что дети едва сдерживали слезы.
Проезжавший мимо насвоём вороном Лорде (он любил ездить на англичанах) государь Александръ III умилился, допустил детей к ручке, а добраго Колю пожаловал в гвардию. Прежних же хозяев собачки распорядился выслать куда Макар еще не гонял телят
В особенности принимала в ней горячее участие маленькая Тоня. Она не отходила от больной собачки ни на минуту, носила ей косточки от жаркого, делилась пирожным и прозвала Дружком.
Выздоровление Дружка шло довольно быстро. По прошествии недели он уже вставал с места и, волоча больную ногу, всюду следовал за детьми, а к концу месяца бегал совершенно свободно. Дети любили его безгранично, а о нем и говорить нечего.
-- Дружок, хочешь кататься на лодке?-- предложил однажды Коля.
Дружок, вместо ответа, замахал хвостиком.
-- Хочешь, да?-- продолжал мальчик лаская руками его волнистую шерсть.-- Ну хорошо, мы возьмем тебя, не тревожься.
-- Но усидит-ли он смирно в лодке?-- заметила Тоня.
-- Конечно.
А если вздумает выпрыгнуть и утонет?..
-- Вздор, вздор, никогда ничего подобнаго не случится!-- утверждал Коля.-- Идем, Дружок, не слушай твою госпожу!-- добавил он, обратившись къ собачке.
Разсуждая таким образом, маленькое общество незаметно подошло к берегу озера, где стояла привязанная к берегу лодка. Анюта и Тоня вошли в лодку первыя, за ними прыгнул Дружок, и ловко пробираясь по боковой скамейке занял место подле Тони.
Коля остался на берегу, чтобы отцепить лодку, и затем, когда веревка была снята, вскочил с такою силою, что лодка закачалась в разныя стороны.
-- Ай, ай, ай!-- крикнули девочки,-- ты опрокинешь нас и утопишь Дружка!
Но Дружок оказался гораздо храбрее девочек, потому что, не обращая внимания на всеобщій переполох, продолжал спокойно сидеть на прежнем месте. Лодка наконец отчалила, дети катались довольно долго.
Обогнув озеро два раза вокруг, они снова направились к пристани. Все шло как нельзя лучше, все были в отличном расположении духа, много говорили, смеялись, пели и шутили; но вдруг, среди всеобщаго веселья, раздался отчаянный крик маленькой Тони.
-- Что случилось?-- испуганно спросили ее брат и сестра.
-- Я уронила в воду мой новый зонтик!-- продолжала кричать девочка, обливаясь горючими слезами,-- мама будет очень недовольна и наверное накажет меня!
-- Постой, я попробую поймать весломъ,-- предложила Анюта и, встав со своего места принялась доставать веслом, но вместо того, чтобы притянуть зонтик ближе к лодке, перевернула ее. Все дети утонули, один Дружок доплыл до берега и долго выл там, подняв мордочку к небу отталкивала его дальше.
-- Давай-ка, я попробую!-- сказал тогда Коля.
Но и его попытка оказалась безуспешной, зонтик по-прежнему оставался на поверхности воды и плыл по теченію. Тоня пришла в отчаяние. Дружок между тем, все время сидевший на скамейке, вдруг, словно сообразив, что маленькая хозяйка его сильно огорчена приключившимся несчастием с зонтиком, перепрыгнул через борт лодки и, очутившись по шею в воде, прямо поплыл по тому направлению, куда относило зонтик.
Тоня закричала еще громче.
-- Боже мой! Дружок утонет наверное!
Анюта, как старшая принялась уговаривать ее.
Коля сложил весла и молча следил глазами за движением своего мохнатаго друга; оба они струсили не на шутку, но не желая огорчить сестренку, старались казаться спокойными; "бедный Дружок утонет наверное!" думал Коля и украдкой вытиралъ навернувшияся слезы.
Въ это время из кустов вышел террорист-эсер, вынул из кармана маузер и начал стрелять в плывущаго Дружка. Девочки закричали. Но Коля, подобравшись сзади, смело треснул злодея весломъ, и тот, распевая «Интернационал», шлепнулся в воду.
Но каково же было общее удивление и восторг, когда Дружок, после продолжительных усилий, в конце-концов поймал зонтикъ, ловко захватил его зубами и, повернувшись в обратную сторону, поплыл по направлению к лодке.
-- Дружок, милый!-- приветствовали его дети.-- Какой ты умница, какой ты славный!
Дружок видимо радовался своему геройскому поступку не меньше детей; выпрыгнув на берег, он опустил зонтик на траву и преуморительно поджав хвост, принялся с громким лаем бегать около. Это очень забавляло детей, они хохотали от души, и с этого достопамятнаго дня полюбили Дружка еще более.

(уведомление)

да! если кого оскорбляют мои "аппликации" в детские рассказы в этом журналчике - возмущайтесь. Три возмущения приму ксведению. (Если они от разных читателей, разумеется)

"знатная боярыня" Дмитрия Стеллецкого

говоря о русских ваятелях (скульпторах - не военных!) XX столетия, я выделил бы не нестерпимо скушного Паоло Трубецкого, не гимназически-наивного Коненкова и не душевноконтуженного Неизвестного Эрнста - а малокому известного Дмитрия Стеллецкого (1875 - 1947). То, что он делал, так и осталось никем неподхваченным и никому неподсильным. Взять хоть деревянную в стиле старой русской церковной пластики, раскрашенную "Знатную боярыню". - Нет сомнений, что это посадница Марфа Борецкая. Скульптор нетолько удивительно тонко-познавательно передал гордую стервозность героини. Он, поместив за спиною боярыни двух девочек в богатых древних нарядах (видимо, внучек Марфы), показал, из каких ангелочков и как вырастают столь старые ведьмы... За роспись же Сергиевского подворья в Париже я не то что наградилбы этого человека всеми возможными художественными премиями - которых бедствовавшему в эмиграции Стеллецкому очень нехватало - яб его сразу в рай безэкзамена впустил. Снимаю шляпу.

облавная охота в низовьях Волги (середина XIV в.). Слишком молодой хан - и подмёрзший волк

ночью буран гулял. Снегом запорошило степь. А утром солнце брызнуло по белому покрову ослепительным светом, глазам больно. Морозец пощипывал. Тихо, ни ветерка.
Султан Али-ан-Насир (- это очередной хан Золотой – Алтын – орды, потомок Чингиса. Но поскольку он уже мусульманин, то может называться и султаном, и падишахом, взависимости от культурных предпочтений. – germiones_muzh.), подгоняя поджарого карабаира, задорно летел впереди отряда воинов. Кипела пылкая кровь в гибком, сильном теле молодого наездника, сердце сладко томилось в предчувствии удачи. Взгляд дерзких угольно-черных глаз вперед устремлен, словно бы в саму судьбу.
Справа и слева от владетельного всадника, огромной дугой концами вперед, так же стремительно мчались сотни лихих батыров. Рядом с Али-ан-Насиром, не отставая ни на шаг, ехал на рыжем иноходце кривой, с сабельным шрамом на лице, медвежьего обличья, угрюмый человек в лисьем малахае и просторном овчинном полушубке. Звали его Сагадей-нойон (- вот это древний монгольский титул. – germiones_muzh.). Он был тысячником в войске султана. Но сегодня ему все подчинялись, даже сам властелин, ибо Сагадей-нойон возглавлял царскую охоту.
Еще никто не увидел на снежной целине ни одного волчьего следа, а главный охотник уже точно определил направление погони.
Султан иногда с любопытством оглядывался на знаменитого волчатника, думал весело: «Откуда он узнал, что именно в центр облавной дуги попадут волки? Х-ха, если бинбаши ошибся, я накажу его своей немилостью, или...» И тотчас увидел прямо по ходу коня плотную цепочку следов.
— Ой-я?! — удивился Али-ан-Насир. — Ты колдун, должно быть?! — И хлестнул жеребца плетью.
— Не спеши, о Великий, — прохрипел рядом голос Сагадея. — Иначе мы обгоним крылья облавы, тогда звери уйдут туда. — Он указал нагайкой вправо, в открытую степь.
Молодой всевластный наездник не ответил: радость быстрого бега звала его вперед.
— Ой-я! Вот они! — возопил султан, взметнув обе руки, словно птица крылья, и так проскакал некоторое время...
Сагадей-нойон только усмехнулся. Он хорошо знал свое дело, и расчет начальника облавы был точен: волки не успеют уйти в лес, не скрыться им и в открытой степи.
Кончился пологий увал, равнина спрямилась. Как-то сразу остались позади холмы и овраги. Стремительная дуга из сотен всадников на добрых конях стала видна Али-султану вся. Она сжималась к центру. Концы ее медленно сходились, чтобы загнать зверей в середину образуемого круга. Волки поняли это и побежали что есть духу.
С трехсот шагов нетерпеливый Али-ан-Насир пустил стрелу (- прицельная дальность татарского лука где-то 150 метров. Уже для того чтоб попасть на таком пределе, нужно быть хорошим стрелком. – germiones_muzh.). Последний в цепочке зверь подпрыгнул, метнулся в сторону, отстал было от своих собратьев, но вновь ступил в след и побежал размашисто и скоро.
Султан выругался сквозь зубы и наложил на лук вторую стрелу...
— Не спеши, о Великий! — посоветовал нойон. — Подойдем ближе!
Али-ан-Насир зло оглянулся на него, и вторая стрела умчалась вдогон раненому зверю. Эта вообще пролетела мимо.
— А ну, ты давай! — в ярости крикнул властелин главному охотнику.
Сагадей вырвал из саадака свой черный простой лук (- у хана лук наверняка расписан золотом. Ни резьбой, ни инкрустацией лук не украшали, чтобы там ни говорили нынешние долбоёбы. Он от этого сталбы непрочным. – germiones_muzh.), мгновенно наложил стрелу и небрежно, почти не целясь, выстрелил. Зверь рухнул, взметнув облако снежной пыли.
Пролетая мимо, Али-султан увидел, что тяжелая стрела нойона угодила волку в затылок.
«Готов! Не шевельнулся даже. Ой-я! Вот это выстрел! Но... — тут же огорчился султан, — Сагадей-бинбаши унизил меня... Н-нет, он славный стрелок, он без слова исполнил мою волю. Я... я возвеличу его!» (- куда ты его возвеличишь, мандалай? Тебе такой человек нужен рядом, вкармане. Без него тебя сразу прирежут. – germiones_muzh.)
Вожак огромной стаи из сорока волков, матерый и опытный зверь, на миг остановился, оценивая обстановку, и ринулся вправо.
— Там балка! — прокричал охотник султану. — Надо, чтобы правое крыло загона двигалось быстрее. Иначе вожак уведет стаю в лес!
— Эй, джагун! Дай знак правому крылу! — приказал Али-ан-Насир.
Рослый сотник, скакавший неподалеку, выхватил из колчана две легкие стрелы, обмотанные у наконечников просмоленной паклей, ловко высек кресалом огонь. Пакля мгновенно вспыхнула. Батыр наложил обе стрелы на лук и выстрелил. Две дымные дуги в небе тотчас изменили порядок погони: правое крыло прибавило ходу. Стая уходила из последних сил.
— Догоняем! — сказал Сагадей-нойон султану. — Не стреляй, о Великий! Лучше басалыком!
Али-ан-Насир кивнул в ответ, ловко вложил лук в кожаный чехол, притороченный к седлу, и выдернул из-за пояса плеть со свинцовым грузилом на конце. Дважды стеганул по снегу, примериваясь.
Вдруг прямо по ходу коня острый взор молодого султана засек темное пятно, неподвижное на рыхлой белизне.
И, словно отвечая мыслям властелина, Сагадей-нойон прохрипел рядом:
— Волки задрали кого-то. Сожрать не успели. Может быть, лось?
Через мгновение всадники подлетели к загадочному предмету и от неожиданности резко осадили лошадей.
— Нет, это не лось, бинбаши. Это боевой конь!
Да, это были останки недавно убитого боевого коня. Охотники разглядели сбрую, седло, пустой чехол для лука.
— А где же всадник? — спросил султан подскакавших нукеров.
Те недоуменно пожали плечами.
Али-султан начисто позабыл о волках, которых уже почти окружили загонщики и теперь начали сжимать огромное кольцо: самое время поработать басалыками по волчьим черепам.
Но звери еще не считали погоню проигранной. Они, словно по команде, разделились на две неравные группы. В одной оказалось около трех десятков волков, и они с отчаянной смелостью веером ринулись навстречу ближайшим загонщикам. Те от неожиданности осадили коней, и вожак с оставшимися тремя самками и шестью переярками (- пережившими однузиму. Волки родятся весной. – germiones_muzh.) успел нырнуть в балку.
— Уш-шел, шайтан! — выругался Сагадей-нойон, который не переставал следить за облавой.
— Что ты сказал? — обернулся к нему задумчивый Али-ан-Насир.
— Я знаю этого вожака волков, — ответил главный охотник. — Однажды он сумел обхитрить меня. И опять... Смотри, о Великий! Стая приняла удар на себя!
Султан повернул голову, глянул вперед. Там, шагах в пятидесяти от него, звери набросились на загонщиков, которых по мере сужения круга становилось в центре все больше и больше. И в руках у многих вместо тяжелых плетей вдруг сверкнули сабли.
— Попортят шкуры, — пожалел вслух Сагадей-нойон.
Но султана уже не интересовала охота.
— А где же всадник? — снова спросил он — скорее у самого себя.
К ним подскакали еще десятка три наездников из левого крыла загона.
— А-а, бинбаши Тамиржан! — узнал Али-ан-Насир среди них одного, сурового взглядом. — Надо найти всадника, который скакал на этом коне.
— Внимание и повиновение! — рявкнул Тамиржан, приложив ладонь к груди и склонив голову.
— Вот след, оставленный этим конем, — указал Сагадей на полузасыпанные последним дыханием ночного бурана лунки от копыт.
— За мной! — приказал Али-ан-Насир и наградил карабаира ударом басалыка.
Черный арабский жеребец, заржав от боли, закусил удила и метнулся в степь мимо загонщиков.
По пути к султановой свите примыкали воины — участники облавной охоты, — и вскоре за властелином скакала уже добрая сотня батыров. Вдруг Али-ан-Насир остановил коня и растерянно оглянулся:
— Сагадей, а где же след?
Впереди лежало снежное месиво от ударов множества копыт проскакавших здесь коней облавы.
— Сейчас найдем, о Великий, — отозвался главный охотник и глянул на тысячника: — Тамиржан, пусть воины твои встанут цепью на триста шагов и скачут туда. — Нойон указал на восток. — А мы поедем за вами. Тот, кто первым увидит след, скажет нам об этом.
Военачальник покосился на Сагадея, который не имел права приказывать ему вне охоты, поскольку тот был таким же, как он, тысячником. Потом перевел взгляд на султана. Тот молча кивнул.
— Вперед! — сорвал коня с места Тамиржан.
Али-ан-Насир, Сагадей-нойон и пятеро телохранителей-тургаудов поехали следом за ускакавшими в степь воинами.
Вскоре еще десятка два нукеров догнали их на разгоряченных лошадях. Старший доложил:
— О Сиятельный, волки побиты! Вожак в лес ушел с немногими. У нас пятеро раненых батыров, и десяток порванных зубами коней пришлось дорезать!
Султан не ответил, шпорами поторопил карабаира. (- еще и шпоры носит. Вырожденец. – germiones_muzh.)
А вскоре из серебристой снежной дымки показался встречный всадник.
— Батыра нашли! — возвестил он еще издали. — Там лежит! — Гонец указал нагайкой в простор степи.
— Веди! — приказал властелин.
...Незнакомец лежал скрючившись, полузасыпанный снегом. Покамест не подскакал султан, никто не осмелился тронуть попавшего в беду человека, оказать ему помощь и даже проверить хотя бы, жив ли он.
— Перед утром с коня упал, — сразу определил Сагадей-нойон.
— Поднимите его! — распорядился Али-ан-Насир, соскочив с коня. — Где мой табиб Анвар-Ходжа?!
— Я тут, о Сиятельный! — раздался надтреснутый голос, и вперед на неверных ногах выбежал старик в длиннополом белом полушубке.
— Посмотри, что с ним.
Лекарь подошел к поверженному, взял запястье левой руки: правая была засыпана снегом. Старик прислушался, потом вынул из-за пазухи полированное металлическое зеркальце и поднес его к губам лежащего. Зеркальце не сразу, но помутнело.
— Он жив, — сообщил лекарь.
— Помоги ему!
Анвар-Ходжа снял с себя полушубок. Нукеры бросились помогать, приподняли умирающего и осторожно положили его на овчину. Все увидели: на ремешке, охватившем запястье правой руки, был прикреплен окровавленный кривой меч, а на левой поле грязного стеганого халата заледенел темно-багровый сгусток.
Лекарь склонился над раненым, расстегнул халат и отпрянул:
— Гляди, о Сиятельный!
На груди незнакомца сияла огромная золотая овальная пластина. Султан склонился и разглядел чеканное изображение на ней: голова льва. А под ней надпись: «Джучи».
— Пайцза предка нашего Джучи-хана?! — изумился Али-ан-Насир. — Но кто этот человек? Я его не знаю.
— О Сиятельный, старики говорят: кто владеет пайцзой самого Джучи-хана, тот безраздельно будет властвовать в Дешт-и Кыпчаке (- половецкая степь – от Дуная до озера Балхаш. Правда, половцев уже нет. Вы уничтожили их. – germiones_muzh.)... — почтительно и тихо сказал Анвар-Ходжа.
— Я слышал про это! — раздраженно прервал его султан и замолчал в раздумье: «Если это чингисид, да еще с такой пайцзой, — это смертельная опасность для меня. Очухается, к трону потянется, меня убить захочет...»
Бинбаши Тамиржан, Сагадей-нойон, сотники, нукеры застыли в почтительном молчании. Лекарь, склонившийся над умирающим, не знал, что ему делать.
О чем сейчас думал властитель, все сразу поняли, но никто из них не осудил бы султана, прикажи он оставить несчастного замерзать в степи. В душе пылкого восемнадцатилетнего правителя Золотой Орды сострадание боролось с тревогой за свою власть и жизнь... Все ждали.
— Шатер! Быстро! — принял решение Али, так и не поборов тревожного сомнения в душе.
Но никто не заметил этого. Заметили только властную волю. Нукеры кинулись исполнять повеление.
— Аллах всевидящий и поощряющий вознаградит тебя за милосердие, о Опора Ислама! — блеснул старыми глазами табиб Анвар-Ходжа.
Молодой султан отвернулся, стал смотреть в степь. Потом словно искра сверкнула в мозгу его: «За этим человеком кто-то гонится!»
— Тамиржан! — резко окликнул он. — Возьми сотню нукеров и скачи к восходу! Встретишь кого, посмотри: если чужаков будет меньше, притащишь их ко мне на арканах, если их будет больше, завяжи бой и шли гонца за подмогой. Но хотя бы один пленник должен стоять передо мной. Я хочу знать, зачем они хотят убить такого важного человека!..

СТАНИСЛАВ ПОНОМАРЁВ «БЫЛЬ О ПОЛЯХ БРАННЫХ»

сказ про Михайлу Кизалецкого, татарина и Николу-угодника

сие русское предание известно ныне только в передаче австрийского посла Сигизмунда Герберштейна, который, как известно, понимал по-славянски и общался с московитами. Тем неменее, всилу ненадежного источника, легенда не имеет должного признания - и невходит в число признанных чудес Святого Николы. Но я вам ее поведаю.
Однажды, веке в XVI, Михайла Кизалецкий - боярин удалецкий, угоном шел за знатным татарином. Гнал, гнал, догнать немог. А татарин уходил-уходил, не мог уйти. И взмолился Михайла:
- Никола-угодник! Помоги догнать собаку басурманина!
И тутже стал конь под татарином, что чугунный столб. Засмеялся Михайла Кизалецкий, булаву потирая:
- Киль монда! Тебе, тебе говорю, морда татарская. Поди суды. Щас учить тебя по-русски буду.
- Моя и так урусски знай!
- Не-ет, брат. Плохо твоя знай...
Взмолился тогда татарин:
- Тукта, стой-стой, бачка Никола! Твоя урус помогай - урусы знай. Твоя моя бусурман спасай - весь свет знай!
И стал конь под Михайлой, что чугунный столб. А под татарином пошел быстрым соколом.
- Да што за епишкин нос? - заругался Кизалецкий. Начал коня плетью охаживать - тот нивкакую.
А татарин показал ему кутак, да и был таков!
С тех пор каждый год жертвовал татарский мурза сто мер мёду для бедных Николе-угоднику. (Ну, и Михайле Кизалецкому - шубу кунью. На всяк случай).

СЫН АТАМАНА (повесть о смутном времени. 1604). - XV серия

Глава шестнадцатая
ПРОГУЛКА ПО СЕЧИ
проведя "знатного" гостя в "панское" жилье, пан писарь озаботился, чтобы ему подали туда и ужин; после чего пожелал ему доброй ночи и удалился, оставив ему для послуги одного из своих молодиков, Савку Коваля (молодиками назывались в Сечи молоденькие казаки, записанные, в качестве служителей, к какому-либо куреню, чтобы приготовиться к казачьему званию).
От разговорчивого молодика Курбский услышал, что поутру до рады будет еще торжественная служба в войсковой церкви.
-- Прикажешь разбудить тебя к самой службе? -- спросил Коваль.
-- Пораньше, пожалуйста, если б я сам не проснулся. Занятно было бы мне перед тем еще и Сечь вашу осмотреть.
-- И крамный базар тоже?
-- А это что такое?
-- Да это, вишь, "крамницы" (лавки) с "крамом" (товаром). У всякого куреня там своя крамница для собственного обихода.
-- А вольных торговых лавок у вас разве нет?
-- Как не быть: есть у нас там и приезжие гости (купцы) и жиды-шинкари, есть пришлый народ всякого ремесла и мастерства; там же состоят при них и базарные атаманы, и войсковой контаржей, что хранит меры и весы. Больше твоей милости нынче ничего не потребуется?
-- Ничего. Спасибо, голубчик. Можешь идти.
Давно ушел молодик, а Курбский все не мог заснуть, все ворочался на постели: неопределенная участь, ожидавшая Данилу и Гришука (или как там его зовут, если он, в самом деле, дивчина), не давала ему покою.
"Поутру первым делом загляну к ним в пушкарню, спрошу напрямик: что можно для них сделать?" На этом решении Курбский наконец заснул.
Проснулся он от того, что кто-то сильно тормошил его за плечо. Он открыл глаза и увидел перед собой Савку Коваля.
-- Твоя милость хотел еще до церковной службы оглядеться в Сечи и на крамном базаре...
-- Да, да! -- опомнился разом Курбский, и быстро приподнялся.
Четверть часа спустя, они вместе выходили из дверей.
Во внутреннем коше, как уже упомянуто, находилась, кроме кошевого куреня с пристройками, еще и соборная сечевая церковь. Около колокольни молодой вожатый обратил внимание Курбского на высокий столб с железными кольцами.
-- Знаешь ты, княже, что это за столб?
-- Это -- коновязь, -- отвечал Курбский.
Молодик рассмеялся, но тотчас сделался тем серьезнее.
-- Не коней тут привязывают, а воров и убийц.
-- Так это позорный столб!
-- Позорный столб, да... Не дай Бог кому стоять у него! -- понижая голос, продолжал Коваль. -- Привяжут тебя, раба Божьего, прочтут решение при всем товаристве, накормят, напоят: "ешь, пей, не хочу", а там всякий казак подойдет, выпьет тоже чашку горилки, а либо меду, возьмет кий, да как хватит тебя со всего маху: "Вот тебе, вражий сын, чтобы вперед не крал, не убивал!"
"А что, как и Данилу, и Гришука ожидает то же?" -- подумал Курбский, и при одной мысли об этом у него мурашки по спине пробежали.
-- Где у вас тут пушкарня? -- спросил он.
-- А сейчас тут, на сечевой площади.
Они вышли из внутреннего коша на сечевую площадь, которая, особого дня ради, была вся усыпана песком. Курени, числом 38, были расположены на площади широким кругом. Это были огромные избы, совершенно одинакового вида. Позади каждого куреня стояли принадлежавшие к ним скарбницы (амбары для "скарба" казаков), а также небольшие жилья для тех членов куреня, которые прибыли из зимовников только на раду и для которых не оказывалось мест в самом курене. Далее же во все стороны виднелся высокий вал, отовсюду замыкавший Сечь.
-- А вот и пушкарня, -- указал Коваль на стоявшее в ряду куреней каменное здание с решетчатыми окнами.
Курбский направился прямо к пушкарне. У входа на голой земле преудобно расселся вооруженный запорожец, поджав под себя по-турецки ноги и попыхивая люльку. На приветствие Курбского с добрым утром, запорожец оглядел его представительную особу не без некоторого любопытства снизу вверх, потом сверху вниз, но не тронулся с места, не вынул даже изо рта люльки, а кивнул только головой.
-- Ты что же тут, любезный, стережешь, видно? -- продолжал Курбский.
-- Эге, -- был утвердительный ответ.
-- Вечор вот сдали сюда двух моих людей. Мне бы их повидать.
-- Без пана писаря не токмо я, а и сам пушкарь тебя к ним не впустит.
Этого-то и опасался Курбский. Обратиться к самому Мандрыке значило -- возбудить в нем новые подозрения.
-- Кликнуть тебе пушкаря, что ль? -- нехотя предложил запорожец, которому, видимо, очень уж трудно было расстаться со своим насиженным местом.
-- Не нужно, сиди, -- сказал Курбский. -- А что, каково им там.
-- Спроси волка: каково ему на цепи? Данилка и то, как волк, зубами лязгает.
-- А хлопчик?
-- Хлопчик крушит себя, слезами заливается, не ест, не пьет.
-- Но кормить их все же не забыли?
-- Зачем забыть: хлеба и воды нам не жаль. А дойдет дело до киев, так не так еще накормим! На весь век насытим! -- усмехнулся запорожец.
-- Ну, что же, княже, -- спросил Коваль, -- пойдем дальше?
-- Пойдем, -- сказал Курбский, подавляя вздох: волей-неволей ведь приходилось бездействовать!
Из открытых окон куреней доносился к ним оживленный говор обитателей. Проходя мимо, Курбский заглядывал в окна, а молоденький вожатый на словах пояснял то, чего на ходу нельзя было разглядеть.
Так узнал Курбский, что каждый курень состоит из двух равных половин: сеней и жилья. Середину сеней занимала "кабыця" (очаг) длиною до двух сажен. Над кабыцей с потолочной перекладины висели, на железных цепях, громадные "казаны" (котлы) для варки пищи. Хозяйничавшие здесь кухари были из тех же казаков, но звание их почиталось несколько выше звания простого казака, -- отчасти также и потому, что кухарь был в тоже время и куренным казначеем.
В стене между сенями и жильем, для отопления последнего, была устроена большая "груба" (изразцовая печь). Во всю длину жилья тянулся обеденный стол со вкопанными в землю ножками-столбами, окруженный лавками. Над стенами же был настлан накат, приспособленный для спанья ста пятидесяти и более человек. Под накатом было развешено оружие обитателей куреня; а в красном углу (- с иконами. – germiones_muzh.) теплилась неугасимая лампада.
Тут внимание Курбского было отвлечено шумной перебранкой у ворот в предместье Сечи -- крамный базар. Два запорожца отчаянного вида норовили прорваться в ворота: кучка же здоровенных молодцов из базарных людей, вооруженных дубинками, не пропускала буянов, наделяя их кстати и тумаками.
-- Что у них там? -- заметил Курбский.
-- А сиромашня! -- вполголоса отвечал Коваль. -- Это не дай Бог -- самый бесшабашный народ.
-- Чернь, значит?
-- Вот, вот. Настоящие лыцари никого даром не обижают, разве что во хмелю. А сиромашне нечего терять; ну, и озорничает. Вот послушай-ка, послушай!
-- Ах, вы, лапотники проклятые! -- орали запорожцы. -- Что толкаетесь! Нам только бы погулять, пройтись по базару...
-- Нечего вам там прохаживаться, -- отвечали базарные молодцы. -- Поп в колокол, а вы за ковш.
-- Да вам-то что за дело? Может, и товару какого купим.
-- Вы-то купите? А где у вас гроши? На брюхе шелк, а в брюхе щелк.
-- Что? Что? Ах, вы, лычаки! Пенька-дерюга!
-- А вы -- кармазины!
-- Так вам за честь еще поговорить с нами. Кармазин -- сукно красное, панское; стало, мы те же паны. А вашей братии красный цвет и носить-то заказано.
-- Не жупан красит пана, а пан жупана. Цвета наши те же, что в мире Божием: небо -- синее, мурава -- зеленая, земля -- бурая. Кому еще перед кем гордыбачить. Проваливайте, панове, подобру-поздорову! Некогда нам с вами хороводиться.
-- Хоть бы ясновельможного пана постыдились, -- прибавил другой молодец указывая на подошедшего Курбского. -- Как расскажет еще вашему куренному атаману...
Оба запорожца только, кажется, заметили "ясновельможного пана". Как богатырский рост, так и благородная осанка и богатый наряд Курбского несколько охладили их задор.
-- А начхать нам на куренного!.. -- пробормотал один из них, переглядываясь с товарищем.
-- Ужо, после обеда рассчитаемся! -- пригрозил тот со своей стороны, и, молодецки заломив набекрень свои затасканные бараньи шапки с полинялым красным колпаком, оба повернули обратно к своему куреню.
-- Что, небось, не задалось! -- говорили вслед им базарные молодцы. -- Хуже нет ворога лютого.
-- Но ведь они только в шинок собирались? -- заметил Курбский. -- Хотя перед обедней оно, точно, негоже...
-- А не слышал ты разве, мосьпане, что они грозились после обедни с нами рассчитаться?
-- Ну, это только так к слову.
-- То то, что нет. Они загодя уже, знать, хотели высмотреть на базаре, где что плохо лежит. Совсем как те оглашенные, про которых поп говорит в церкви: "Ходят вокруг подобно льву рыкающему, ищуще кого пожрати" (- это говорится про дьявола. – germiones_muzh.). Как только кончится рада, пойдет у них по всей Сечи пир горой. Ну, а сиромашня эта, разгулявшись, того и гляди, на крамный базар нагрянет, почнет шинки разбивать, а там и дома громить, лавки торговые. Вот мы тут пред радой денно нощно и стережем наше добро. Беда с ними, горе одно!
Тут со стороны внутреннего коша донеслись мерные звуки церковного благовеста.
-- Даст Бог, на сей раз пронесет тучу, -- сказал Курбский и, кивнув защитникам крамного базара, вместе со своим вожатым повернул назад, чтобы не пропустить церковной службы.

Глава семнадцатая
НА РАДУ!
Из всех куреней посыпались между тем на площадь сотни и тысячи запорожцев в праздничных нарядах и в полном вооружении, чтобы двинуться дружной толпой во внутренний кош, в сечевую церковь. А тут из кошевого куреня показалась и войсковая старшина со знаками своего звания: впереди кошевой атаман со своей булавой, за ним судья с серебряной печатью, за ним писарь с серебряной чернильницей, а за писарем -- есаул с малой палицей.
"Боже милостивый! Ужели этот сгорбленный старец -- сам Самойло Кошка, гроза татарвы и турок?" -- подумал Курбский. Но сомнения не могло быть, и он ускоренным шагом подошел к сечевому начальству.
Мандрыка, выдвинувшись из ряда, представил его своим сотоварищам как полномочного посланца московского царевича Димитрия Ивановича.
Но Кошка глянул на него своими ввалившимися тусклыми глазами так безучастно, точно ничего не понял, и, не обмолвившись ни словом, поплелся далее.
Два другие члена старшины, судья Брызгаленко и есаул Воронько, оба -- бравые казаки во цвете лет, обошлись с Курбским любезнее, сказав ему привычные приветствия; но обоим им, казалось, было также не по себе: ведь каждого из них предстоящая рада могла сместить вместе с атаманом.
Один только Мандрыка шел с высоко поднятой головой, кивал направо и налево опережавшим их казакам, словно говоря: "Без меня-то, други милые, вы так ли, сяк ли, не обойдетесь!" (- автор хочет показать, что образованные люди, как войсковой писарь, на Сечи были в дефиците. Но к XVII веку это уже несовсем так. Впрочем, кто знает – возможно, Мандрыка та еще пройдисветная шельма… – germiones_muzh.) Курбскому же он оказывал полное внимание и в церкви предложил ему стать рядом с собой на почетном месте за "бокунами", где стояли обычно только члены старшины, между тем как остальное казачество заполнило плотными рядами всю середину храма.
От своего вожатого-молодика Курбский уже слышал, что сечевая церковь именуется собором Покрова Божьей Матери, как покровительницы запорожского войска; что церковную службу правят два иеромонаха: отец Филадельф и отец Никодим, призванные из Киевского Спасо-Преображенского Межигорского монастыря, в котором братия по всей Малой Руси строгим житием славится, и что дьякон, отец Аристарх, что твоя иерихонская труба, так и гремит…

ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1836 – 1923)