May 30th, 2020

ПИРАМИДА КЕЦАЛЬКОАТЛЯ. - X серия, заключительная

ПРОРОЧЕСТВО
когда он проходил Каотитлан, там встретил дерево гигантское, иссохшее, корявое, казалось, на него похожее, и окрестил он исполина именем «Ауэуэте» — «Старец». Кокомы поняли, что он уходит навсегда, его догнали и пошли с ним вместе. Шли и играли на тонких флейтах и тихо били в барабаны.
Прошел он земли Тлалнепантлы, где отпечатки рук его на камне видят до сих пор. То место стало зваться Темакпалько.
Кокомы спрашивали:
— Господин, куда путь держишь?
— Я иду в Тлапалу. К востоку ее земли протянулись. Отец меня зовет. К нему иду.
— А Тула? Что с ней будет? Ты на кого ее бросаешь? Кто будет покаяние нести?
— Я потерял ее, — сказал Кецалькоатль, — и не могу теперь быть за нее в ответе. Все разом обернулось против. Все разом сгинуло. Мой час настал. Иду я к своему отцу, в край отчий возвращаюсь. Змей себя сам за хвост схватил, и время наступило пожрать ему себя.
Он отдыхал возле источника, зовущегося ныне Коапан — «Змеиная вода», и приказал в него все драгоценности и флейты бросить. Шел он меж гор заснеженных по имени Иштлаксиуатль и Попокатепетль. В горах замерзли многие его кокомы. В конце концов, с ним дальше побрели всего пять юношей. Прошел он по Чолуле, где люди встретили его, узнали и попросили с ними жить остаться. Но он не захотел, оставил за себя там юношу из тех, что шли за ним, и тот от имени его в Чолуле двадцать лет был жрецом Змеи Пернатой и прославлял дела и память добрую Кецалькоатля.
От места к месту и от грусти к грусти добрался он до берега морского, туда, где в море Коацакоалькос — река широкая — впадает. Дальше устья не захотел идти.
— Мой берег — здесь. Там, далеко — восток и отчий дом; туда иду, туда я возвращаюсь.
То было время зимнее, сверлящий ветер с севера нес стужу, холодом стегал. Он с юношами плот из стволов древесных долго мастерил. Хотел, чтобы стволы чешуйчатыми были, на змей похожими. И плот резной, змеиный сделан был.
В ночь перед отплытием поднялся ураган: свирепо ветер выл и гнал песок по берегу. Кецалькоатль чувствовал смертельную усталость. Наземь пал ничком, раскинул руки и землю целовал, кусал в отчаянье, а слезы мутные лились из тусклых глаз. Наверное, в последний раз он плакал здесь.
— Моя земля, земля чужая! Я на твоем краю, на берегу твоем последнем. И жизни собственной я тоже на краю, как раньше и как вечно! Время и звезды! Я уйду, как Се Акатль. Он — в огне, а я — с водой. Вода и пламень! Я сейчас, закрыв глаза полуслепые, все вижу позади, но впереди не в состоянье ничего увидеть. О мир мой возмутившийся! О сын мой затерявшийся! И дочь моя пропавшая! И Тула, моя Тула, гибнущая в мраке. Скоро и я погибну. Я, утративший себя! Кецалькоатль, потерявший свое «я»!
Всё, всё бунтует, перевертывается вкруг себя, вокруг друг друга и вокруг меня. Мой мир бунтует, и творения мои уходят от меня. Круг замыкается. Все норовят сгубить друг друга. Время губит землю! Камень раскалывает пустоту, но корень точит камень, а зверь обгладывает корень, и зверя убивает человек, а человека — Бог! Бог. Где же Бог? Кто Он? И почему молчит? Кто Тот, что там, над Омейоканом двуединым? Выше всего и всех возможностей? Кто Он — спокойный и недвижный? Бог! Я пред Тобой сейчас, пока я есть, пока я еще что то, таков пока, каков я есть. А что потом? А завтра что?
Безмолвие легло на побережье, ветра свист утих. Встал на ноги Кецалькоатль и, повернувшись к юношам, вскричал:
— Се Акатль Кецалькоатль, Первый Стебель, Змей Пернатый! Это я, еще я существую! Слушайте! Теперь я будущее вижу! Близок отход мой, я уйду и скоро буду там, где мой отец. Уйду один. И мой уход не потревожит никого. Внимайте, слушайте! Оповестите всех и вся, что возвращение мое жизнь здешнюю изменит, растревожит!
Вернусь я! Возвращусь! Люблю я земли здешние — мои, чужие. В них я прожил пятьдесят два года, здесь я грешил и покаянья приносил. Я возвращусь! Придут мои собратья! Слушайте! Внимайте! Боги обратятся в дьяволов! Цари — в вассалов, а рабы — в ничто! Все боги ваши рухнули! Напрасно чтите их. Поймут все это почитатели Тескатлипоки. Я вижу, вижу я сейчас все то, что они увидят в будущем! Внимайте, слушайте, и то услышите, что видеть они будут, что будут говорить жрецы Тескатлипоки!
Свершилось предсказание… Они идут. Весь мир, все люди содрогнутся в ужасе: метаться станут в страхе диком. Словно землетрясенье горы заколышет, закорчится и задрожит земля, и пред глазами затанцуют, закружатся предметы все. Настанет царство мракобесия. Охватит всех отчаянье. И люди будут собираться вместе, чтоб плакать, плакать, плакать. И кругом голова пойдет у всех. Приветствовать друг друга будут слезно и со слезами расставаться, все станут утешения искать взаимного и убаюкивать младенцев, приговаривая: «Горе, горести идут к нам, дети! Сможете ли вы перенести все то, что надвигается на нас», — отцы им скажут. Матери им скажут тоже: «Дети, сможете ли вы перенести весь этот ужас, беды страшные, что ждут нас впереди?»
Вот что нас ожидает в будущем. Кто примет на себя удар? О, раньше я могучим был! Но смертная тоска сжимает сердце, жжет оно, как будто жгучим перцем начинили.
Они идут. Они пришли. Пришли большой толпой, вздымая тучи пыли. С палками железными, огонь плюющими, с ножами длинными, как волны моря; в мантиях железных, звякающих, как колокольцы. В шлемах железных. Руки и ноги тоже в железе кованом. И кажутся они железными людьми под солнцем. Воинство, металлом скрытое. Псы страшные несутся вместе с ними иль впереди них, служат им и с ними отдыхают, везут их на себе. Псы исполинские с висячими ушами, с огромным языком, с горящими глазами, с толстым или поджарым животом. Как дьяволы свирепые, храпящие, мотающие странными хвостами, пестрые, как ягуары.
Люди, скрывающие тело в платье из железа, лишь только лица открывают взорам — белые, как известью измазанные лица. Волосы черные, но чаще рыжие. И бороды у них большие, рыжие. То дети солнца, бородатые, пришедшие с востока. Здесь пришлые на этих землях господами станут. Люди белые, эпоха новая… Готовьтесь к их приходу!
С неба сходит Близнец брат светлый, мальчик белый, и дерево святое белое опустится с небес. Пришельцев вопли вы услышите вдали, они вам возвестят о их приходе. А с их приходом ночь для вас наступит!
Все приберут к рукам — и лес, и камень. Белые стервятники земли. И вылетит гремящий пламень из рук предлинных, но до времени они припрячут яд и петли, чтобы потом своих отцов травить и вешать. Встречайте же гостей рыжебородых, отмеченных печатью Божьей. Жертв и даров они идут просить у вас. Земля воспламенится! И в небо полетит огонь и клочья дыма белого. Подходит время страшное. Рабами сделаются люди и слова, леса и камни — все рабами станут, когда они придут сюда. Увидите со временем все сами. Мир переполнится печалью. Крылья забьются, вздрогнет сердцевина края здешнего с их появлением страшным.
Слуги и рабы их вознесут превыше всех домашних кровель. Лошади (- индейцы, втомчисле ацтеки, незнали лошадей до вторжения конкистадоров. Но Кецалькоатль не ацтек. – germiones_muzh.) уже их тащат на хребте, а колокольцы звякают, звенят на лошадиных шеях, звякают, позвякивают колокольцы в ржании вспотевших лошадей, а с лошадей пот наземь льет и хлопья пены в стороны летят, подобно хлопьям мыльной пены. А на бегу они ногами бьют, стучат, как будто камень дробят. Небо и земли дрожат, когда бегут они, и рушатся дороги.
Мир перевернулся. Гром грянул, молнии сверкают, дым стелется в низинах, дым расползается повсюду, дым обращает ясный день во тьму, дым плотно землю пеленает и нависает над страной: мутится разум от дымящей серы. Грустная звезда льет свет во мраке ночи. Ужас и страх безмолвием наполнили дома. Лишь тихий, душу леденящий вой трубы несется из домов, где кто-то еще жив. Жизнь словно замерла…
Бросайте всё! Будь проклят этот мир! Что делать нам, Тольтеки? Мы скоро встретим смерть! Чего вы ждете здесь? Не будет больше Тулы. Сгинула она. Идите. Время истекло. Вот что нас ждет. Вот что грядет. Они придут. Потом наступит время новое. Но дальше — ничего не слышу я и ничего не вижу…
Сказал Кецалькоатль так и замолчал до следующего дня.

НА БЕРЕГУ ПОКОЯ
День новый народился мрачным. Туча черная, тяжелая застряла крепко-накрепко между землей и низким небом. Волны хлесткие стегали берег — пена легкая с песком взбивалась, дыбилась и растекалась. Ветер буйный бороду Кецалькоатля белую взлохматил, когда старик поднялся на ноги и юношей кокомов разбудил:
— Осталось Дерево мое поставить мне на плот змеиный. Мне помогите Дерево соорудить.
Они все сделали, как он велел, и крест на плот поставили. Он мантию свою на крест набросил, — парусом затрепетала мантия под ветром. Море снова его нагим оставило, как много лет тому назад. Его сухое тело в брызгах пены казалось чешуей покрытым. Он сказал:
— Года и луны, дни, ночи и ветра приходят и уходят. Кровь тоже устремляется на берег своего покоя, как устремляется она к могуществу и к трону. Был у меня и трон, и власть была. И долго кровь моя бурлила Ныне она покоя хочет. День мой и час пришли. Иду я в бурю, иду я в море. Я ухожу. Иду я к месту своего покоя. Я на своем последнем берегу.
Торжественно взметнули юноши его одежды в воздух; подхваченные ветром, они взвились, как бабочки иль как цветы. Упали юноши к ногам Кецалькоатля, он нагнулся, дотронулся до них дрожащею худой рукою.
Три раза сталкивали в море плот, и все три раза плот им море возвращало. В четвертый раз их попросил его к кресту веревкой привязать. Тогда огромная волна плот унесла с Кецалькоатлем, который наконец отправился к своей неведомой отчизне.

ЭПИЛОГ
Услышав о прибытии каравелл Кортеса, властитель всех ацтеков царь Моктесума (- Моктесума II, правил 1503 – 1520. Стал пленником Эрнандо Кортеса. – germiones_muzh.) молвил: «Наш господин Кецалькоатль прибыл, он возвратился к нам, пришел, чтоб снова в землях наших воцариться».
Встретившись с Кортесом, конкистадору так сказал злосчастный Моктесума: «О господин наш, после мук и страшных испытаний ты смог вернуться в Мексику, в наш общий дом. Садись же на свою любимую циновку, на этот трон, что я храню здесь для тебя. Уже давно ушли твои вассалы и цари: Искоатль, Первый Моктесума, Ашаякатль, Тисок, Ауицотль, которые свое положенное время тоже хранили трон твой. Правили они в этом городе, здесь, в Мехико, под покровительством которого живет отныне твой народ. О, если бы усопшие могли однажды посетить живых! О, как желал бы я, чтоб мои предки тоже смогли увидеть чудо дивное, что предо мной предстало ныне: я вижу пред собою всех пережившего властителя и господина нашего Кецалькоатля. Я не сплю, я вижу наяву твое лицо».
Соратники Куаутемока (1494 – 1525. – germiones_muzh.), последнего ацтекского героя, который сдерживал испанское нашествие, так сказали: «Когда на щит упал последний воин, когда мы потерпели пораженье от пришельцев, тот год как раз был год Кецалькоатля (Змеи Пернатой) по ацтекскому Календарю».

ХОСЕ ЛОПЕС ПОРТИЛЬО

НИКОЛАЙ КАРПОВ (1887 - 1945. деревенский. поэт Серебряного века, русский советский писатель-фантаст)

ЦАРЕВНА-ЛЕБЕДЬ

Тихо грудью снежно-белою
Разрывая осокУ,
Выплывает лебедь смелая
На заснувшую реку.
Шея гордо изгибается,
Перья — снежная парча,
Крылья в искорках купаются,
Очи — словно два луча.
При луне, блестя короною,
В брызгах радужных плывет,
Шелестит травой зеленою
И царевича зовет.
Ищет, кличет, надрывается,
До утра, до зорьки ждет,
Мил дружок не откликается,
Знать, забыл и не придет.

ГЛУХАРЬ

раз в такое утро старый глухарь ходил по суку взад и вперед, растопырив крылья, и пел. Молодой услышал: где-то недалеко затрещали сучья. Кто идет? Медведь или лиса? Молодой насторожился. Он тревожно вытянул шею, испуганно хрюкнул, а старый пел, не слушая ни треска сучьев, ни хрюканья молодого.
Молодой подумал, что опасности нет, если поет старый, притаился и ждал. Он увидел между темными стволами сосен внизу, на земле, кто-то двигался черный, двуногий. Молодой глухарь узнал: это человек - зверь самый страшный, от него всегда глухари спасались сломя голову. Почему же теперь не улетает старый глухарь? Человек прыгал: прыгнет раз, другой, остановится и чего-то ждет. Прилетела глухуша, увидала человека, с испуганным криком полетела прочь. Человек уже прыгал недалеко. Прыгая, он заполнял весь лес треском, потом сразу останавливался, треск прекращался, а старый глухарь пел все задорней и задорней. Когда старый глухарь прекращал песню и слушал тишину леса, человек стоял неподвижно. Потом, когда опять начиналась песня, человек со всей силой бросался вперед, к тому дереву, на котором пел глухарь. Уже все глухуши улетели далеко, уже на дальних деревьях испуганные глухари сначала замолчали, потом тоже улетели. Человек еще раз прыгнул под песню глухаря и замер. Вот старый глухарь опять запел - и сразу гром потряс весь лес, между деревьями блеснул огонь. Молодой глухарь судорожно взметнулся, полетел над лесом. А старый, ломая сучья, с грохотом упал с сосны вниз.
И день, и два, и три молодой глухарь провел в беспокойстве.
Он настороженно ждал: вот-вот опять покажется человек, опять блеснет огонь, загремит гром. Он не летал на тока, днем сидел на самой верхушке дерева.
А лес был прежний. Так же шумели птицы, урлюкали тетерева, так же постукивали бекасы на болотах, и так же на других токах токовали глухари.
И опять странное чувство толкало глухаря к токам, где, подражая старикам, он ходил по суку, вытягивал шею, робко пытался петь. Сначала у него песня не выходила. Потом, как-то напрягши все силы, он пропел: "Тэ-кэ, тэ-кэ". И едва он пропел, как на ближний сучок шумно села глухуша, заурлюкала странным голосом, будто звала. Молодой глухарь подлетел к ней. Глухуша сорвалась, слетела вниз на маленькую полянку, глухарь слетел за нею, с растопыренными крыльями. Вдруг старый глухарь - огромный и хищный - бросился на молодого, ударил его лапами и клювом в грудь. Молодой перевернулся и в испуге улетел.

АЛЕКСАНДР ЯКОВЛЕВ (1886 - 1953. сын маляра-старовера, эсер, доброволец ПМВ; писатель советский, а человек честный)

рукоять княжой сабли из резной кости (Тверь, XV в.)

редчайшая рукоять сабли княжого класса XV века известна нам по находке в Твери. Хотя она, скорее, московская.
Рукоять вырезана из белой кости (мамонтовой? Или моржового зуба?) Прямая, с навершием небольшим «колпачком»-наперстком подуглом 45. Что характерно для чечуги, ордынки. Шестигранная. Рукоять сабли узка – как стебель: сама булатная полоса разворачивается влист… Закон востока – сабельный черен не обязан представлять, как это на западе, противовеса клинку; потому работа ею прежвсего пластические движенья. Но довольно об Азии, о Европе… Дальше – Русь.
Резьба рукояти – не привычная вам сквозная мелочь орнамента. Это высокая резьба – выпуклые фигуры со значеньем по гладкому фону. (Как говорили древле, по «земле»). Не только гранями – высокими «бородками» разделена она вдлину. И поперек – клетями, в которых фигуры… Сходятся с девьими лицами сирины; сидят с подъятою лапой семарглы-грифоны, поучает голова в венце. Возлетает двоеглавый орёл (Москва, Москва!) А на навершии-колпачке скульптурно глотает солнце лютый змий – миф древний, досюльный («горе, горе, коркодил Солнце в небе проглотил»). Рукоять прям-таки уходит смыслами вглубь веков…
К ней положено перекрестье-огниво: стопор и для защиты руки. На такой рукояти перекрестью быть только златому. И висеть такой сабле на золотом поясе – даж бояре в Новегороде Великом ходили в золотых. Но это честь – да не подвиг… А надо быть и ему. У кого бедра качается сабля, как волна – того осанка пряма, рука тверда, походка легка. – Так и выплыть ладье! Ибо Русь, как верно сказал академик Греков, была грозной.
- Падала тяжело, но вставала мощно.
Аминь! Да будет.

ЦАРСКИЕ МИЛЛИОНЫ (- имеются неточности: писано в эмиграции. Всё попамяти. – germiones_muzh.)

…финансовые авторитеты и наивные обыватели всегда полагали, что Российский Монарх был одним из десяти самых богатых людей Mиpa. Даже теперь, тринадцать лет после трагической гибели Царской семьи, время от времени приходится читать в газетах, что «английский государственный банк хранит громадное состояние династии Романовых».
Еще не так давно в Нью-Йорк прибыла несчастная, ненормальная девушка, которую повсюду принимали за младшую дочь Императора Николая II Великую Княжну Анастасию, причем она заявила о своих претензиях на причитающуюся ей долю миллионов «ее отца».
В действительности же после лета 1915 года, ни в Английском банке, ни в других заграничных банках на текущем счету Государя Императора не оставалось ни одной копейки. Двадцать миллионов стерлингов царских денег, которые со времени царствования Императора Александра II (1856-81) держали в Лондонском банке, были истрачены Николаем II на содержание госпиталей и различных иных благотворительных учреждений, находившихся во время последней войны под личным покровительством Царской семьи. Факт этот не был известен широкой публике по той простой причине, что не в правилах покойного Государя было сообщать во всеобщее услышание о своих добрых делах. Если бы Император Николай II продолжал царствовать, то, к концу великой войны, у него не осталось бы никаких личных средств. Но и до войны он не мог бы состязаться в богатстве ни с Рокфеллерами, ни с Ротшильдами и ни с остальными архимиллионерами.
Когда же Государь истощил свой английский запас, он не мог бы даже сравниться по богатству ни с Императором Вильгельмом, ни с Королем Альфонсом Испанским (- который был совсем небогатый монарх. – germiones_muzh.).
Личные доходы Императора Николая II слагались из следующих трех источников:
1) ежегодные ассигнования из средств Государственного Казначейства на содержание Императорской семьи. Эта сумма достигала одиннадцати миллионов рублей;
2) дохода от удельных земель;
3) проценты с капиталов, хранившихся заграницей в английских и германских банках.
В удельные имения входили сотни тысяч десятин земли, виноградники, охоты, промыслы, рудники, фруктовые сады и пр., приобретенные главным образом во второй половине восемнадцатого столетия прозорливой Екатериной II. Порядок управления удельными имениями был регламентирован Императором Павлом I. Общая стоимость этих имуществ достирала ста миллионов рублей золотом и не соответствовала их сравнительно скромной доходности, едва достигавшей 2.500.000 руб. в год. (- много средств тратилось на обслуживающий персонал и местную благотворительность. – germiones_muzh.)
Дело в том, что в управлении этими имуществами играли известную роль ряд привходящих обстоятельств дипломатического и политического свойства. Например, министерство уделов всегда воздерживалось делать надлежащую пропаганду удельному шампанскому Абрау-Дюрсо, так как опасались, что это могло бы вызвать неудовольствие во Франции, которая была союзницей России. Или же откладывали постройку железной дороги по южному побережью Крыма, чтобы наша левая печать не усмотрела в этом желания вывозить из императорских имений фрукты, и последние приходилось продавать на месте за минимальную цену.
Такое же приблизительно положение наблюдалось и с доходами от вкладов в иностранных биржах. Министру Двора и главноуправляющему делами было категорически запрещено вкладывать деньги в какие бы то ни было иностранные или же русские частные предприятия, чтобы не дать пищи разговорам о том, что Государь Император заинтересован в той или иной отрасли промышленности.
«Мертвый капитал» императорской семьи оценивался в сумме 160.000.000 руб., соответствующей стоимости драгоценностей Романовых, приобретенных за триста лет их царствования.
Большая Императорская корона, была сделана знаменитым Позье, придворным ювелиром Императрицы Екатерины II, в 1762 году; она представляла собою митру и была увенчана крестом из пяти громадных бриллиантов, соединенных вместе неграненым рубином. Пояс, окружавший голову, состоял из двадцати больших бриллиантов.
Одиннадцать больших бриллиантов находились в чешуйчатом изгибе, которым поддерживается крест, а в обручах с каждой стороны находилось по тридцати восьми розовых жемчужин. (- я незнаю, по какому принципу описывает автор большую корону Российской империи. Ее украшает около 5.000 алмазов и бриллиантов. Но автор – великий князь, и должен разбираться в них лучше, чем грешный аз. Может, он мелкие и не считает. – germiones_muzh.)
Императорская диадема, законченная в царствовании Императора Александра I, состояла из тринадцати старинных жемчужин, 113 розовых жемчужин, 500 алмазов парной величины и 84 бриллиантов.
Среди других ценностей упоминания заслуживают: знаменитый бриллиант Орлова в 19,5 карат весом, купленный графом Орловым в Амстердаме в 1776 году и им поднесенный Екатерине Великой; «Горная Луна» — нешлифованный бриллиант (около 120 карат), бриллиант Шаха, (около 85 карат) и «Полярная Звезда» — превосходный бледно красный рубин сорока карат весом.
Было бы бесполезным трудом пытаться определить, какую приблизительно сумму можно было бы выручить от продажи этих знаменитых драгоценностей. Эксперты всегда придерживались того мнения, что никто, кроме Императоров Всероссийского, Германского или же Австро-Венгерского, не были заинтересованы в покупке столь больших драгоценных камней. Вот почему гибель этих трех монархий поставила теперешних обладателей русских коронных драгоценностей (- автор имеет ввиду коммунистическое правительство СССР. – germiones_muzh.) в парадоксальное положение купцов, которым удалось получить товар путем уничтожения единственных возможных его покупателей.
2
Государь Император мог рассчитывать получить в начале каждого года сумму, равную 20 миллионам рублей. Для каждого частного лица, с самыми взыскательными, вкусами — это была, конечно, громадная сумма, но, тем не менее, сумма эта совсем не находилась в соответствии с требованиями, которые предъявляла жизнь к царской казне.
Русский монарх должен был заботиться о содержании Царской фамилии и содержании дворцов и дворцовых музеев и парков. Каждому Великому Князю полагалась ежегодная рента в 200.000 pyб. Каждой из Великих Княжон выдавалось при замужестве приданое в размере одного миллиона рублей. Каждый из князей или княжон Императорской крови получал при рождении капитал в миллион рублей, и этим все выдачи ему исчерпывались. Эти значительные суммы очень часто расстраивали сметные предположения, так как выдача, их зависла от непостоянного числа Великих Князей, от числа браков и рождений в Императорской фамилии.
Помимо малых Императорских резиденций, которые были разбросаны по всей России, министерству двора приходилось содержать пять больших дворцов.
Зимний дворец в C. Петербурге, громадное здание, построенное при Императрице Елисавете (- Петровне, дочери Петра I. – germiones_muzh.) на берегу Невы знаменитым архитектором Растрелли. Его обслуживал персонал в 1200 человек придворных служителей и лакеев. Хотя в течение последних двенадцати лет царствования Государь в нем не жил, и в нем устраивались только торжественные приемы и придворные балы, дворец этот необходимо было содержать в. образцовом порядке из-за множества художественных драгоценностей и художественных коллекций, выставленных в Белом зале.
Сам Государь проводил большую часть года в Царскосельском Александровском и Екатерининском дворцах. Екатерининский дворец был выстроен Императрицей Екатериной I и впоследствии в царствование Елисаветы и Екатерины II значительно увеличен. Дворец этот представлял собою городок посреди парка, расположенного на пространстве в несколько сот десятин. Личный состав Царскосельского дворцового управления достигал шестисот человек.
Лето Государь Император проводил или в Петергофском дворце и там же, на даче «Александрия», или же в Крыму в Ливадийском дворце, или же в плавании на яхте «Штандарт» в Финском заливе или же в Черном море. Петергоф и Крымские имения требовали большого персонала, а главное значительное количество садовников. Петергоф некоторые сравнивают с Версалем из-за фонтанов, водопадов, прудов. и каналов, но надо сознаться, что Петергоф, расположенный на берегу моря, производит более грандиозное впечатление, чем бывшая резиденция Короля-Солнца (- Людовика XIV. – germiones_muzh.).
Вдовствующая Императрица Мария Федоровна проживала в большом Аничковом дворце. Содержание Гатчинского и Большого Кремлевского дворца в Москве требовали также больших расходов. Трем тысячам дворцовых служащих нужно было платить ежемесячно жалование, давать стол, обмундирование, а вышедшим в отставку — пенсии.
Гофмаршал, церемониймейстеры, егеря, скороходы, гоф- и камерфурьеры, кучера, конюхи, метрдотели, шоферы, повара, камер-лакеи, камеристки и пр. — все они ожидали два раза в год подарков от Царской семьи: на Рождество и в день тезоименитства Государя. Таким образом, ежегодно тратилось целое состояние на золотые часы с Императорским вензелем из бриллиантов, золотые портсигары, брошки, кольца и другие драгоценные подарки.
Затем шли Императорские театры: три в Петербурге и два в Москве. Несмотря на свое мировое имя и неизменный успех, Императорский балет отнюдь не являлся доходным театральным предприятием, и все пять Императорских театров приносили убытки. Этот дефицит покрывался из средств министерства двора и уделов. Чтобы высоко поддерживать знамя русского искусства, Императорской семье надо было ежегодно расходовать 2 милл. рублей. В 1905 г. к числу субсидируемых министерством двора театров прибавилась еще и балетная труппа С. Дягилева. Его блестящие представления в Париже и Лондоне были возмещены только благодаря щедрости Государя.
Такую же значительную материальную поддержку требовала и Императорская Академия Художеств. Хотя официально она и содержалась за счет Государственного Казначейства, Академия эта никогда не сводила концы с концами, и члены Императорской семьи, числившиеся ее попечителями, считали своим долгом поддерживать материально ее нуждавшихся учеников.
Далее шла самая разнообразная благотворительность, ложившаяся на личные средства Государя. Вот несколько примеров:
Общество Красного Креста собиралось достроить отделение госпиталя в большом торгово-промышленном центре, но ему не хватало средств.
Директор Пажеского Кopпyсa докладывал Царю о молодом паже, который имел все данные, чтобы стать офицером одного из блестящих гвардейских полков, но нуждался в ежегодной ренте в 10.000 руб.
Любимый флигель-адъютант находился в критическом положении: он проиграл в карты всего только 25 тыс. руб., ему дали 24 часа, чтобы уплатить проигрыш.
Внук одного заслуженного генерала обратился на Высочайшее имя с просьбой о выдаче 1500 руб. на окончание образования.
Русский художник, имевший большой «моральный» успех в Париже, прибыл в Россию и устроил выставку картин. Он был уверен, что его художественная карьера зависела от продажи Царской фамилии одного из своих полотен.
Молодца-городового убили при исполнении его служебных обязанностей, оставив его семью без средств. И т. д. И т. д.
Еще в бытность Наследником Цесаревичем Император Николай II получил от своей прабабушки наследство в 4 миллиона рублей. Государь решил отложить эти деньги в сторону и употребить доходы от этого капитала специально на нужды благотворительности. Однако, весь этот капитал был израсходован через три года. (- да. «Ники» был такой. – germiones_muzh.)
Если принять во внимание расходы Императорской семьи, то деньги, которые расходовались на увеселения и представительство, покажутся весьма незначительными. Сравнительно незначительная стоимость придворных балов и обедов, которые давались несколько раз в год, объяснялась тем, что для их устройства не требовалось делать специальных покупок и не надо было нанимать в помощь особой прислуги. Вино доставлялось Главным управлением уделов, цветы — многочисленными оранжереями дворцового ведомства, оркестр музыки содержался постоянно министерством двора. То, что боле всего поражало приезжавших иностранцев, которые получали приглашения на придворные балы, это скорее окружавшая их пышность, нежели значительность произведенных расходов.
Крайне скромный и простой в своей частной жизни, Царь должен быль в таких случаях подчиняться требованиям этикета. Правитель одной шестой части земного шара мог принимать своих гостей только в атмосфере расточительной пышности.
Громадные залы, украшенные зеркалами в золотых рамах, были переполнены сановниками, придворными чинами, иностранными дипломатами, офицерами гвардейских полков и восточными владыками.
Их блестящие формы, шитые серебром и золотом, являлись великолепным фоном для придворных нарядов, и драгоценностей дам. Кавалергарды и конногвардейцы в касках с Императорским двуглавым орлом и казаки Собственного Его Величества конвоя в красных черкесках стояли вдоль лестницы и при входе в Николаевский зал. Залы украшались бесчисленными пальмами и тропическими растениями, доставленными из придворных оранжерей. Ослепительный свет больших люстр, отраженный многочисленными зеркалами, придавал всей картине какой-то волшебный характер. Глядя на переполненный Николаевский зал, можно было позабыть деловое двадцатое столетие и перенестись в великолепный Екатерининский век (- XVIII-й. – germiones_muzh.).
И вдруг вся толпа, замирала. Появлялся оберцеремониймейстер и три раза ударял об пол своим жезлом, чтобы возвестить начало Высочайшего выхода.
Тяжелая дверь Гербового зала открывалась, и на пороге показывались Государь и Государыня в сопровождении членов Императорской фамилии и свиты. Самодержец открывал бал всегда полонезом, после чего начинались общие танцы. Император и Императрица, наблюдали за ними, но не принимали в них участия. Царь покидал залы сейчас же после ужина, чтобы дать молодежи возможность веселиться с большой свободой.
3
На личные нужды Государю оставалось ежегодно около 200 тыс. руб., после того, как были выплачены ежегодные пенсии родственникам, содержание служащим, уплачены счета подрядчиков по многолетним ремонтам во дворцах, покрыт дефицит императорских театров и удовлетворены нужды благотворительности. К счастью для детей Государя, пенсии их оставались нетронутыми в течение их детства и достигали довольно внушительных капиталов, когда они становились совершеннолетними. Но с последней Императорской семьей дело вышло несколько иначе. Осмотрительный министр Императорского двора граф Б. В. Фредерикс, вопреки приказаниям Государя, незадолго до войны перевел за границу, принадлежавшее Государевым детям состояние. В качестве места хранения Фредерикс избрал Берлин, и таким образом семь миллионов рублей оставались в Берлинских банках в течение всей мировой войны и во время инфляции были обесценены. Корректные берлинские банкиры предложили рассчитаться с наследниками Царских детей, когда бы они этого ни пожелали. Они предлагали на выбор семь миллионов бумажных Романовских рублей (- уже ничего нестоивших на мировом рынке. – germiones_muzh.) или же шестнадцать миллионов германских бумажных марок 1923 г. (- девальвированных после поражения в ПМВ. Новое правительство выпускало купюры в миллиард марок как сдобрымутром. – germiones_muzh.)!
Как это ни покажется маловероятным, Самодержец Всероссийский испытывал материальные затруднения регулярно каждый год задолго до конца сметного периода. Это происходило оттого, что ему на непредвиденные расходы нужно было значительно более 200 тыс. руб. ежегодно. Для разрешения этих затруднений у него было два пути. Или же расходовать 200 мил. руб. хранившихся на текущем счету в Английском банке, или же прибегнуть к помощи министра финансов. Государь предпочитал обычно избегать эти оба пути и просто говорил: «Мы должны жить очень скромно последние два месяца». (- так и жили. – germiones_muzh.)
Выросши и будучи в сознавании своих обязанностей по отношению к Pоссии, Царь, ни минуты не колеблясь, пожертвовал во время войны все эти 200 мил. рублей на нужды раненых и увечных и их семей, но никто да мог его убедить взять для себя в мирное время хотя бы копейку из этого громадного состояния. Когда в России появились автомобили, Государь одним из первых высказывался с большим энтузиазмом об этом изобретении. И тем не менее он в течение многих лет не мог получить денег, чтобы устроить подобавший Русскому Императору автомобильный гараж. В Царскосельских и Петербургских конюшнях было несколько сот лошадей, за которыми ходило значительное количество конюхов, тренеров, кучеров, конюшенных мальчиков и пр. Для того, чтобы перейти на автомобильный способ передвижения нельзя было ликвидировать сразу ни лошадей, ни тех, кто за ними смотрели. В конце концов Царь заказал два автомобиля французской фирмы Делонэ-Бельвиль и выписал из Бельгии шофера Кергиса. И до самого начала войны Государь отказывался увеличить количество принадлежащих ему машин.
Оглядываясь назад на жизнь, которую вела Императорская семья, я должен признать, что этот образ жизни ни в какое сравнение с жизнью магнатов капитала идти не мог. Сомневаюсь, удовольствовались ли бы короли стали, автомобилей или же нефти такой скромной яхтой, которая принадлежала Государю, и я убежден, что ни один глава какого-либо крупного предприятия не удалился бы от дел таким бедняком, каким был Государь в день отречения. Если бы его дворцы, имения и драгоценности были бы национализированы, то у него бы просто не осталось никакой личной собственности. И если бы ему удалось переехать с семьей в Англию, то ему пришлось бы, чтобы существовать, работать подобно каждому рядовому эмигранту…

великий князь АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ РОМАНОВ (1866 – 1933). КНИГА ВОСПОМИНАНИЙ

ЮРИЙ ПЕТКЕВИЧ (белорус, художник)

ЧАЙ В БУМАЖНОМ СТАКАНЧИКЕ

cначала Коля доехал с тетей на автобусе до поселка. На железнодорожном вокзале тетя Дуня купила билеты; времени оказалось еще много, и она решила сходить на пристаньку. Спустились по улочке к реке и побрели вдоль берега, где насыпана была гора гравия и на рельсах кран черпал из нее ковшом и загружал баржу. Сразу за пристанькой в одном из дворов стоял в луже стол, накрытый пожелтевшими под солнцем газетами; на них — бутылка водки и тарелки с закуской. Тетя Дуня сказала, что реки сейчас не узнает, вода здесь потекла другая, но дали не изменились. Коля жил в лесной деревеньке и впервые сейчас увидел линию горизонта, а тетя Дуня начала узнавать воду и рябь на реке. Увидев, как ребята постарше купаются, Коля попросил у тети разрешения побродить у берега; разувшись, закатал штанишки и после того, как ступил в воду, почувствовал: она живая, течет, — и так был рад, что, когда вышел на бережок, пробежался от восторга, чувствуя, как колется травка. А тетя Дуня позавидовала ему, сказала, что прошли, идут годы, и — больше ничего не хочется другого, потому что ничего лучшего нет, — только вот трава теперь не та, какой она была когда-то. Жизнь изменяется, — сожалела тетя, — и люди меняются : у нее у самой нет уже ни матери, ни отца — и не у кого попросить разрешения побродить у берега; и — вот сейчас, когда подобные желания так легко исполнить, — заметила она, — приходит время, когда уже не можешь быстро бегать, и тогда хочется хоть немножко кого-то осчастливить рядом.
Пока тетя рассуждала, на небо наползла туча и готов был брызнуть дождь. Они поспешили вернуться на вокзал, но зря спешили — туча рассеялась, когда в зале ожидания посмотрели в окно. На скамейке напротив сидела конопатая женщина в шляпе с пером и с маленькой девочкой на руках. Тетя Дуня стала разговаривать с ней, а Коля понял, почувствовал, что ничего лучшего, чем на реке, уже не будет никогда. Ему все же удалось сохранить восторженное настроение, и — если не мог никого осчастливить, то пожелал хоть кому-нибудь сделать приятное, и — не знал, что сделать такое, и — заявил женщине в шляпе с пером:
— У вас смешная шапка!
— Посмотри на свою, — пробормотала конопатая женщина.
Тетя Дуня поинтересовалась у нее, куда она едет с дочкой.
— Я репетирую, — ответила эта женщина.
— Как это? — не поняла тетя.
— Собираюсь на отдых в Турцию, — начала объяснять конопатая. — Мне надо ехать на одном автобусе, на другом, затем на поезде, и я решила отрепетировать, чтобы не опоздать к самолету. — На лице ее появилось как бы предожидание счастья, и тут же женщина взгрустнула, ощутила, какое в жизни все хрупкое. И она созналась: — Я надеюсь встретить на курорте мужчину, а то у нас в деревне ни одного не осталось.
— Едете в Турцию с девочкой? — еще спросила тетя Дуня.
— Да, — кивнула женщина пером, — мне не с кем ее оставить. Смотрите! — воскликнула она. — Влюбился! — и, показывая на Колю, засмеялась.
Размечтавшись о Турции, мальчик опомнился, что смотрит с завистью на девочку, и покраснел.
— А я еще помню старый вокзал, — неожиданно и с грустью тетя Дуня возвратилась к прежнему разговору, и женщина в шляпе с пером перестала хохотать, вспомнив деревянный вокзал, — конечно, он был лучше нынешнего; тут маленькая девочка у нее на руках засмеялась.
— Что случилось? — удивилась конопатая мама, но ее дочка не могла так сразу перестать хихикать. — Чего ты? — еще раз женщина, недоумевая, спросила у нее, и тогда девочка ответила:
— Смеюсь вслед за тобой.
Наконец объявили посадку на поезд. В зале ожидания все зашевелились, поднялись со скамеек и потянулись к выходу на перрон. Конопатая достала билет, и тетя Дуня посмотрела — у них оказались разные вагоны, и на перроне женщины попрощались. По рельсам катился состав; на подножке рабочий в оранжевой куртке свистел в свисток. Коля начал считать вагоны, но ему почудилось, будто кто-то его позвал, и он сбился, оглянувшись, и еще оглянулся. Поезд остановился, отразившись в окнах вокзала, и в одном из них мальчик едва узнал себя в новом костюмчике.
На перрон шагнул проводник, взял у тети билеты; не успел как следует рассмотреть — вскочил обратно в вагон. Поезд покатился назад; в другой раз проехал мимо рабочий на подножке со свистком. Состав остановился, дернулся, опять приблизился, но теперь проехал дальше. Тетя Дуня схватила мальчика за руку и потащила за собой. Проводник вышел из вагона, снова взял билеты, и Коля, запрыгнув за тетей в вагон, почувствовал, как пахнет в нем лошадьми.
Всю дорогу, зажав пальцами нос, мальчик пытался представить себе Турцию, но у него ничего не получалось, а за окном до самого Куксинска тянулся лес — от стволов деревьев и от столбов зарябило в глазах. Город начался с покосившихся заборов; за ними прогнулись крыши. Сквозь одну из них проросло огромное дерево — его нельзя было спилить: падая, оно бы разрушило все вокруг. Поезд загрохотал на мосту — внизу пролегала улица и тут же поворачивала вдоль железной дороги. За этой улицей — еще одна; по ней быстрее поезда мчались автомобили. Коля не успел опомниться, как над вагоном нависла крыша вокзала. На перроне мальчика и тетю Дуню ожидала мама с толстым дяденькой. Тот подал руку и представился:
— Николай Яковлевич.
Мальчик тоже протянул ему ладошку, однако не назвал себя, потому что не знал своего отчества. Затем, устроившись в троллейбусе у окошечка, вытаращил глаза, чтобы успеть ухватить всю суету на улицах, и, когда ему показали школу, где будет учиться, — хотя учиться не хотел, — не мог выразить восторга.
Сразу же Николай Яковлевич решил сводить их в ресторан, и они, стараясь не показывать своего затаенного нетерпения, попали в огромный зал, где расставлены полукругом столики — между ними танцевальная площадка; потолок подпирали колонны — у одной из них ступеньки винтом, и там — наверху, над залом, устроена была музыка в черных ящиках, и — как ударял в них барабан, пол вздрагивал под ногами. Коля растерялся, однако и мама, и даже тетя Дуня ошарашены были великолепным убранством и, когда уселись за один из столиков, не могли слова выговорить. Николай Яковлевич поглядывал на них, довольный, что устроил такое развлечение, и только с появлением официанта женщины пришли в себя и принялись обсуждать, что заказывать. А Коля удивился, что несмотря на всю эту роскошь здесь пахнет, как в вагоне.
Официант поспешил на кухню, а мама, в который раз озираясь, заметила:
— Почему в этом ресторане кроме нас — никого?
— Его не так давно открыли, — пояснил Николай Яковлевич, — не все еще знают. — И шепотом добавил: — Здесь раньше находилась конюшня, а когда ее переоборудовали в ресторан, кто-то распустил слух, якобы тут пахнет лошадьми, но я, например, ничего не чувствую.
Женщины заявили, что это вздор: никакими лошадьми не пахнет, а Николай Яковлевич стал вспоминать свою последнюю поездку в деревню, но тетя Дуня перебила его:
— Давайте говорить о веселом! — И тут же сама начала, какие были в другие времена деревянные вокзалы, и от ее задумчивого голоса повеяло еще большей печалью, а когда вспомнила про дощатые тротуары, стало уж совсем невыносимо.
Николай Яковлевич решил поторопить официанта и направился искать кухню. Воспользовавшись случаем, мама поинтересовалась у тети Дуни про жениха:
— Ну, как он тебе?
— Я не знаю, что и сказать, — пожала тетя плечами. — А кого ты найдешь лучше? — пробормотала она, вспоминая свою неудачную жизнь.
Когда Николай Яковлевич стоял перед какой-то дверью и будто подглядывал в щелку, — даже и не подглядывал, а хотел посмотреть, но не решался, — к столику подскочил официант с подносом и начал расставлять тарелки. Проголодавшись, женщины и мальчик набросились на еду, а Николай Яковлевич по-прежнему стоял в другом конце огромного пустого зала, буквально уткнувшись носом в дверь, и, казалось, сошел с ума. В ресторане выключили музыку, и когда в мертвой тишине мальчик и женщины управились с едой и подняли глаза, — мамин жених все же осмелился войти куда-то , а они даже не услышали, как скрипнула дверь. Без мужчины сделалось жутко среди роскоши, и женщины решили послать за ним мальчика.
Коле очень понравилось это поручение, но когда он, перебежав через танцевальную площадку, приблизился к этой двери, — почувствовал приятный холодок из щели и догадался, почему Николай Яковлевич так долго стоял здесь, и — мальчик понял: если мгновение промедлит, остолбенеет точно так же, как мамин жених, и, не задумываясь, толкнул дверь.
Попасть из ярко освещенного электричеством зала — прямо в ночь, где шелестели в парке листья на деревьях, оказалось изысканным наслаждением. Мальчик направился в глубь парка, и — чем дальше шагал, тем глубже дышал, — и у пруда, под фонарями, догнал Николая Яковлевича. Каждый раз шагнув, тот оглядывался — если уж родился в деревне, то этого из себя не изжить, — и Николай Яковлевич обрадовался мальчику, что не один здесь такой, и завел разговор, как с равным себе; наверно, он слишком был взволнован, чтобы почувствовать разницу в возрасте, и — когда вернулись в ресторан к столику, мама разрешила Коле попробовать вина.
Они еще посидели бы, но тетя Дуня боялась, что перестанут ходить троллейбусы, — ей приспичило ехать в общежитие на другой конец города — вероятно, она решила кого-то осчастливить, — и, посадив тетю на троллейбус, усталые, побрели к Николаю Яковлевичу домой.
Так поздно мальчик еще не ложился — его отправили скорее в постель, но, когда он лег и закрыл глаза, разнообразные впечатления прошедшего дня всплыли перед ним; к тому же он чересчур много ожидал от завтра, чтобы заснуть. В его комнате погасили электричество, и не прошло несколько минут, как мама позвала его.
— Что?! — откликнулся мальчик, но мама почему-то не отвечала, и он опять углубился в свои мечты, как она снова крикнула:
— Ну, Коля!
Мальчик спрыгнул с кровати, позабыв, что маминого жениха так же зовут, как и его, и приоткрыл дверь в соседнюю комнату. Мама раздевалась, а Николай Яковлевич, неловко обнимая, мешал ей, и мальчик увидел свою маму в таком виде, в каком в его возрасте уже нельзя видеть. Она, обернувшись, увидела Колю в дверях и, не раздумывая, хлестанула жениха ладонью изо всей силы по лицу. Тот схватился за вспыхнувшую щеку и отшатнулся, и это все еще ничего — ей как бы необходимо было при сыне сделать некий жест, хотя это было глупо, и что бы она ни сделала — все равно это было бы одинаково глупо, — но у нее в глазах промелькнула такая непонятно откуда взявшаяся ненависть к Николаю Яковлевичу, что в один момент все их отношения, которые могли бы стать достойными всяческого уважения, были разрушены, — и тоска подступила необыкновенная, когда жизнь проходит без любви. Коля понял, что произошло что-то ужасное, бросился в свою постель и закрылся с головой одеялом. Когда мама легла в платье рядом, он тотчас уснул. Ему приснилось, как он вышел из ресторана прямо в Турцию.
Назавтра мама растолкала его чуть свет; она так и не заснула, прислушиваясь, когда пойдет первый троллейбус. Продрогнув на остановке, Коля многое передумал и, когда сели в троллейбус и поехали на вокзал, — жалея маму, посчитал нужным сказать:
— Зачем тебе этот… — и мальчик не находил слов, чтобы описать Николая Яковлевича.
— Не надо так про него говорить, — попросила мама, — он хороший человек.
— А ты красивая, — добавил Коля, — и найдешь себе получше.
Мама только усмехнулась, как он это заявил, лучше бы ему промолчать, и, когда он еще показал, что у нее не завязаны шнурки на туфлях, махнула рукой, не имея ни сил, ни желания привести себя в порядок, и все же признательна осталась сыну за эти слова, которые не всякий взрослый найдет.
На вокзале она купила в кассе билеты и после бессонной ночи перепутала платформы — вместо скорого поезда сели в электричку и, если бы не спросили у людей, поехали бы в другом направлении. Все же они, запыхавшись, успели на поезд, и неудивительно, что Коля не заметил на соседнем месте конопатую женщину с маленькой девочкой на руках, однако, почувствовав на себе пристальный взгляд, вздрогнул.
— Вы отрепетировали? — поинтересовался он.
— Да, — женщина кивнула пером в шляпе.
Когда поезд тронулся, мама завязала шнурки на туфлях, а Коля — чем дальше ехали, все безнадежнее грустил, — он размечтался уже о другой жизни, и вот теперь ему предстоит вернуться назад в деревню, и что он скажет друзьям, и — мальчик решил рассказать им про Турцию, которую увидел во сне, и — можно представить, что ему приснилось.
Проводница предложила чаю, и попить горячего так оказалось кстати, но Коля расплакался. Мама начала его утешать, когда сама едва сдерживала слезы, и ей полегчало, будто и она поплакала. Она даже не задумывалась, почему хнычет Коля, — причина казалась очевидной; тут до мамы дошло, что его слезы вызваны чем-то таким, чего ей не понять. Мальчик разрыдался, почувствовав, что мама не может сообразить, и только плечом передергивал, когда она пыталась приласкать его.
— Как ты не стесняешься реветь при девочке? — не вытерпела мама. — Что она подумает про тебя?
Но Коле было все равно, а девочка умела только смеяться вслед.
— Ты плачешь, — наконец догадалась конопатая женщина, — из-за того, что тебе подали чай не в стеклянном, а в бумажном стаканчике?
Он, конечно, не ответил, но мама поняла, что это так.
— Какой ты еще маленький, — сказала она.

(no subject)

лжеучений много. Они растут как грибы после теплой дождевой погоды - и лопаются, как дождевые пузыри. (юродивый "дядя Коля" - епископ Варнава Беляев)
- всё мнимое - недолго.

(no subject)

не скупитесь делать добро. (старец Иоанн Крестьянкин)
- я не скуп. Я, ...., просто нищий!

сказка Петрушки ручейку. - I серия до полуночи

в одной деревне жил кузнец Кузьма. Он был добрым, отзывчивым и всем без исключения помогал. С раннего утра до поздней ночи в кузнице шла работа. Работал Кузьма не покладая рук.
Неподалеку от кузницы жила первая красавица Марьянка, которая только и делала, что пела песни, да собою любовалась:
– Ах, я несказанно хороша. Фигура статная. Глаза, как вишни спелые. Губы, как маков цвет, кожа, как нежный персик. Косы черные смоляные, как два спелых колоса. Я – само совершенство! Нет другой такой красавицы на всем белом свете. А раз я самая красивая, то и одеваться я должна в дорогие наряды. На руках должны быть дорогие перстни, в ушах сережки, а на ногах сафьяновые сапожки.
Много женихов к Марьянке сваталось, да ни на кого она и смотреть не хотела. Ещё бы, станет такая красавица время зря терять, да на деревенских парней глазеть.
– Вот если бы заморский принц прискакал на белом коне! – мечтала Марьянка.
Но принц всё не ехал и не ехал. Решила тогда Марьянка заставить кузнеца Кузьму на себя работать, пообещав, что выйдет за него замуж, если он заработает много денег.
– Да зачем тебе много денег? – никак не мог взять в толк Кузьма.
– Как зачем? – сердилась Марьянка. – Чтобы новые наряды покупать!
– Да зачем тебе новые наряды? – смеялся Кузьма. – У тебя и так всего много. Посмотри на свой сарафан, золотом расшитый, на сапожки, на кольца да сережки…
– А мне надо больше, больше, больше, – кричала Марьянка, а Кузьма только плечами пожимал.
Однажды Марьянка ножкой топнула и приказала Кузьме:
– Иди немедленно в город, просись к царю в кузнецы, иначе не видать тебе меня, как своих ушей.
– Воля твоя, милая Марьянка. Дозволь только кузницу закрыть, – смущенно произнес Кузьма.
– Дозволяю! Только поторопись.
Сделал Кузьма всего несколько шагов и остановился как вкопанный.
– Что с тобой? – испугалась Марьянка.
– Мне показалось, что кто-то на помощь зовёт, – проговорил Кузьма.
– Глупости, – рассердилась Марьянка. – Вечно тебе что-то кажется и чудится. Скажи лучше, что не любишь меня, что передумал к царю идти.
– Да нет же, милая, не передумал. Просто я слышал…
– По-мо-ги-те! – раздался истошный вопль.
– Ну, что я говорил? – обрадовался Кузьма. – Точно кричит кто-то и на помощь зовет.
– А ты и обрадовался, что можно на мой приказ рукой махнуть, – надулась Марьянка.
– По-мо-ги-те, то-оо-нуу! – снова раздался крик.
– Марьянка, я должен помочь утопающему. Побегу, – разволновался Кузьма.
– Ничего ты утопающим не должен, – топнула красавица ножкой. – Ты должен мои приказы выполнять. Я тебе запрещаю делать добрые дела. За-пре-ща-ю!
– Да ты что, белены объелась, милая? Добрые дела надо всегда делать. Я не могу оставить того, кто попал в беду.
– Можешь, потому что у тебя есть дела поважнее. Тебе надо для меня деньги зарабатывать, – выкрикнула Марьянка.
– Да успею я, милая. Сначала человека спасу, а потом в город пойду, – сказал Кузьма.
– А, может, это вовсе не человек, а нечисть лесная на помощь зовет, неужели ты не бросишь её в болоте тонуть? – спросила Марьянка.
– Конечно, не брошу, – ответил Кузьма.
Марьянка преградила ему путь и, зло сверкнув глазами, сказала:
– Тогда выбирай: или я, или нечисть лесная!
– И выбирать не буду, милая, – улыбнулся Кузьма, – поспешу к тому, кто на помощь зовет. А уж человек это или нечисть лесная, потом разберёмся.
Отстранил Кузьма Марьянку и спасать утопающего побежал.
– Ах, так, – рассвирепела красавица. – Беги, беги, только помни, что меня ты навеки потерял. И не смей никогда меня больше милой называть!

Кузьма подбежал к болоту в тот момент, когда силы оставили утопающего. Изловчился кузнец, схватился за край одежды и вытащил на берег старушку. Сделал он ей искусственное дыхание, снял с лица тину и увидел, что старушка-то не простая, а самая настоящая Баба Яга – костяная нога.
– Ой, – застонала Баба Яга. – Какой дурной сон мне привиделся, словно я тону, тону, а утонуть не могу. Не желает меня Водяной в свое царство-государство принимать, за свои сокровища опасается. А среди сокровищ у него сундучок… А ты кто такой?
– Я – кузнец Кузьма.
– Зачем надо мной склонился? – Баба Яга схватила кузнеца за горло своими крючковатыми пальцами так, что у него искры из глаз посыпались. – Секреты наши лесные выведать захотел?
– Не-е-ет, – прохрипел Кузьма, пытаясь ослабить железную хватку Бабы Яги. – Я тебя из боо-лота выы-та-шил, когда ты то-о-о-нула и на по-оо-мошь звала.
(- слабосильный какойто кузнец. Наверное, мало ковал. Всё больше другим помогал. - germiones_muzh.)
– Ишь ты, – всплеснула руками Баба Яга. – Значит, я чуть спасителя не удушила? Не сердись, сердешный. Лучше мне подняться помоги и до дома проводи.
Оперлась она на руку Кузьмы и к своей избушке пошла, а по дороге такую историю рассказала.

Не всегда Баба Яга лесной ведьмой была. В прежние времена была она Василисой Прекрасной, затмевающей своей красотою свет луны и звезд. Но хотелось красавице Василисе ещё и солнце затмить. Решила она тогда помощи у Кощея Бессмертного попросить. Согласился Кощей помочь, но потребовал, чтобы его в царском дворце поселили и почестями окружили. Сказано – сделано.
В назначенный день принарядилась Василиса, ждет, когда же солнечное затмение случится. А вместо затмения на пороге дворца появился Кощей. Трижды он в ладоши хлопнул и замер. Стены дворца задрожали, как осиновый лист во время грозы, молнии засверкали, гром загремел, свет померк, а Василиса упала замертво к ногам Кощея.
Заплакали, запричитали тут царь с царицей, стали у Кощея помощи просить.
– Я готов помочь вашему горю, если вы мне свое царство добровольно отдадите, а сами мне служить станете.
На все условия согласились бедные родители, только бы дочку Василисушку спасти. Принародно отреклись они от царства-государства, отдали свои короны и ключи от сундуков Кощею Бессмертному.
Сел Кощей на трон, взял скипетр и державу и громким голосом проговорил:
Повернулось всё вверх дном:
Во дворце теперь мой дом.
Лешим станет царь – мудрец,
Царству мудрому – конец.
Будь Кикиморой царица,
А Ягою – дочь-девица…
Заклинание разрушит тот,
Кто не заложит душу
Ни за злато, ни за власть,
Ни за то, чтоб кушать всласть!

В тот же миг превратилась царица в Кикимору, царь – в Лешего, а Василиса – в Бабу Ягу. Кощей велел им в лесу жить, людей пугать, гадости делать, да следы путать. Триста лет ждут они избавления, да всё напрасно. Никто не может заклятие разрушить.
– Вот и решила я утопиться, – закончила свой рассказ Баба Яга.
– Топиться ты зря надумала, – пожурил её Кузьма. – Надежда и через триста лет умирать не должна. Ты ближе к печке садись, да погрейся…
И тут только заметил Кузьма, что печка совсем остыла. Положил он в печку дрова, а заодно и опилки бросил, которые в большой бочке у печки стояли. Чиркнул спичкой раз, другой, третий. Заплясал огонь на сухих дровах. Обрадовался Кузьма, а Баба Яга как закричит:
– Ой, Кузьма, что же ты наделал? Зачем ты из бочки взрывчатую смесь взял, да в печку бросил? Сейчас…
Слов её Кузьма не расслышал. Его взрывной волной в самый дальний угол избы отбросило.
– Ну и взрывы ты устраиваешь, бабуля, – проговорил Кузьма, растирая шишку на затылке.
– Это не я, а ты взрывы устраиваешь, – пожурила его Баба Яга, прикладывая к ушибленному месту холодный лист мать-и-мачехи.
– А кто взрывчатую смесь приготовил? – строго спросил Кузьма.
– Я приготовила, – улыбнулась Баба Яга.
– То-то. Значит, ты и есть главный пиротехник.
– Не пиротехник, а пиротехничка, я же женского роду-племени, касатик, – пояснила Баба Яга, помогая Кузьме подняться.
– Пойду ка я к Кощею, бабуля, и потребую, чтобы он тебя снова Василисой сделал, – сказал Кузьма.
– Ишь ты, какой прыткий выискался, – засмеялась Баба Яга. – Да Кощей тебя и слушать не станет. Куда тебе идти с такой шишкой на затылке. Сиди на печи, да жуй калачи.
– Нет, бабуля, сидеть мне некогда, я должен в город идти, – пояснил кузнец.
– Зачем это тебе в город надо? – поинтересовалась Баба Яга.
– Пойду наниматься к царю в кузнецы.
– К царю?! – воскликнула Баба Яга, пожевала свою большую отвисшую губу, а потом, махнув рукой, проговорила:
– Вот что, Кузьма, прежде чем ты во дворец пойдешь, открою я тебе одну тайну, только поклянись, что никому ты о ней не расскажешь.
– Клянусь, – сказал Кузьма.
– Триста лет назад Кощей свою смерть так надежно спрятал, что до сих пор никак найти не может. Ты ему и скажи, что если он нас расколдует, ты ему смерть вернешь.
– Молодчина, бабуля! Только, где мне Кощея найти?
– Во дворце, конечно, где ж ещё! – воскликнула Баба Яга. – Я тебе битый час толкую, что царь наш – Кощей Бессменный. Он уже триста лет на троне сидит и не собирается слезать. Так что, отправляйся ты, Кузьма, во дворец, да смотри, ухо востро держи, чтобы Кощей тебя не перехитрил.
– Хорошо, бабуля. А ты пообещай, что дождешься меня и больше топиться не станешь.
– Обещаю, касатик! – она улыбнулась. – Мне теперь незачем топиться…
Побежал Кузьма во дворец, но по дороге решил завернуть в деревню, жителей предупредить.
– Куда торопишься, Кузьма? – окликнула его Марьянка. – Неужели не всех утопающих ещё спас?
– Я к царю во дворец бегу, – выпалил Кузьма и замер, такой нарядной он Марьянку никогда прежде не видел. Платье на ней искрилось и сверкало. На голове был надет хрустальный кокошник, на ногах сафьяновые сапожки, а в косы вплетены золотые ленты.
– Ма-а-а-арь-я-я-я-нка, – выдохнул Кузьма. – Ку-ку-ку-да ты та-а-а-а-кая на-а-а-ряд-нааа-я?
– Ку-ку-ку, – передразнила его красавица. – В город собралась, вот ку-ку-ку-да!
– Нельзя тебе в город. Не пущу я тебя в город, – преградил ей путь Кузьма.
– Он меня не пустит, – рассмеялась Марьянка и оттолкнула его. – Я сама себе хозяйка, кто ты такой, чтобы мне указывать?
– Марьянка, милая…
– Что? Я запретила тебе меня милой звать, – грозно сверкнула она глазами. – Ты свою милую теперь среди лесной нечисти ищи, а меня оставь в покое.
– Нельзя тебе в город, Марьянка. Там опасно. Там на троне не царь, а Кощей душегуб. Он людские души губит. Он красавицу Василису в Бабу Ягу превратил, а родителей её…
– Не желаю я твои глупые сказки слушать. Некогда мне, – прервала его Марьянка.
– Погоди, ну куда ты так спешишь? – Кузьма тронул её за руку.
– Во дворец за день-га-ми! – выпалила она. – Посторонись.
– Марьянка, не ходи, пожалуйста. Я сам тебе денег принесу столько, сколько ты пожелаешь.
– Мне много надо, – хитро улыбнулась она.
– Много и принесу, – пообещал Кузьма. – Я кое-какую тайну знаю про смерть Кощея. Думаю, за эту тайну он не один мешок золота отдаст. Только никому ни слова.
Марьянка приложила палец к губам и подмигнула Кузьме:
– Ладно, беги к царю один, а я тебя здесь дожидаться буду.
– До скорой встречи, милая, – крикнул Кузьма на прощание.
– Опять, милая? – рассердилась Марьянка. – Я тебе покажу ещё, какая я милая. Разучишься меня так называть.
Она быстро переоделась в простое платье и поспешила в город тайной тропой. Идет и сама с собой разговаривает:
– Зачем мне этот Кузьма нужен? Стану я дожидаться, пока он мне деньги принесет. Да я сама у Кощея за такую новость пять, нет, десять мешков золота потребую.
– О какой новости ты говоришь? – каркнул на ветке ворон.
– Эта новость тебя не касается, – огрызнулась Марьянка.
– Меня всё касается, потому что я – ВЛАСТЕЛИН! – громко каркнул ворон и камнем бросился вниз. Ударился он оземь и превратился в Кощея.
– Ин-ин-ин-ин! – рассыпалось эхом по всему лесу.
– Кто меня ослушается, будет побежден, – крепко сжав Марьянку за руку, прогремел Кощей. – А кто меня послушается – будет награжден!
– Дён-дён-дён, – повторило эхо.
– Быстро выкладывай свою новость, – приказал Кощей.
– А пять мешков золота дашь? – поинтересовалась Марьянка.
– Смотря какая новость, – ухмыльнулся Кощей. – За иную новость и десяти мешков не жалко. Выкладывай.
– Здесь говорить не стану, – заупрямилась Марьянка. – Веди меня во дворец, да побыстрее.
Кощей опешил от подобной наглости, но виду не подал. Он грозно сказал:
– Следуй за мной, – и пошел во дворец.
Тем временем Кузьма обежал соседние деревни, народ предупредил и к дворцу подошел. Видит у ворот старичок сидит.
– Здравствуй, дедушка! Что ты здесь делаешь? Может быть, тебе помощь нужна? – вежливо спросил Кузьма.
– Ой нужна, милый человек, ещё как нужна, – проговорил старичок чуть слышно. – Мне смерть Кощея позарез нужна. Ты случайно не знаешь, где её отыскать?
– Я рад помочь тебе, добрый человек, – проговорил Кузьма, а потом нагнулся к самому уху старичка и прошептал: – Только я и сам не знаю, где её искать.
– Не знаешь? – завопил старичок так, что Кузьма на землю повалился. А старичок сбросил потрепанный плащ и превратился в Кощея Бессменного.
Наступил Кощей Кузьме на грудь и грозно произнес:
– Не смей меня обманывать. Я – ВЛАСТЕЛИН…
– Ин-ин-ин, – подхватило эхо.
– Кто меня ослушается, будет побежден. Кто меня послушается – будет награжден!
– Дён-дён-дён, – повторило эхо.
– Быстро говори, где моя смерть спрятана, а не то плохо тебе будет, – голос Кощея гремел, как раскаты грома.
– Зря ты, Кощей…
– Не Кощей, а Царь или Властелин!
– Я не знаю, где твоя смерть, царь-Кощей.
– А кто знает? – сверкнул глазами Кощей.
– Баба Я… ой… Василиса…
– Так, так, так, – Кощей прищурил и без того узкие глаза. – Значит, эта старая ведьма решила меня вокруг пальца обвести? Ну, ну, посмотрим, кто кого. Следуй за мной, герой.
Кузьма поднялся и поплелся во дворец следом за Кощеем. Улицы города были пустынными, словно все горожане вымерли.
– А где же люди? – удивился Кузьма.
– В темницах сидят твои люди. Кругом враги, вот я их с глаз долой и убрал. Оставил только пару верных слуг, – пробурчал Кощей, не поворачивая головы.
Во дворце было сыро и мрачно. Кощей уселся на потемневший от времени трон, надел на голову потускневшую корону и, протянув Кузьме золотую монету, сказал:
– Вот тебе один золотой, рассказывай всё про козни Бабы Яги.
– Да не нужно мне твое золото, – отмахнулся Кузьма. – И рассказывать мне нечего.
– Как это тебе золото не нужно? – Кощей даже подпрыгнул на своем троне. – Все любят деньги, власть, удовольствия, а ты что особенный?
– Да нет, я самый простой кузнец, – улыбнулся Кузьма. – Просто деньги – это не самое главное.
– А что же, по-твоему, главное?
– Главное – это делать добрые дела, помогать тем, кто попал в беду, не задумываясь о наградах и почестях, – объяснил Кузьма.
– Глупости! – затопал ногами Кощей. – Все это вздор, вздор, вздор. Не желаю слушать глупые басни. Признавайся, где смерть моя?
– Я же тебе русским языком говорю: не зна-ю. Не знаю я.
– Войди в мое положение, – заканючил Кощей. – Я триста лет её ищу, с ног сбился, сон потерял и аппетит. Будь человеком, кузнец Кузьма.
– Ваше Величество, не сердитесь, но про вашу смерть только Василиса знает.
– Опять ты за свое? Тогда я в наступление перехожу, – Кощей поднялся с трона, трижды хлопнул в ладоши и закричал: – Стража!
С грохотом распахнулась огромная дверь, и стражники ввели Марьянку, закованную в кандалы.
– Кузьма, милый, выручай, – заголосила красавица.
– Марьянка! – сердце у кузнеца чуть не разорвалось от горя. Никак не ожидал он такого поворота событий. – Как ты сюда попала? Что стряслось?
Он рванулся к девушке, но стражники выставили вперед острые пики, преградив дорогу.
– Я за тобой побежала… – разрыдалась Марьянка. – Я подумала, что нельзя тебе одному оставаться… Я помочь тебе хотела, а он… меня в кандалы… Что с моими нежными ручками будет?
– Ах, Марьянка, Марьянка, просил же я тебя, дома оставаться, а ты не послушалась. И мне не помогла и сама в беду попала.
– Знаю, знаю, милый, – застонала Марьянка. – Скажи ты этому узурпатору, где его смерть, он меня и отпустит.
– Да не знаю я, не знаю, – Кузьма крепко сжал голову руками.
– Не знаешь? – рассердилась Марьянка. – Да ты просто меня на Бабу Ягу решил променять. Её из болота бросился вытаскивать, а меня из темницы спасать не желаешь.
– Желаю, желаю, ещё как желаю, только ума не приложу, как это сделать?
– А я тебе подскажу, – загремел голос Кощея. – Отправляйся к своей возлюбленной Бабе Яге и добудь мою смерть! Даю сроку тебе три дня. Не придешь в срок, я Марьянке голову от-руб-лю.
– Что??? – закричали хором кузнец и красавица.
– Что слышали, – захохотал Кощей. – Ступай Кузьма, время теперь против тебя работать будет.
– Жди меня, милая. Я обязательно, обязательно спасу тебя! – пообещал Кузьма и помчался прочь из дворца.
Марьянка сбросила кандалы и, топнув ножкой, прикрикнула на Кощея:
– Подавай мне обещанную награду, узурпатор!
(- да ты совсем нюх потеряла! - germiones_muzh.)
– Кто, кто, кто узур-па-тор? – возмутился Кощей. – Да я у тебя за такие словечки мешок золота вычту.
– Мешок? – Марьянка поперхнулась. – Ваше Величество, я нечаянно. Это все Кузьма виноват. Я на него рассердилась за то, что он меня милой называет.
– Но ведь и ты его милым называла, – прищурился Кощей.
– Так ведь это же я специально, чтобы бдительность его усыпить, – объяснила девушка.
– Ох и хитра же ты, красота не описанная, – усмехнулся Кощей.
– Стараюсь для Вашего Величества, – Марьянка низко поклонилась.
– Пока от твоих стараний золота в моих кладовых не прибавилось. Ну да ладно, потом про деньги говорить будем. Сейчас я тебе заданьице легкое дам…
– Нет, мы так не договаривались, – рассердилась Марьянка.
– Не перечь мне, а молчи и слушай, – рявкнул Кощей. Марьянка попятилась. – Беги следом за Кузьмой и выкради у него смерть мою, а потом и о награде поговорим.
– Ваше Величество, а можно мне мешочек на дорожные расходы? – попросила красавица.
– Мешочек можно, – снисходительно проговорил Кощей.
Он достал из кармана кисет для табака, положил туда пару золотых монет и протянул Марьянке.
– Да ты надо мной смеешься, узурпатор этакий! – гневно выкрикнула она. – У тебя что, все золото в таких мешках хранится? А, может, у тебя и золота вовсе нет? Зачем нам такой царь, у которого казна пустая? Да за два золотых я даже пальцем не пошевелю. Сам за Кузьмой беги и смерть у него воруй.
– Что-о-о-о? – Кощей завыл как сирена. – Да я тебя в темнице сгною, в порошок тебя сотру, в жабу тебя превращу. Тогда будешь на болоте квакать и свой гонор пиявкам показывать.
– Ой, – спохватилась Марьянка. Она бухнулась на колени и затараторила:
– Простите, простите, беру свои слова обратно. Да я для вас всё что угодно добуду и совершенно бесплатно. Я всё сделаю так, как вы пожелаете. Как пожелаете…
– То-то же! Ступай, да смотри не болтай лишнего. Я всё вижу, всё знаю. Если что против меня задумаешь, сразу в жабу превратишься.
– Не надо в жабу, Ваше Величество, – захныкала Марьянка. – Я буду хорошей. Я вас не обману.
Марьянка умчалась быстрее ветра, а Кощей пошел в свои кладовые чахнуть над златом-серебром.

Тем временем Кузьма прибежал к дому Бабы Яги и всё-всё ей рассказал.
– Опять Кощей над нами верх одержал, – огорчилась Баба Яга. – Надо скорее твою Марьянку спасать. Нельзя её в беде оставлять. Собирайся, Кузьма, полетим смерть Кощея добывать.
– На чем же мы полетим? – поинтересовался Кузьма.
– Разве ты забыл, что я первая пиротехничка? – рассмеялась Баба Яга. – Вот мы сейчас с тобой возьмем…
– Бабуля, я больше взрываться не желаю, – Кузьма замахал руками.
– Да что ты так разволновался, касатик? Я и не собиралась тебя взрывать. Ты вот меня не дослушал и надумал ни весть что. А я сказать собиралась, что мы сейчас возьмем… – Баба Яга замолчала, хитро прищурилась, а потом радостно выпалила: – Ме-те-лоч-ку мою драгоценную и в полет отправимся. Уяснил теперь?
– Уяснил. Полетим на метелочке, а не на ракете, – Кузьма улыбнулся.
Баба Яга достала из-за печки свою заветную метелочку, стряхнула с нее вековую пыль и велела Кузьме на метелочку садиться да покрепче держаться. Понеслись они над горами, долами да синими морями прямо в царство Змея Горыныча.
Пока летели, Баба Яга объяснила Кузьме, что Горыныч от добрых и ласковых слов ручным становится, покладистым. Грубиянов же и забияк огнем испепеляет, а пепел потом по ветру развеивает. Поэтому в царстве Горыныча вежливые, внимательные и добрые люди живут.
– Я с тобою, Кузьма, к Горынычу не пойду. Мне он смерть Кощееву ни за что не отдаст, – проговорила Баба Яга, когда они прибыли в царство Змея Горыныча. – Я тебя здесь, в лесочке, дожидаться буду. Иди, только про то, что я тебе говорила, не забудь. Будь добрым и внимательным, не сердись, голос не повышай.
Отправился Кузьма в город. Накупил на базаре сладостей и к Горынычу пришел. Низко поклонился, поздоровался, привет от царя Кощея передал.
А у самого сердце от страха колотится, как у зайчишки. Уж больно страшный вид у Змея Горыныча. Три громадные головы на толстенных шеях в разные стороны глядят, огнем-пламенем пыхают, того и гляди испепелят. На каждой голове по три глаза, да по три изогнутых рога. А как поднялся Змей Горыныч, так Кузьма совсем себя малым муравьишкой почувствовал перед грозным девятилапым великаном.
– Ну, – подумал Кузьма, – вот и смерть моя пришла. Прощай, родная земля, прощай, Марьянка.
А Змей Горыныч стукнул об пол толстым хвостом и превратился в простого мужичка в лаптях да холщовой рубахе. Улыбнулся мужичок и говорит:
– За добрые слова, спасибо тебе, кузнец Кузьма. Пойдем в мою светелку беседы беседовать, да чаи гонять.
Привел мужичок Кузьму в светелку, а там уже самовар пыхтит, гостей поджидает. Уселись они за стол и так целый день у самовара провели. А к вечеру забеспокоился Кузьма.
– Прости, – говорит, – меня, хозяин добрый, но пора мне в путь дорогу собираться. Мне же невесту Марьянку из беды выручать надо.
– Хорошее дело, доброе, – похвалил Кузьму мужичок.
– Помощь мне твоя нужна, Горыныч. Отдай мне смерть Кощея, – взмолился Кузьма и даже на колени упал.
– Зачем же тебе, мил человек, смерть Кощея понадобилась? – спросил мужичок.
– Велел мне Кощей смерть его найти и через три дня принести её во дворец. Если я его приказ не выполню, то он Марьянке голову отрубит.
Топнул мужичок ногой, превратился в Змея трехголового и заревел грозным голосом:
– Вот оно что? Опять братец злобствовать начал, да людские души губить. Поклялся я, что никому смерть его не отдам, а он поклялся больше злые дела не делать. Первым поклялся, первым клятву и нарушил. Значит, мы с ним квиты. Вот тебе, кузнец Кузьма, Кощеева смерть. Беги, спасай свою невесту.
Распрощался кузнец со змеем и помчался к тому месту, где его Баба Яга дожидалась. Уселись они на метлу и полетели над горами, долами, да синими морями. Вот уже и дворец Кощея показался. Да тут что-то с метлой случилось, начала она скорость терять и из рук вырываться.
Не удержался Кузьма, свалился на землю. Лежит не дышит.
А тем временем Марьянка на пеньке сидела, слезы проливала:
– Куда этот противный кузнец пропал, не под землю же он провалился. Ищу его второй день, а найти не могу. Никто его не видел, никто о нем ничего не слышал. Ой, ей, ей…
Услышала Марьянка странный шум, голову подняла. Видит, Кузьма с неба летит. Обрадовалась, слезы вытерла: «Нашелся, голубчик!» и побежала к тому месту, куда он упал. Подкралась она к Кузьме, схватила коробочку, которая у него из-за пазухи торчала, открыла и внутрь заглянула.
– Сейчас посмотрим, какая она – смерть Кощея…
Увидев странную кость в виде рогатки, Марьянка фыркнула:
– Неужели это и есть смерть Кощея? Я-то думала, что она из чистого золота, а она кость обыкновенная. Тьфу.
Забрала Марьянка кость, а пустую коробочку обратно Кузьме за пазуху сунула.
– Это тебе от меня подарочек, милый, – засмеялась и во дворец побежала.
А Баба Яга метлу усмирила, благополучную посадку совершила и к Кузьме на помощь поспешила. Глядь, а Кузьма не дышит. Заплакала тут Баба Яга, закричала, запричитала:
– Ой, да на кого ж ты нас оставил? Ой, да зачем же ты нас покинул? Ой, да кто ж нас спасет-защитит теперича?
Услышали Леший с Кикиморой, что дочка плачет, вышли из чащи.
– Что стряслось, Василисушка?
– Да вот пропал человек по моей вине, – всхлипнула Баба Яга. – Оживить бы его надо. Помогите, добудьте живой воды.
– Зачем это мы будем человеку помогать? – строго спросил Леший. – Мы что зря триста лет старались людей изводили, чтобы теперь на них живую воду тратить? Брось убиваться, дочка, из-за простого…
– Да не простой он, папенька, не простой, – заголосила Баба Яга. – Чует мое сердце, что он и есть наш спаситель! Помните, что Кощей сказал:
Заклинание разрушит тот,
Кто не заложит душу
Ни за злато, ни за власть,
Ни за то, чтоб кушать всласть!

– Ты действительно веришь, что этот кузнец откажется от власти, денег, славы и удовольствий, чтобы нас спасти? – вытаращила глаза Кикимора. – Я лично в этом очень сильно сомневаюсь. Не первый год спасителя ждем, а триста первый! Никто за это время от соблазнов не отказался.
– А Кузьма откажется. Я верю, верю, верю, что он именно тот, кто нам нужен! – топнула Баба Яга костяной ногой.
– Ладно, Леший, доставай воду, – приказала Кикимора.
Прыснул Леший на Кузьму живой водой. Зашевелился Кузьма, застонал.
– Вставай, Кузьма, тебе во дворец надо до темноты успеть, – начала его тормошить Баба Яга.
– Не беспокойся, бабуля, успею, – улыбнулся Кузьма. – У меня хоть в голове и трезвон стоит от падения, и звездочки перед глазами блестят, но дорогу во дворец я и с закрытыми глазами отыщу.
– Желаю тебе удачи, касатик, – Баба Яга помахала ему и скупую слезу вытерла.
– Сломается твой Кузьма, не устоит против соблазнов, – закряхтел Леший.
– Не сломается, – цыкнула на него Баба Яга.

ЕЛЕНА ФЕДОРОВА «ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПЕТРУШКИ»