May 22nd, 2020

ПИРАМИДА КЕЦАЛЬКОАТЛЯ. - IV серия

СЕ-АКАТЛЬ
— Акатль, брат Акатль! — то были первые его слова из глубины сознания. — Ты снова дал мне мед и воду, брат Акатль! Где ты?
Акатль не приходил. Весь первый день дождей он звал Акатля. Тот не шел. На день дождей второй явился Татле и сказал:
— Напрасно кличешь Се Акатля, отец Кецалькоатль. Он отправился в Омейокан. Вступил в огонь по доброй воле. Взлетело в небо его сердце. Теперь дождем он к нам приходит, теперь он там, у берега Вселенной. Он за тобой пошел, и вот теперь ты снова с нами. Ушел он вместе со Змеей и нам сказал, что он твой Брат близнец.
— О Боже мой! — сказал Кецалькоатль. В этот день он слова больше не прибавил. Закрыл глаза и погрузился в долгий сон.
На третий день он Татле пригласил:
— Ты самый младший, но теперь ты самый давнишний мой друг. Меня не бросишь, не покинешь ты до той поры, пока мой путь не завершится на земле. Ты мне поможешь оставаться тем, кто я есть. Твой взор остер, меня ты видишь лучше, чем я сам. Зови народ, пусть все придут, дождя не устрашаясь и одевшись просто. Пусть люди все услышат и узнают: я беру себе второе имя.
Татле Топильцина попросил, хотя тот был печален и угрюм, скорей созвать народ на площадь, к Дому, где выздоравливал Кецалькоатль. Лил дождь, но все туда спешили в радостном волненье:
— Опять нас поведет Кецалькоатль. Его вернул нам Се Акатль.
Кецалькоатль вышел к людям в простой тунике белоснежной. Татле и Топильцин его держали под руки. Сплошной стеной вода на землю с неба низвергалась.
— Тольтеки! — Он сказал чуть слышно.
И всем припомнился его былой громоподобный голос. Люди, поблизости стоявшие, вслух повторяли все его слова, чтобы другие слышали, о чем он говорит под шум нещадного дождя.
— Запомните мое второе имя. Вы назвали меня Кецалькоатлем. Но я дважды заново родился здесь! И каждый раз все более срастаюсь с этим краем! Мне имя новое дают вода, что с неба падает, и наступление зари моей эпохи! Я зваться буду Се Акатль, Первый Стебель, как символ первой связи тесной времени с землею. Так звался мой близнец, а он и я — одно и то же. Он дважды спас меня и навсегда вошел мне в душу. Так звался тот, кто пламенем от нас ушел, вернулся ливнем. Так звался Брат близнец. Я тоже буду зваться Се Акатль, Первый Стебель, который раньше звался Змеем. Ушел он, чтобы сохранить мне жизнь, и вот я снова возродился. Я получаю имя от воды, смывающей любую грязь. Я поселяю имя новое в груди.
Отныне в ней два сердца бьются, части равные, мне Богом данные. Обоими сердцами любить я буду эту землю. Идите, люди, и запомните. Теперь я также — Се Акатль.
Ликуя, люди разошлись: опять средь них Кецалькоатль, а в сердце — Се Акатль у него, его родимый Брат близнец.
День минул и другой. Кецалькоатль обратился к Татле:
— Сын, первое, чего желаю я, когда ко мне вернутся силы, станет строительство Великой Пирамиды, которую хотел построить Се Акатль. (- это нынесуществующая знаменитая пятиярусная Пирамида Кецалькоатля в Туле, штат Идальго, Мексика. Украшенная изображениями пернатого змея, орлов и ягуаров, с храмом Утренней Звезды на вершине. – germiones_muzh.) Ему ее мы посвящаем. Она прекрасной будет и высокой. На всех ее террасах высечем изображенье Змея, окрашенного в четыре цвета; красоты камня станут достойны боли Се Акатля.
— Красивой будет Пирамида, — задумчиво промолвил Татле.
Юноша разумен был не по годам. Вот что затем сказал он:
— Кецалькоатль, ты мне — отец родной. С тех пор как полумертвым я тебя увидел на песке у моря и палкой ткнул, прошло немало лет. Ты завладел моею волей, я за тобой вослед иду пока, как ты сказал, твой путь не кончится земной. Меж тем я стал почти мужчиной, и странным кажется теперь мне этот мир. Печалит многое меня. Спросить хочу и получить ответ. Я видел, как Акатль преобразился: он уже не был в этом мире, когда я влез на Пирамиду и умолял его для твоего спасенья что то сделать. Я увидал, как, не колеблясь, он ринулся в огонь, как будто бы спешил на праздник. Жутко вспомнить: вспомню — и пробирает дрожь. Я говорил себе тогда и говорю сейчас: а нужно ль это было? Нужны ли на земле страданья и печали? Нужна ли наша боль? Та боль, которую мы сами ищем, принимаем и даже радуемся ей? К чему она? Иль что-нибудь она дает? Зачем нам глупое и жгучее страданье, которое является без спроса, как дротик меткий настигает нас на бегу, и насмерть бьет, и пожирает, и жизнь заставляет ненавидеть, родившую его. Нужно ль страданье, господин? Или оно — та плата, что с нас за все берется в мире, где мы живем? Или страдание, как дым копаля, уходит ввысь, пьянит богов? Зачем оно, мой господин, зачем? Я видел, как Акатль мучился, пылал огнем и сделался водой. Но для чего?
— Молчи, мой Татле, помолчи. Ты говоришь такое, мальчик, о чем не смею я и думать. Нет у меня ответа, нет монеты, чтобы отдать за твой вопрос. Могу лишь разделить с тобою боль, что причиняет мне мое незнанье. Да, Татле, я не знаю! Было время, когда меня о том расспрашивали старцы, но в пору ту нельзя им было не ответить. Теперь ко мне взывают молодость и смерть Акатля, и отвечает им мое неведенье: не знаю, Татле! Я — в тумане. Знаю только, что следую судьбе; не вправе изменять порядок, сложившийся по воле Бога. Знаю только, что я по доброй воле боль и страдание приемлю точно так же, как почитаю Бога. Ты не думай и не терзай себя вопросом, ибо молчание в ответ — страшнейшее и беспредельное мученье.
— Что говоришь, Кецалькоатль! Значит ли, что думать, мучиться, любить — все это страшное и беспредельное безмолвие? Но есть ведь все-таки предел? Не ты, так кто же даст ответ? Где мне искать? Чем отплатить тому, кто мне ответит?
— Акатль нашел ответ, мой Татле. Знаю. В него вошла любовь, он преисполнился желаньем дать.
— Но нет его, и нет ответа.
— Татле, ты хочешь знать, а он давать хотел, и он ушел.
— Отец Кецалькоатль! Мне плакать хочется — о всех и обо всем! Мне хочется на части разорваться и каждой частью улететь на поиски ответа, а когда его я встречу, радоваться на небе, на земле, повсюду. Но сейчас мне больно, о Кецалькоатль! За людей мне больно. И за Бога.
— Ты страдаешь, Татле. Плачь. Мы вместе будем плакать, сын!..

ХОСЕ ЛОПЕС ПОРТИЛЬО

ВИТТОРИЯ КОЛОННА (1492 - 1547. дщерь князя, жена маршала, друг Микеланджело, "сестра" св. Бенедикта)

VI. Oh che tranquillo mar, oh che chiare onde

Как тихо, ласково, ты, море, было,
Как я в челне богатом отплывала;
Груз ценный и украшенный немало,
С попутным, свежим ветром ты стремило.

И небо, что лучи отрады скрыло,
Без туч, без гроз свет чистый посылало…
Удачи бойся! мирное начало
Не всяк конец пути определило.

Фортуна, нечестивица ты злая,
Изменница, разишь неправым гневом:
Cвирепа буря, ужасы все ближе…

Дожди, ветра, блеск молний ослепляют,
И гады жадные раскрыли зевы…
Но верную звезду в пути я вижу!

из цикла НА АРЕНЕ ДЖУНГЛЕЙ: БОЙЦЫ ЗВЕРИНОГО МИРА

ЗАМБАР
почуяв врагов, южноазиатский приречный олень замбар замирает, и громко, трубно кричит. Его крик способен отпугнуть нерешительного агрессора: столько в нем отваги, энергии, дикой силы жызни. Еслиже опасность продолжает приближаться - замбар убегает.
- Крик - единственное его оружие.

вакидзаси

долго, очдолго я практически игнорировал в своем цыкле прославленное и гиперпропиаренное ниппонское оружие. Но дальше так продолжаться неможет! Итак.
Про большой самурайский меч - катану известно и так черезчур. Потому расскажу про малый меч - вакидзаси.
Вакидзаси дословно значит "втыкай в бок". Поскольку моделировали ниппонские боевые искусства самураи, то и применение вакидзаси мыслилось прежвсего в дополненье к большому мечу катане, с которым они носились в паре, за поясом. (Правда, цепляясь за куригату и иногда дополнительно пришнуровываясь при помощи поводка сагэо. Это как удобней). Оба меча носились слева, ножны на ножны но подразным углом. Самураи, сходясь вклинч, могли левой рукой обнажить вакидзаси и заколоть визави, для большого меча в этот момент неуязвимого... Но носили малый меч нетолько самураи!
Вакидзаси был дозволен к ношению как самодостаточное оружие самозащиты и купцам, и ремесленникам. Самураи, отдававшие входя в дом, катану слуге, оставались при вакидзаси всегда. Именно малый меч был постоянным защитником чести самурая. При помощи вакидзаси совершали сеппуку (точто у нас обычно называют харакири). Малый меч носили и женщины... Вобщем, вакидзаси гораздо более универсальный и востребованный меч, чем большая катана.
Он имеет клинок от 30 до 60 см длины, и конструктивно аналогичен катане. Только короче. Отделка вакидзаси как правило богаче чем у большого меча (тут причин много: и купеческие понты, и то, что вакидзаси логичный аксессуар парадной одежды): рукоять и ножны могли быть из моржовой кости с тонкой резьбой, или обтянуты очень красивой акульей либо скатовой кожею, а то и просто деревянные но с лакировкой и аболденной росписью. И с ювелирными мэнуками по обеим сторонам рукояти (на плоской ее поверхности выпуклые чеканные мэнуки ввиде свернувшегося дракона или летящей птички смотрятся суперпупер). Традиционная обмотка рукояти шелковым шнуром для вакидзаси совсем необязательна и встречается больше у самураев.
Но что мы всё об оправе? Пора посмотреть вещь в деле.
Несмотря на название, малым мечом очдаже рубили. Большинство старинных изображений схваток при помощи вакидзаси показуют именно рубку. Учитывая самурайские наработки владения этим оружием, многие удары и уколы им наносились заспину, уже "проходя мимо". Целью могли быть почки врага, затылочная ямка, подлопатку или сухожилия подколеном... Чтобы отсечь коротким клинком конечность от плеча/бедра или рассадить череп доглаз нужно иметь агрохуенную боевую руку; а чтоб успешно вести им бой в плотном окружении врагов суставы ее должны быть офигенно разработаны. Удары необходимо наносить беспрерывно с самых невозможных углов по непредсказуемым траекториям... Так что выходит - вакидзаси мог быть наступательным оружием только в руках тренированного профессионала. Дилетант мог им лишь отбиваться и наносить поверхностные порезы.
Катана и вакидзаси - это еще не всё! Третьим членом их семейки можно смело считать танто - кинжалчик абсолютно подобный им конструктивно. Но еще поменьше чем вакидзаси: клинок короче 30 сэмэ.

ЭДВАРД ПЕЙДЖ МИТЧЕЛЛ

ПЕРЕЛЕТНОЕ ДЕРЕВО

несколько часов мы ехали с побережья к центру острова. Когда мы покинули корабль, солнце на западе стояло уже низко. Ни на море, ни на земле мы не ощутили ни малейшего ветерка. Все вокруг было залито нестерпимо-ярким светом. В нескольких милях поодаль, над длинной грядой холмов, висело несколько облачков медного цвета.
– Будет ветер, – сказал Брайери.
Килуа покачал головой.
На всю растительность наложила печать продолжительная засуха. Взгляд тоскливо блуждал от хилого красновато-коричневого подлеска, такого сухого, что листья и ветви громко хрустели под копытами лошадей, до желтовато-коричневых деревьев, окаймлявших верховую тропу. Зелеными остались только кактусы с воронкообразной верхушкой, способные существовать даже в кратере действующего вулкана.
Килуа наклонился в седле и оторвал от одного из этих растений верхушку, которая раздулась от переполняющего ее сока до размеров калифорнийской груши. Сжав ее в кулаке, он обернулся к нам и окропил наши разгоряченные лица несколькими каплями живительной влаги.
Потом наш проводник начал что-то быстро говорить на своем языке, состоящем, в основном, из гласных с примесью л и р. Брайери переводил мне его слова.
Бог Лалала полюбил женщину с острова. Он явился ей в виде огня. Привычная к такой температуре, она только поежилась при его приближении. Тогда он приласкал ее в виде проливного дождя и этим покорил ее сердце. Злобный и коварный бог Какал был гораздо могущественнее, чем Лалала. Он тоже стал домогаться этой прекраснейшей женщины. Но все его приставания ни к чему не привели. В отместку он превратил ее в кактус, укорененный на самом солнцепеке. У бога Лалала не хватало силы отменить это заклятье. Тогда он стал жить с женщиной-кактусом в виде проливного дождя, не покидая ее даже в самые засушливые сезоны. Поэтому воронкообразная верхушка кактуса остается неизменным хранилищем чистой холодной воды.
Уже давно наступила тьма, когда мы добрались до русла исчезнувшего ручья. Килуа несколько миль вел нас по его высохшему дну. Мы уже почти выбились из сил, когда проводник велел нам спешиться. Привязав тяжело дышащих лошадей, он решительно повел нас в густую чащу на берегу. Преодолев сотню ярдов, мы наткнулись на ветхую хижину с тростниковой кровлей. Туземец поднял обе руки над головой и фальцетом пропел какую-то мелодию, очень похожую на йодль из швейцарского кантона Вале. Этот зов потревожил обитателя хижины. Брайери осветил его своим фонарем, и мы увидели, что это старая женщина ужасающей внешности, какая может привидеться только в кошмарном сне после чересчур сытного обеда.
– Оманана джелаал! – воскликнул Килуа.
– Приветствуем тебя, святая женщина, – перевел Брайери.
Между Килуа и святой ведьмой состоялся продолжительный разговор. Проводник говорил очень уважительно, она отвечала коротко и раздраженно. Брайери внимательно слушал их обоих. Несколько раз он непроизвольно сжимал мне руку, словно не в силах подавить тревогу. Наконец женщину то ли убедили доводы Килуа, то ли тронули его мольбы, но она указала на юго-восток, медленно произнеся несколько слов, что, видимо, удовлетворило моих спутников.
Святая женщина тоже направила нас к холмам, но на двадцать или тридцать градусов левее того курса, которым мы отправились с побережья.
– Вперед! Вперед! – крикнул Брайери. – Нам нельзя терять время!

ΙΙ
Мы ехали всю ночь. На рассвете сделали десятиминутный привал для легкого завтрака, запасенного в рюкзаках. Потом вновь оседлали коней и пустились в путь, продираясь сквозь чащу, которая становилась все гуще и гуще, в то время как солнце припекало все сильнее и сильнее.
– Может быть, теперь, наконец, – обратился я к своему молчаливому спутнику, – вы не откажетесь объяснить, зачем двое цивилизованных людей и один дружественный туземец ломятся через адские джунгли, словно это вопрос жизни или смерти.
– Да, – ответил он, – лучше, если вы будете это знать.
Брайери достал из внутреннего кармана письмо, которое, видимо, перечитывал так часто, что бумага по краям даже поистрепалась.
– Это письмо, – пояснил он, – написал профессор Квакверзух из Уппсальского университета. Я получил его в Вальпараисо.
Подозрительно оглядевшись по сторонам, словно боясь, что в этой тропической глуши нас могут подслушать древовидные папоротники или что у гигантских каладиумов есть уши, жаждущие насладиться каким-то величайшим научным секретом, Брайери стал читать мне письмо великого шведского ботаника.
«На этих островах, – писал профессор, – у вас будет редкая возможность проверить некоторые экстраординарные сведения, которые много лет назад сообщил мне миссионер-иезуит Бюто. Они касаются «перелетных деревьев», то есть кактуса Cereus fragrans, о которых писали Янсениус и другие физиологи-теоретики.
Исследователь Спор утверждает, что видел их. Но, как вам известно, по некоторым причинам к утверждениям Спора следует относиться скептически.
Однако это не касается сообщений такого ценного информатора, как покойный иезуитский миссионер. Патер Бюто был ученым ботаником, надежным наблюдателем, а также в высшей степени благочестивым и добросовестным человеком. Он никогда не видел «перелетного дерева», но за долгий период своей работы в этой части света получил из множества различных источников массу свидетельств относительно его существования и особенностей.
Разве так уж невероятно, мой дорогой Брайери, что где-то в природе существует растительный организм, который по сложности и потенциалу настолько же выше, скажем, капусты, насколько шимпанзе выше полипа? Природа многообразна. В ее цепочках мы не найдем брешей и пустот. В наших книгах, таблицах и классификациях может не хватать утерянных звеньев, но в органическом мире они наличествуют. Разве низшие формы в природе не стремятся ввысь, чтобы обрести самосознание и свободу выбора? Почему в непрерывном процессе эволюции, специализации и совершенствования конкретных функций растение не может достигнуть такого уровня, который позволит ему чувствовать, желать, действовать, – словом, когда оно будет обладать всеми особенностями настоящего животного?..»
Когда Брайери читал это, его голос дрожал от сдерживаемого энтузиазма.
«Я уверен, – продолжал профессор Квакверзух, – что если вам очень повезет и вы столкнетесь с экземпляром «перелетного дерева», описанного патером Бюто, то обнаружите, что оно обладает хорошо выраженной системой настоящих нервов и ганглий, являющейся настоящим вместилищем растительного интеллекта. Заклинаю вас действовать при вивисекции чрезвычайно аккуратно.
Согласно приметам, которые представил мне иезуит, это необычное дерево, скорее всего, относится к порядку кактусовых. Оно могло появиться только в условиях невыносимой жары и сухости. Корни у него практически рудиментарные и позволяют только слегка прикрепляться к почве. По желанию дерево может, как птица, оторваться от земли, взмыть в воздух и перелететь к новому месту обитания по собственному выбору. Я считаю, что такие перемещения возможны благодаря способности вырабатывать газообразный водород, который при необходимости наполняет специальный орган в виде воздушного шара, состоящий из чрезвычайно эластичной ткани. Таким путем дерево поднимается кверху и перелетает к новому месту обитания.
Бюто добавил, что туземцы несомненно поклоняются «перелетному дереву» как сверхъестественному существу, и таинственность, которая окружает этот культ, является самым главным препятствием для исследователя».
– Вот! – воскликнул Брайери, складывая письмо профессора Квакверзуха. – Разве ради решения этой загадки не стоит рискнуть или даже пожертвовать своей жизнью? (- нуда! А зачем своей? Может, жызнь дружественного туземца подойдет? – germiones_muzh.) Добавить к установленным фактам морфологии растений точно установленные сведения о существовании дерева, которое путешествует, дерева, которое имеет свободу выбора, дерева, которое, возможно, даже мыслит, – такой славы можно добиваться любой ценой. Незабвенный Декандоль из Женевы…
– К черту незабвенного Декандоля из Женевы! – выкрикнул в ответ я, изнывая от невыносимой жары, а главное, чувствуя, что мы ввязались в дурацкую авантюру.

ΙΙΙ
Близился к закату второй день нашего путешествия, когда Килуа, ехавший чуть впереди нас, вдруг издал короткий вскрик, спрыгнул с лошади и наклонился к земле.
Брайери мгновенно очутился рядом с ним. Я присоединился к спутникам куда менее проворно. Все мои суставы окостенели, так как научного энтузиазма для их смазки мне не хватало. Брайери встал на четвереньки, жадно вглядываясь в то, что казалось недавним повреждением почвы. Туземец лежал ничком, тычась лбом в пыль и издавая фальцетом ту же мелодию, которую мы слышали у хижины святой женщины.
– След какого зверя вы обнаружили? – резко спросил я.
– Это не звериный след, – с некоторым раздражением ответил Брайери. – Вот видите круглую вмятину в почве, где покоилось что-то очень тяжелое? А видите маленькие желобки в рыхлой земле, которые расходятся из центра, как лучи звезды? Их оставили тонкие корни, когда отрывались от почвы. Видите, в каком экстазе находится Килуа? Так вот, я утверждаю, что мы напали на след священного дерева. Оно было здесь, причем совсем недавно.
Возбужденный Брайери проинструктировал нас, и мы продолжили поиски пешими. Килуа отправился на восток, я на запад, а Брайери выбрал южное направление.
Чтобы тщательно обследовать поверхность земли, мы договорились продвигаться постепенно расширяющимися зигзагами, давая о себе знать время от времени выстрелами из пистолета. Ничего более глупого мы придумать не могли. Уже через четверть часа я заблудился в густой чаще. В следующую четверть часа я неоднократно разряжал свой револьвер в воздух, не получая никакого отклика ни с востока, ни с юга. Остаток светлого времени я провел в тщетных попытках вернуться к тому месту, где мы оставили лошадей. Потом солнце зашло и оставило меня в полном одиночестве в кромешной тьме посреди дикой местности, о размерах и характере которой я не имел ни малейшего представления.
Не стану рассказывать о своих страданиях в течение этой ночи, следующего дня, еще одной ночи и еще одного дня. Когда было темно, я брел, как слепой, в полном отчаянии, страстно желая наступления нового дня и не смея уснуть или даже остановиться из-за страха перед окружавшими меня неведомыми опасностями. Днем же я с нетерпением ждал ночи, так как солнечные лучи пробивали себе путь даже сквозь плотную крышу буйной листвы и буквально сводили меня с ума. Запас еды у меня в рюкзаке закончился. Моя фляга осталась в седельной сумке, и я наверняка умер бы от жажды, если бы мне дважды не попадались воронкообразные кактусы. Но больше всего в этом ужасном предприятии меня терзали не голод, не жажда и даже не солнечные лучи. Меня мучила мысль, что я жертвую жизнью ради иллюзий сумасшедшего ботаника, мечтающего о невозможном.
О невозможном?..
На второй день ближе к вечеру после бесцельных блужданий по джунглям я окончательно выбился из сил и упал на землю. Отчаяние и безразличие сменились страстным желанием конца. С непередаваемым облегчением я закрыл глаза. Жаркое солнце милосердно помогло мне потерять сознание.
Что было потом? Действительно ли, пока я находился в обмороке, ко мне приблизилась прекрасная, добросердечная женщина, которая положила мою голову себе на колени и нежно обняла меня? Действительно ли она прижалась лицом к моему лицу и шепотом стала меня подбадривать? Или это всего лишь привиделось мне, когда я на мгновение пришел в себя? Я вцепился в ее теплые, ласковые руки и снова потерял сознание.
Не улыбайтесь и не переглядывайтесь, джентльмены. В этой дикой глуши, находясь в беспомощном состоянии, я встретился с жалостью, пониманием и сочувствием. Когда я в следующий раз пришел в сознание, то увидел Что-то склонившееся надо мной. Что-то величественное, хотя и не прекрасное, что-то человечное, хотя и не человеческое, что-то милое, хотя и не женщину. Руки, которые меня держали и пытались поднять, были влажными, и в них пульсировала жизнь. Я чувствовал легкий сладковатый запах, похожий на аромат надушенных женских волос. Прикосновение было ласковым, я ощущал себя в чьих-то объятиях.
Смогу ли я описать форму этого существа? С той точностью, какая удовлетворила бы Квакверзуха и Брайери, нет. Я видел, что формы у него массивные. Его ветви, которые подняли меня с земли и потом держали нежно и осторожно, были подвижными и располагались симметрично. Над головой у меня, обрамленная венком странной листвы, ослепительно сверкала сфера багрового цвета. Багровый шар расширялся, пока я наблюдал за ним, но у меня уже не хватало сил даже для того, чтобы просто смотреть.
Пожалуйста, не забывайте, что из-за физического истощения и душевных мук я пришел в такое состояние, когда терял сознание и приходил в себя так же легко и часто, как больной в лихорадке, который балансирует ночью между забытьем и бодрствованием. В таком состоянии крайней слабости мне казалось вполне естественным, что меня ласкает и обо мне заботится кактус. Я даже не пытался найти объяснение такой удаче или проанализировать происходящее. Я просто принял это как должное, словно ребенок, который без раздумья принимает помощь от незнакомца. Я думал только о том, что нашел неизвестного друга, преисполненного женским милосердием и неизмеримым добросердечием.
Когда наступила ночь, мне показалось, что багровый шар над головой невероятно раздулся, заслонив почти все небо. Действительно ли меня ласково покачивали все еще державшие меня гибкие руки? Действительно ли мы вместе поднялись в воздух и поплыли прочь? Не знаю, да и не хочу знать. То мне казалось, что я нахожусь в своей койке на борту корабля, где меня укачивают морские волны. То мне чудилось, что меня несет по воздуху какая-то огромная птица. То я стремительно летел сквозь тьму усилием собственной воли. Все мои видения сопровождались чувством непрерывного передвижения. Когда я приходил в себя, то впервые с того момента, как мы здесь высадились на берег, ощущал поток прохладного воздуха, бьющего мне в лицо. Да, джентльмены, я был почти счастлив. Меня уже не заботила собственная судьба. Меня теперь оберегало существо, обладающее невероятной мощью…
– Принеси бренди, Килуа!
Было светло. Я лежал на земле, и Брайери держал меня за плечи. У него был такой ошарашенный вид, который мне не забыть никогда.
– О Господи! – воскликнул он. – Как вы сюда попали? Мы перестали искать вас два дня назад.
Бренди помог мне окончательно опомниться. Я поднялся на ноги и осмотрелся. Причина изумления Брайери сразу стала очевидна. Мы уже находились не в глуши, а на берегу, у знакомой бухты, и наш корабль стоял на якоре в полумиле от берега. Там уже спускали шлюпку, чтобы забрать нас.
На южной стороне горизонта я увидел яркую красную точку чуть крупнее утренней звезды: перелетное дерево возвращалось в свои джунгли. Я его видел, Брайери его видел, туземец Килуа тоже его видел. Мы следили за ним, пока оно не исчезло. Мы следили за ним, испытывая разные эмоции: Килуа – суеверное благоговение, Брайери – научный интерес и огромную досаду, я же – изумление и сердечную благодарность.
Я обеими руками потер лоб. Нет, это не было сном. Дерево, забота, объятие, багровый шар, ночное путешествие по воздуху не были бредом или психозом. Назовите его деревом или растением-животным – оно есть! Пусть ученые мужи спорят о возможности его существования в природе. Я твердо знаю: оно нашло меня умирающим и перенесло более чем на сотню миль прямо к моему кораблю. По воле Провидения, джентльмены, этот наделенный чувствами и разумом растительный организм спас мне жизнь!..

С этими словами полковник встал и покинул клуб. Он был очень взволнован. Почти сразу же здесь появился Брайери, как всегда, полный энергии. Он взял неразрезанный экземпляр «Путешествий лорда Брэгмача в страну керкеллонов» и устроился в удобном кресле возле камина.
Младший Треддис робко приблизился к опытному путешественнику.
– Простите, мистер Брайери, – сказал он, – можно задать вам вопрос о перелетном дереве? Есть какие-то основания полагать, что по своей половой принадлежности это…
– Вот как! – недовольно прервал его Брайери. – Полковник уже успел осчастливить вас своим удивительным рассказом? И снова определил мне почетное место участника этого приключения? Да? И как на этот раз? Поймали мы свою добычу?
– Нет, – пояснил младший Треддис. – Вы только видели дерево на горизонте в виде багровой точки.
– Надо же – снова промашка! – заметил Брайери, спокойно принимаясь разрезать страницы своей книги.