April 29th, 2020

ВЕНТУРА ГАРСИЯ КАЛЬДЕРОН (1886 - 1959. что странно: ниразу неиндеец, сын президента Перу...)

ЛУННАЯ БОГИНЯ

Инес де Сантиван, очаровательная жена владельца самой большой гациенды в Кильятамбо, торопливо крикнула мужу:
— Идем со мной, Мигуэль, идем со мной! Чудная… удивительная статуя!
В сопровождении своих пеонов (- батраков. – germiones_muzh.) пошел за нею Мигуэль по длинным подземным ходам. Тусклый свет фонарей падал то тут, то там на стены, покрытые плесенью годов. В первый раз были они в этом, принадлежавшем к их владениям, старом укреплении индейцев, которое, бог знает почему, пощадили время и люди. В отдаленной части подземелья, к сложенным без цемента, как во времена инков, плитам стены была прислонена наполовину упавшая массивная серебряная статуя.
Индейцы — пеоны испуганно остановились и отказались итти дальше, когда взъерошенная сова с криком вынырнула из мрака. И к археологической драгоценности приблизились только Мигуэль Сантиван, его жена и метис управляющий.
Размерами не больше молодой индианки, улыбалась во мраке и одиночестве, растянув рот от одного безформенного уха до другого «Священная Мать Луны (Мама Килья. – germiones_muzh.): охранительница древнего царства инков, супруга солнечного бога (Инти. – germiones_muzh.), множащая сладостные вечера и переполняющая бодростью сердца сторожевых собак».
— Взгляни-ка на ее глаза, Мигуэль! — сказала мужу восхищенная Инес.
Это были два вставленные в серебро глазных отверстий редкие по красоте прозрачные зеленые изумруды. В какой отдаленной эпохе пытались поклонники лунной богини создать этот символ тихой благости и нежной грезы из девственного металла их гор и камня, который они называют «даром Уминьи» (- да. Есть легенда о дочери касика, я нашел. Уже Эквадор, но это тоже земля инков. - germiones_muzh.)?
Индейцы без сомнения знали это по устному преданию, но они стояли молча, держа в руках свои широкополые шляпы и отворачивая глаза, потому что не хорошо смотреть в лицо божеству. Наконец, старший из них приблизился к хозяину и заговорил покорным, умильным голосом, как нужно говорить в серьезные моменты, чтобы поработить волю белолицего:
— Таита (- почтительное обращение, буквально «отец». – germiones_muzh.), Мать Луна здесь оставаться. Всегда, всегда!
По его торжественному и многозначительному тону Мигуэль Сантиван заключил, что с тех времен, как одетые в железо испанцы покорили обезоруженный народ, никто не делал попыток извлечь лунную богиню из ее подземелья.
Да, и сегодня тоже не следовало нарушать покоя этого божества былых дней!
Но для феодала из наших гор, который верит только в силу своего револьвера и в догматы святой церкви, трудно считаться с суевериями этих дикарей, которые, злоупотребляя доверчивостью миссионеров, все еще приносят Солнцу и Луне жертвы и молитвы, как делали это и тысячу лет тому назад. И владелец Кильятамбо резким голосом приказал своим людям немедля взять чудесную находку и перенести ее в барский дом.
Чтобы дать такое приказание, белый человек должен очень плохо знать горы Перу и быть очень молодым. Индейцы не выказывали послушания. И только когда кнут повторил на их спинах приказание, ре шились они дать объяснение, что ламы не выдержат такой тяжести и что узкая извилистая тропинка, высеченная в скале и спускающаяся от крепости в долину, не шире, чем плечи среднего человека.
Долго совещался дон Мигуэль со своей женой у выхода из подземелья, пока управляющий не нашел разрешения вопроса: носилки, на которых понесут статую точно так, как носят во время процессий святую деву (- статую Богоматери. – germiones_muzh.). Он распорядится, чтобы сегодня же вечером сделали из стволов хлебного дерева эти носилки! Он мог одновременно попросить и священника выйти с крестом со святой водой. Лучше всего было бы устроить торжественную процессию с девой Марией и всем ритуалом больших праздников.
Он сделал последнее предложение очень серьезно, под влиянием того страха, который в моей стране так часто испытывают перед изображениями божества. Еще со времен конквистадоров проповедуют миссионеры, что эти статуи сверженных богов являются орудиями дьявола.
Даже сами индейцы приняли этот план с мрачной радостью. Их примитивный мозг уже целые столетия смешивал Мадонну с Матерью Луной и никто не мог бы сказать, которое из этих изображений женщин возьмет перевес в их боязливой детской вере. Кроме того, процессия означала для них три дня бездельничанья, танцев и восхитительного опьянения празднеств.
На следующее утро принесли на верх носилки и одновременно вынесли из церкви к подножью горы деву Марию. Чтобы обратить в бегство силы ада, все тело серебряной статуи было облито святой водой, и так как статуя была раздета, то богобоязненная индианка сшила ей из старого пончо красную юбочку. Но три дня превратились в пять, и никогда даже при самых знаменитых похоронах не танцевала и не пила так много вся долина. Индейцы, казалось, не думали больше про священное изображение своей лунной богини. И все же, — они это знали, — она была покровительницей долин и всей перуанской земли, стирала страшные пятна злой болезни, заставляла пышную шерсть расти на спинах лам, стояла у ложа родильниц и усмиряла ледяной, бурный ветер, когда он хотел потушить звезды своими гигантскими совиными крыльями.
Не истекло и недели, как пришлось принести в больницу при поместье десять индейцев, носильщиков серебряной статуи. Странная болезнь!
Блажь туземцев. Они проводили часы за часами в меланхолических мечтаниях, неподвижные, улыбающиеся, точно принявшие чамико, волшебный напиток. Для их хозяина не было сомнений в том, что болезнь его индейцев притворна и что лучше всего ее изгнать плетью. Но все же он из осторожности предписывал им дозы хинина, которых было бы достаточно, чтобы победить любую лихорадку. Но индейцы продолжали, несмотря на это, дрожать всем телом и скоро позвали священника, так как, повидимому, приближался конец.
Вечером пришла закутанная в сиреневый пончо древняя старуха-индианка, когда-то служившая у умершей матери дона Мигуэля, и попросила, чтобы ее допустили поговорить с сеньорой Инес.
— Гуай! Маленькая, белая голубка! Ты приказывать, они уносить. Тогда все здорово, — всхлипывала она на ломаном испанском языке.
Она уставилась неподвижным взглядом на молодую госпожу, потом опустилась на колени, чтобы поцеловать рубец ее платья.
— Убирайся вон, надоедливое существо! — раздался в это время рассерженный голос дона Мигуэля, услыхавшего ее причитания. — Инес, я ведь очень просил тебя держаться подальше и не принимать этих людей.
Несколько секунд спустя, он слегка побледнел и спросил, удивленно раскрыв глаза:
— Кто же порвал тебе платье? Нет сомнения, что это какое-нибудь колдовство старухи.

Около полуночи, когда самый мирный месяц стоял над старой крепостью, тишину ночи прорезал нечеловеческий крик. В то же время раздался голос, в котором звучал ужас:
— Сейчас же привести доктора! Галопом!
Мигуэль Сантиван нашел жену, лежащей в кровати без чувств. Она была усыплена каким-то сильным наркотическим средством и лежала в свете полной луны, свободно лившемся в широко раскрытые окна. В руках она держала два чудесных изумруда. Когда ее, наконец, удалось привести в чувство, оказалось, что ее ее глазницы пусты.
Стала ли она жертвой недоброй, вредоносной ночной росы? (- нифигасебе кислотные осадки... - germiones_muzh.)
Странно только, что в ту же ночь исчезла серебряная статуя! Втихомолку шептали, что индейцы, издеваясь над жадностью белолицых, оставили им оба великолепных смарагда их лунной богини, — ей же, скрытой в новой пещере в Андах, вставили два живых глаза.

О.ГЕНРИ

ВЕСНА ПОРЦИОННО

был месяц март.
Никогда-никогда, если вздумаете писать рассказ, не начинайте его таким образом. Худшего начала не придумаешь. Плоско, сухо, ни на йоту воображения. Ровным счетом ничего. Но в данном случае оно допустимо. Ибо следующий абзац, которым, собственно, и надлежало бы предварить повествование, настолько экстравагантен и нелеп, что его нельзя так вот сразу бросить в лицо читателю.
Сара плакала над прейскурантом ресторана.
Вы только представьте себе — юная жительница Нью-Йорка проливает слезы над ресторанным меню!
В объяснение такой сцены вы располагаете возможностью строить любые догадки: омаров уже нет, кончились; она дала зарок весь пост не есть мороженого; заказала сырой лук; или же только что вернулась с утренника в театре Хэккета. А затем, поскольку все эти версии не соответствуют истине, разрешите мне продолжить рассказ.
Джентльмен, заявивший, что земной шар — устрица, которую он вскроет мечом (- это Пистоль в "Виндзорских насмешницах" Шекспира. - germiones_muzh.), пользуется большей славой, чем того заслуживает. Вскрыть устрицу мечом не такая уж хитрость. А приходилось ли вам видеть, чтобы кто-нибудь пытался вскрыть это сухопутное двустворчатое (- сухопутное? Надо нетолько Шекспира читать. - germiones_muzh.) с помощью пишущей машинки? Хватило бы у вас терпения ждать, пока их таким способом вскроют дюжину?
Действуя этим неудобным орудием, Саре кое-как удавалось приоткрывать тугие створки неподатливой устрицы, чтобы добраться до ее холодного, вязкого содержимого. Стенографию Сара знала не лучше тех, кто изучал эту науку на Коммерческих курсах и только что выпущен упомянутым учебным заведением в широкий мир. И потому, не обладая этим умением, она не могла войти в яркое созвездие талантов в высокой учрежденческой сфере. Ей оставалось взять свободную профессию машинистки-одиночки и рыскать в поисках случайной работы по переписке.
Самым блестящим, самым великим ее триумфом оказался устный контракт с Шуленбергом, владельцем ресторана «Домашний стол». Ресторан находился бок о бок со старым неоштукатуренным кирпичным домом, где Сара снимала отгороженный конец коридора, именуемый «комнатой на одного». Как-то раз после трапезы за табльдотом у Шуленберга (сорок центов за обед из пяти блюд) Сара унесла с собой меню. Оно было написано совершенно неразборчивым почерком — то ли по-немецки, то ли по-английски, и строчки располагались так, что, если не проявить должного внимания, вы рисковали начать обед с зубочистки и рисового пудинга, а закончить его супом и названием дня недели.
На следующий день Сара показала Шуленбергу аккуратный листок, на котором было безупречно отпечатано меню, где яства соблазнительно выстроились под надлежащими заголовками, начиная от hors d'oeuvre (- закусок, по-французски. - germiones_muzh.) и до «за сохранность пальто и зонтов ресторан не отвечает».
Шуленберг был приобщен к цивилизации в мгновение ока. Прежде чем Сара покинула ресторан, его владелец с полной готовностью заключил с ней соглашение. Она обязывалась поставлять отпечатанные на машинке меню для двадцати одного столика — к обеду каждый день новые, для первого и второго завтрака — всякий раз, как блюда менялись или же листки утрачивали свою первоначальную свежесть.
Шуленберг, со своей стороны, должен был посылать ей с официантом — по возможности любезным — еду трижды per diem и заранее вручать ей карандашный черновик того, что судьба припасла клиентам Шуленберга назавтра.
Обе стороны оказались полностью удовлетворены соглашением. Посетители ресторана «Домашний стол» знали теперь названия подаваемых блюд, если даже порой становились в тупик, пытаясь разобраться в их субстанции. А Сара в течение всей холодной, унылой зимы была обеспечена питанием, что для нее было самое главное.
Однажды календарь солгал, он заявил, что наступила весна. Но весна наступает тогда, когда она действительно наступает. А в переулках еще лежали смерзшиеся и сверкающие, как алмаз, январские снега. Шарманки продолжали наигрывать «Веселое летнее времечко» с декабрьским пылом и экспрессией. Многие предусмотрительные люди получили месячную рассрочку на покупку пасхальных обновок. В доходных домах отключили отопление. А когда все это происходит, каждому ясно, что город еще в цепких когтях зимы.
Как-то под вечер Сара сидела дрожа в своей элегантной «комнате на одного» («паровое отопление; безупречная чистота; все удобства; убедитесь лично»). У Сары не было никакой работы, кроме шуленберговских меню. Она сидела в своей скрипучей плетеной качалке и глядела в окно. Календарь на стене кричал ей не переставая: «Сара, пришла весна! Говорю тебе: уже весна, весна! Ты только взгляни на меня, на мои милые, весенние числа! Между прочим, ты и сама очень мила, и в тебе тоже есть что-то весеннее. Что же ты глядишь в окно так печально?»
Окно выходило во двор, и прямо перед ним высилась глухая кирпичная стена картонажной фабрики. Но для Сары стена была прозрачна, как хрусталь, и сквозь него она видела деревенский проулок, заросший травкой, затененный вишневыми деревьями и вязами, обсаженный кустами малины и китайской розы.
Подлинные вестники Весны трудно уловимы глазом или ухом. Для одних это расцветший крокус, или усыпанное желтыми цветочками деревце кизила, этого лесного красавца, или же первые ноты певчей птахи. А другим требуется такой грубый намек, как прощание с устрицами и гречневой кашей (- постное меню перед Пасхой, наверно. - germiones_muzh.), чтобы их тусклые души осознали приближение Леди в Зеленом Наряде. Но до истинного избранника, детища матери-природы, ее нежные послания доходят мгновенно, заверяя его, что он не станет ее пасынком, если только сам того не пожелает.
Прошлым летом Сара жила в деревне и полюбила фермера.
(Запомните: будете писать рассказ, никогда не тяните его вот так вспять. Это гасит интерес читателя. Рассказ должен двигаться вперед, вперед!)
Сара пробыла на ферме «Солнечный ручей» две недели. И за это время полюбила Уолтера, сына старого фермера Франклина. В фермеров влюблялись, женили их на себе и отпускали обратно на родные пастбища и за более краткий срок. Но юный Уолтер Франклин был земледельцем современного образца. У него был телефон в коровнике, и он мог с точностью определить, как повлияет урожай пшеницы в Канаде в будущем году на картофель, посаженный неведомо когда.
В этом тенистом, заросшем малиной проулке Уолтер ухаживал за ней и покорил ее сердце. И они сели рядышком, вместе сплели венок из одуванчиков и увенчали им голову Сары.
Уолтер безмерно восхищался эффектным сочетанием желтых цветов с ее темными косами. Она так и вернулась на ферму в этом золотом венце, вертя в руках свою соломенную шляпу.
Они уговорились пожениться весной — в самом начале весны, уточнил Уолтер. И Сара вернулась в город выбивать дробь на своей машинке.
Стук в дверь развеял видения того счастливого дня. Официант принес испещренный угловатыми знаками Шуленберга черновой карандашный набросок завтрашнего меню.
Сара села за машинку и вставила в валик чистый листок. Она работала проворно. Обычно за полтора часа все листки до одного бывали готовы.
Сегодня изменений в прейскуранте оказалось больше обычного. Супы легче; свинина из холодных мясных блюд изъята, фигурирует лишь среди жарких (с гарниром из русской репы). Весь список яств был овеян свежим весенним дыханием. Барашек, только что резвившийся на зазеленевших холмах, подвергся эксперименту под соусом из молодой зелени, как бы послужившим памятником его резвым прыжкам. Пение устрицы если и не вовсе умолкло, звучало diminuendo con amore (- любовно затихая по-итальянски. - germiones_muzh.). Сковорода, уже ненужная, удалилась на покой, уступив место рашперу. Список паштетов удлинился; сдобные пудинги исчезли; сосиски в своих тестяных одеяльцах и гречневая каша замирали в приятной летаргии. А среди сладких блюд сироп из кленового сахара был, можно сказать, обречен.
Пальцы Сары плясали, как мошкара над летним ручьем. Она отстукивала строку за строкой, зорко следя, чтобы каждое слово получало место, соответствующее его длине и содержанию.
Как раз перед десертом шел список овощных блюд. Морковь, зеленый горошек, гренки со спаржей, извечные помидоры, кукуруза, бобы, капуста и…
Сара плакала над прейскурантом ресторана. Слезы, скопившиеся в глубинах отчаяния, заполнили ей сердце и устремились к глазам. Голова ее опустилась на машинку, и каретка задребезжала сухим аккомпанементом к ее влажным рыданиям.
Дело в том, что вот уже две недели, как от Уолтера не было писем, а в меню после капусты упоминались одуванчики — одуванчики с каким-то там соком… Одуванчики с их золотыми цветами, которыми Уолтер короновал свою королеву сердца и невесту, — одуванчики, вестники весны и горестный венец ее горестей — напоминание о счастливейших днях!
Не думаю, сударыня, что вы бы улыбались, если бы вас подвергли такому испытанию — если бы те чайные розы, которые ваш Перси преподнес вам в тот вечер, когда вы подарили ему свое сердце, полили бы французским соусом и поставили перед вами за табльдотом у Шуленберга. Если бы Джульетта увидела, что знакам ее любви нанесено подобное оскорбление, она бы еще раньше обратилась к доброму аптекарю за травами, дарующими вечный покой. (-если быть точным, афтар, Джульетта согласилась только на сонное зелье. Это Ромео перегнул. - germiones_muzh.)
Но какая она кудесница, эта Весна! Ей нужно было послать весть о себе в огромный, холодный, одетый в камень и металл город, и она сумела найти посланца — маленького, скромного обитателя полей в простеньком зеленом плаще. Да, он истинный слуга судьбы, этот одуванчик! В пору своего цветения помогает влюбленным, вплетаясь в венок для девы с каштановыми волосами; юный и упругий, еще не расцветший, попадает на кухню и таким образом вручает адресату послание от своей всемогущей госпожи.
Понемногу Сара справилась со слезами: надо было печатать меню. Все еще озаренная слабым золотистым блеском одуванчиковой мечты, она рассеянно нажимала на клавиши, а мысли ее и чувства продолжали бродить в зеленом проулке близ фермы «Солнечный ручей». Но вскоре она поспешила вернуться к каменным колодцам Манхэттена, и машинка начала тарахтеть и подпрыгивать, как грузовик штрейкбрехера.
В шесть часов официант принес ей обед и унес отпечатанные меню. За обедом Сара со вздохом отставила в сторону салат из одуванчиков. Как яркие цветы превратились в недостойную снедь, в унылую, темноватую массу, так завяли и погибли мечты Сары. Допустим, что любовь, как сказал Шекспир, питается сама собой. (- ты уже даж меня запарил своим Шекспиром!! Нетли чего-нибудь другого в меню??? - germiones_muzh.) Но Сара не могла принудить себя съесть одуванчики, украсившие, как драгоценности, ее первый праздник истинной сердечной любви.
В половине восьмого пара в соседней комнате затеяла ссору. Жилец в комнате этажом выше пытался извлечь ля из своей флейты. Газ в рожке еще поубавился. Во дворе стали разгружать один за другим три угольных фургона — единственная звуковая симфония, которой может позавидовать граммофон. Кошки на заборе медленно отступили к Мукдену (- ещёодна отсылка к нам: шла русско-японская война. - germiones_muzh.).
Все это служило Саре сигналом, что пора приняться за чтение. Она взяла «Монастырь и очаг» — книгу, побившую в этом месяце рекорд по отсутствию спроса (- потомучто старая, прошлый век. - germiones_muzh.), — поставила ноги на сундучок и пустилась в странствие вместе с Жераром.
У входной двери раздался звонок. Хозяйка пошла открывать. Сара оставила Жерара и Дени загнанными медведем на дерево и прислушалась. Да-да, вы сделали бы то же самое. И она услышала громкий голос внизу лестницы. Сара вскочила, книга упала на пол — первый раунд Жерара с медведем явно закончился в пользу последнего.
Вы угадали. Она успела добежать до площадки как раз в ту минуту, когда молодой фермер, вихрем взлетев по ступеням, сжал и убрал ее в житницу всю без остатка, не потеряв ни единого драгоценного колоска.
— Почему ты не писал, ну почему? — воскликнула Сара.
— Нью-Йорк — городок довольно вместительный, — ответил Уолтер Франклин. — Я приехал неделю тому назад, пошел по твоему старому адресу. Сказали, что ты выехала в прошлый четверг. Ну, думаю, хорошо еще, что хоть не в пятницу — не сулит неудачи. Но все же целую неделю за тобой охотился, и полицию пришлось брать в подмогу.
— Но я же тебе все написала! — сказала Сара с горячностью.
— Да, но письма-то я не успел получить.
— Как же ты все-таки меня разыскал?
Уолтер улыбнулся весенней улыбкой.
— Зашел сегодня поесть тут рядом, в ресторан «Домашний стол», — сказал он. — Пусть думают, что хотят, но в это время года мне еда не еда без свежей зелени. Я проглядел их меню, так славно отпечатанное на машинке, поискал чего-нибудь подходящего. Когда я увидел то, что напечатано после «Капуста красная», я опрокинул стул и стал во все горло звать хозяина. Он сказал мне, где ты живешь.
— Да, помню, — проговорила Сара с радостным вздохом. — За капустой шли одуванчики, одуванчики с лимонным соком.
— Это кривое заглавное «М» у твоей машинки я где хочешь узнаю, — сказал Уолтер.
— Но в слове «одуванчики» нет заглавного «М»! — воскликнула Сара недоумевающе.
Молодой человек извлек из кармана листок и указал на одну из напечатанных на нем строчек.
Сара сразу же узнала тот первый экземпляр меню, который печатала днем. В правом верхнем углу его заметно было слабое расплывшееся пятнышко от оброненной слезы. Но на том месте, где следовало бы прочесть название блюда из полевого цветка, неотступное воспоминание о золотистом венке заставило ее пальцы отстукать странные буквы.
Между «Капустой красной» и «Зеленым фаршированным перцем» стояло:
МИЛЫЙ УОЛТЕР С ЛИМОННЫМ СОКОМ.

"гусарская" (польская) сабля

давненько нерассказывал явам про кровавое железо. О чёмбы на этот раз?
Думал сперва взять уж совсем зверский пример. Хуже гильотины; бывает и такое оружье. Но - весна... Давайте о знаменитой польской сабле (это романтишно).
Первоначально, отставая от вполне европейской рыцарской манеры боя, поляки рубили очень даже просто ордынскими саблями. "Ордынками". Благо, "свои" татары у них появились рано - переселились еще в средние века. Ордынка - прекрасное оружие: самое полифункциональное. Лёгкое (относительно), конструктивно простое, со слабым изгибом полосы... Но! Во-первых, требовалась модель потяжелее: в полную силу входили кирасы. Во-вторых, военное дело двигалось какраз не в сторону универсализма - а к специализации. Поэтому даж в Азии появились специализированные сабли: туркам подходила конструкция годная для пешего бою (они славились не конницей!) Получили килич. Иранцы пешком нелюбили - им быстрый для одного удара в конной сече шамшир. И полякам потребовалась собственная сабля. Хотя за основу они взяли венгерскую...
- Ее называют гусарской. Но первоначально звали просто "чёрной" - за простоту оформления и регулярное непраздничновоенное примененье. Нужна стала защита кисти в общей рубке - от простого крыжа=крестовины протянули под прямым углом гарду вниз... Пока незамыкая на навершии. (Прообразом такой защиты наверняка была цепочка, известная вам по фильму "Огнем и мЕчем" Гофмана - у Богуна такая. Носили ее, надосказать, и казаки; и себохорватские "ускоки", и много ещё кто). Потом замкнули, что дало жосткий хват и еще пару фехтовальных фокусов. Появилась прикрышка и кольцо для большого пальца ("палюх") на эфесе, помогавшее подруливать клинок при быстрой смене траекторий удара и усиливать его. - А раньше-то для того просто клали палец на крыж, что делало перст таким уязвимым! Вначале оружье было вполне увесистое и "елманистое". Постепенно, когда военные "разделись" и стали уязвимее, сабля облегчалась и "худела"... Хорошо она годилась и в рубке, и для укола (а вот шамшир и килич колоть - неочень). Подходила теперь и для шляхетского поединка, хотя невоенные паны долго еще предпочитали старинные карабелы. Обзавелась собственной терминологией: острие - "штик", сильная (для защит) первая треть от эфеса - "застава"; застолбила свой "крестовый" стиль фехтованья. Обросла легендами, стала национальным символом даже. (При этом паны Речи Посполитой щитали себя другой крови, нежели "хлопы" - не славяне вгенезисе, а сарматы. Какоеж тут единство? Ну даладно).
Вот такою она попала вместе с новыми, тож облегченными от доспехов гусарами в Европу. И в Россию. "Сабля, водка, конь гусарский..." - уже Денису Давыдову. Извиняйте, паны.
Да! Подвешивали гусарскую саблю низко. Что давало шыкарный эффект бряка ножнами по полу и по шпорам. Атакже возможность длинного удара снизувверх по диагонали от бедра, который какпонимаю, звался у поляков "сенаторским". Видимо, сенаторы - люди важные, занятые - убивали таким ударом сразу, только обнажив саблю. Не теряя времени:)

из цикла ГЕРБЫ

ЗМЕЙ С ИЗУМРУДОМ КРАНАХОВ
крайний представленный мной здесь герб - лазурь и серебро Буондельмонти. Это флорентийская знать... Теперь покажу заработанный кистью герб - живописца Кранаха Старшего.
Дворянство рода Кранахов начинается с него - бедного выходца из одноименного города в Верхней Франконии. В 1505 гдето году является Лукас ко двору Саксонского курфюрста Фридриха Мудрого, и уж через три года пожалован во дворянское достоинство. Стоял со своим курфюрстом за протестантизм, был другом Мартина Лютера; стал богатейшим мастером в столичном Виттенберге, неоднократно избирался в бургомистры. Передал своё дело детям... (А картинки с голыми дамами рисовал скоромные!)
Герб Кранахов: во златом щите чёрный змий держит в пасти перстень с изюмрюдом.

ВСЕ ПО МЕСТАМ! (парусный фрегат его королевского величества флота. 1808, Тихий). - XIX серия

разбудило Хорнблауэра солнце — оно встало над горизонтом и засияло ему прямо в глаза. Он заерзал, заморгал и сперва попытался, как ребенок, закрыть глаза рукой, чтобы снова уснуть. Он не знал, где он, и не хотел знать. Потом он начал припоминать события вчерашнего дня, бросил старания уснуть и вместо этого постарался проснуться. Как ни странно, сперва он вспомнил подробности сражения, но не мог вспомнить, что "Нативидад" затонул. Когда эта картина вспыхнула в его памяти, он проснулся окончательно.
Он встал и мучительно потянулся — все тело ныло от вчерашней усталости. Буш стоял подле штурвала. Его серое, заострившееся лицо казалось в ярком свете неестественно старым. Хорнблауэр кивнул ему, Буш козырнул в ответ.
Голова его под треуголкой была обмотана грязной белой тряпицей. Хорнблауэр заговорил было с ним, но все его внимание захватило судно. Дул хороший бриз — ночью он наверно, поменял направление, поскольку "Лидия" шла теперь в самый крутой бейдевинд.
Были подняты все обычные паруса. Бывалый глаз Хорнблауэра приметил многочисленные сплесни как на бегучем так и на стоячем такелаже. Временная бизань-мачта стояла вроде надежно, но в каждом из ее парусов было по меньшей мере по дыре — на иных и все десять. От этого корабль походил на оборванного бродягу. Сегодня первым делом надо будет заменить паруса — такелаж пока обождет.
Лишь потом, разобравшись с погодой, курсом и состоянием парусов, Хорнблауэр опытным взглядом окинул палубу. Со стороны бака доносился монотонный перестук помп. Вода из них текла чистая, белая — явный признак, что она поступает так же быстро, как ее откачивают. На подветренном переходном мостике длинным-предлинным рядом лежали убитые, каждый завернут в свою койку. Хорнблауэр. вздрогнул, когда увидел, как длинен этот ряд. Собравшись с силами, он пересчитал трупы. Их было двадцать четыре — и четырнадцать похоронили вчера. Кто-то из этих мертвецов вчера мог быть — да и наверняка был — тяжелораненым, но если мертвецов тридцать восемь, значит раненых внизу не меньше семидесяти. Всего получалось больше трети команды. Он думал, кто они, чьи изуродованные лица скрываются под парусиной.
Мертвых на палубе было больше, чем живых. Буш, похоже, отослал вниз почти всю команду, десяток матросов управлялся с парусами и штурвалом. Очень разумно; за вчерашние сутки все наверняка вымотались до предела, а ведь пока не найдут и не заделают пробоины, каждому седьмому придется стоять у помп. Матросы спали вповалку на главной палубе под переходными мостиками. Немногие нашли в себе силы натянуть койки (им еще повезло, что их койки уцелели); остальные лежали, где упали, головами друг на друге или на менее удобных предметах, вроде рымболтов или задних пушечных осей.
По-прежнему виднелись многочисленные свидетельства вчерашнего боя, кроме зашитых в койки трупов и плохо смытых темных пятен на белых досках. По палубе в разных направлениях шли борозды и выбоины, там и сям торчали острые щепки. В бортах были дыры, кое-как завешенные парусиной, косяки портов были черны от пороха; из одного торчало восемнадцатифунтовое ядро, наполовину застрявшее в дубовом брусе. Но с другой стороны, проделана титаническая работа — от уборки мертвых до крепления пушек. Если б команда не была такой усталой, "Лидия" через две минуты могла бы снова принять бой.
Хорнблауэру стало стыдно, что все это сделали, пока он дрых на стульчике. Он подавил раздражение. Похвалить Буша значит признать собственные упущения, но надо быть справедливым.
— Очень хорошо, мистер Буш, очень, — сказал он, подходя к первому лейтенанту. Природная робость вместе со стыдом заставили его говорить высокопарно: — Изумляюсь и радуюсь, какую огромную работу вы проделали.
— Сегодня воскресенье, сэр, — просто ответил Буш. Действительно, воскресенье — день капитанского смотра. По воскресеньям капитан обходит корабль, заглядывает повсюду, проверяет, в надлежащем ли порядке содержит судно первый лейтенант. По воскресеньям корабль метут и украшают, ходовые концы тросов складывают в бухты, матросы в лучшей одежде выстраиваются по-дивизионно, проходит богослужение, читают "Свод законов военного времени". По воскресеньям проверяется служебное соответствие каждого первого лейтенанта на флоте Его Британского величества.
Чистосердечное признание заставило Хорнблауэра улыбнуться.
— Воскресенье или нет, — сказал он, — вы потрудились на славу, мистер Буш.
— Спасибо, сэр.
— Я не премину отметить это в своем рапорте.
— Я не сомневался в этом, сэр.
Усталое лицо Буша осветилось. В награду за успешный одиночный бой первого лейтенанта обычно производили в капитан-лейтенанты; для такого человека, как Буш, не имеющего ни связей, ни влиятельных родственников, это — единственная надежда получить вожделенный чин. Однако слишком озабоченный собственной славой капитан мог представить в рапорте, будто одержал победу не столько благодаря, сколько вопреки первому лейтенанту — прецеденты такие были.
— Когда об этом услышат в Англии, будет много шуму, — сказал Хорнблауэр.
— Еще бы, сэр. Не каждый день фрегату удается потопить линейный корабль.
Некоторое преувеличение — назвать "Нативидад" линейным кораблем. Лет шестьдесят назад, когда он строился, его еще могли счесть годным для боя в кильватерном строю, но времена меняются. И все равно, заслуга "Лидии" очень велика. Только сейчас Хорнблауэр начал осознавать, насколько велика эта заслуга, и соответственно воспрянул духом. Есть, однако, еще один критерий, по которому британская публика склонна оценивать морские сражения, и даже Адмиралтейская коллегия нередко руководствуется им же.
— Сколько убитых и раненых? — жестко спросил Хорнблауэр, высказывая то, о чем оба сейчас подумали. Он говорил жестко, чтоб в словах его не прозвучала человеческая жалость.
— Тридцать восемь убитых, сэр, — сказал Буш, вынимая из кармана грязный клочок бумаги. — Семьдесят пять раненых. Четверо пропавших. Пропали Харпер, Даусон, Норт и негр Грэмп, сэр — все они были в барказе, когда тот затонул. Клэй был убит в первый день...
Хорнблауэр кивнул: он помнил безголовое тело на шканцах.
— ... Джон Саммерс, помощник штурмана, Генри Винсент и Джеймс Клифтон, боцманматы, убиты вчера. Дональд Скотт Гэлбрейт, третий лейтенант, лейтенант морской пехоты Сэмюэль Симмондс, мичман Говард Сэвидж и еще четыре уорент-офицера ранены вчера.
— Гэлбрейт? — переспросил Хорнблауэр. Эта новость помешала ему задуматься, какая же будет награда за список потерь в сто семнадцать имен, если до него командовавших фрегатами капитанов возводили в рыцарское достоинство за восемьдесят убитых и раненых.
— Очень плохо, сэр. Обе ноги оторваны выше колен.
Гэлбрейту выпала участь, которой Хорнблауэр страшился для себя. Потрясение вернуло Хорнблауэра к его обязанностям.
— Я немедленно спущусь к раненым, — сказал он, но тут же одернул себя и внимательно посмотрел на первого лейтенанта. — Как вы сами, Буш? Вы выглядите неважно.
— Со мной все отлично, сэр, — запротестовал Буш. — Я часок отдохну, когда Джерард придет меня сменить.
— Ладно, как хотите.
Под палубой, в кубрике, было как в Дантовом "Аду". В темноте поблескивали четыре масляных лампы, красновато-желтый, пробегавший по палубным бимсам свет, казалось, лишь сгущал тени. Было нестерпимо душно. К обычным запахам застоявшейся воды и корабельных припасов добавилась вонь от тесно лежащих раненых, от коптящих ламп, едкий пороховой дым, так и не выветрившийся со вчерашнего дня.
Было невыносимо жарко: жар и вонь ударили Хорнблауэру в лицо. Через пять минут он взмок, словно его окунули в воду — такой горячий и влажный был воздух.
Таким же плотным, как воздух, был шум. Слышны были обычные корабельные звуки — скрип и стон древесины, шептание такелажа, передаваемое через руслени, гул моря за бортом, плеск переливающейся в трюме воды, монотонное лязганье помп, отдающееся в обшивке. Но все это звучало лишь аккомпаниментом к шумам кокпита, где семьдесят пять раненых стонали, рыдали, вскрикивали, ругались и блевали. Вряд ли грешники в аду находятся в условиях более ужасающих или терпят бОльшие муки.
Хорнблауэр нашел Лаури. Тот стоял в темноте и ничего не делал.
— Славу Богу, вы пришли, сэр, — сказал он. По голосу его было ясно, что с этого момента он всю ответственность целиком и полностью перекладывает на плечи капитана.
— Сделайте обход вместе со мной и доложите, — коротко приказал Хорнблауэр. Все это было глубоко ему неприятно, однако обратиться в бегство, как подсказывал инстинкт, он не мог, хоть и был на корабле практически всемогущ. Дело надо было делать, и Хорнблауэр знал: раз Лаури доказал свою никчемность, никто лучше него самого дела этого не сделает. Он подошел к ближайшему раненому и в изумлении отпрянул. Он увидел леди Барбару: дрожащий свет фонаря освещал ее классические черты. Она стояла на коленях рядом с раненым и губкой вытирала ему лицо.
Хорнблауэр был изумлен, шокирован. Лишь много лет спустя (- во время Крымской войны с нами. Потери русских были тяжелы; но и англичане потеряли неменьше – об этом у нас незнают. – Конечно, можно сказать: «поделом»… – germiones_muzh.) Флоренс Найтингейл (- «леди с лампой» - как звали ее раненые, к которым она приходила втемноте. – germiones_muzh.) доказала, что женщины могут и должны ухаживать за ранеными. Для человека со вкусом невыносимо было даже помыслить, что женщина может работать в больнице. "Сестры милосердия" трудились там ради спасения души. Вечно пьяные старухи помогали роженицам и иногда ухаживали за больными. Но с ранеными дело имели исключительно мужчины — мало того, мужчины, ни на что иное не годные, которых принуждали к этому, как принуждали чистить уборные — ввиду их полной никчемности или в наказание. Хорнблауэра едва не стошнило, когда он увидел, что леди Барбара касается грязных тел, крови, гноя и блевотины.
— Не делайте этого! — хрипло выговорил он. — Уходите отсюда. Идите на палубу.
— Я уже начала, — сказала леди Барбара безразлично. — И не уйду, пока не закончу.
Ее тон исключал всякие возражения. Точно так же она могла бы сказать, что у нее простуда, которую придется терпеть, пока она не кончится.
— Тот джентльмен, который здесь за главного, — продолжала она, — не знает своих обязанностей.
Леди Барбара не считала, что ухаживать за ранеными благородно. Для нее это было занятие еще более низменное чем штопка или готовка (и тем и другим изредка, по необходимости, утруждала она в путешествиях свои длинные пальцы). Однако она нашла дело — дело, которое исполняется недолжным образом, дело, которое никто лучше нее сделать не может, при том, что для блага королевской службы надлежит его делать хорошо. Она приступила к этому делу с той же самоотверженностью, с тем же небрежением к своим удобствам и вниманием к мелочам, с какими один ее брат управлял Индией, а другой — сражался с маратхи (- в Индии же. – germiones_muzh.).
— У этого человека, — продолжала леди Барбара, — щепка под кожей. Ее надо немедленно извлечь.
Она указала на волосатую и татуированную матросскую грудь. Под татуировкой был огромный черный синяк от грудины до правой подмышки. Подмышечные мускулы явственно выпирали под кожей. Леди Барбара положила на них пальцы, матрос застонал и задергался. Когда сражаются между собой деревянные суда, раны от щепок составляют значительную часть ранений. Зазубренные куски древесины нельзя извлечь через то же отверстие, через которое они вошли. В данном случае щепка прошла вдоль ребер, разрывая и увеча мышцы, и в конце концов оказалась под мышкой.
— Вы готовы? — спросила леди Барбара несчастного Лаури.
— Ну, мадам...
— Если вы этого не сделаете, сделаю я. Не глупите же.
— Я прослежу за этим, леди Барбара, — вмешался Хорнблауэр. Он готов был пообещать что угодно, лишь бы она ушла.
— Очень хорошо, капитан.
Леди Барбара встала с колен, но явно не собиралась удалиться, как пристало даме. Хорнблауэр и Лаури переглянулись.
— Ну, Лаури, — хрипло сказал Хорнблауэр. — Где ваши инструменты? Эй, Вилкокс, Гудзон. Принесите ему чарку. Ну, Вильямс, мы сейчас вынем из тебя эту щепку. Тебе будет больно.
Хорнблауэр с трудом сдерживал гримасу отвращения и страха. Он говорил отрывисто, чтобы скрыть дрожь в голосе. Все это было ему отвратительно. Вильямc хоть и крепился, но корчился, пока ему делали надрез. Вилкокс и Гудзон ухватили его за руки и придавили к палубе. Он протяжно заорал, когда из него вытаскивали длинный черный кусок дерева, потом обмяк и потерял сознание, и уже не стонал, когда Лаури неумело сшивал иглой края надреза.
Губы леди Барбары были плотно сжаты. Она следила, как Лаури безуспешно пытается перевязать рану, потом без единого слова шагнула вперед и взяла тряпье из его рук. Мужчины зачарованно следили, как она, одной рукой крепко держа Вильямса под спину, другой обернула бинт вокруг его тела и прочно привязала к ране быстро краснеющую ветошь.
— С ним пока все, — сказала леди Барбара, вставая. Хорнблауэр провел в духоте кокпита два часа, обходя раненых вместе с Лаури и леди Барбарой, однако часы эти были совсем не так мучительны, как могли бы быть. Едва ли не сильнее всего тяготился он собственной беспомощностью, и вот, неосознанно переложил часть ответственности на леди Барбару. Она продемонстрировала такие несомненные способности и такое бесстрашие, что явно именно ей, и никому другому, следовало поручить раненых. Когда Хорнблауэр обошел всех, и пять только что умерших вынесли наружу, он посмотрел на нее в дрожащем свете крайней в ряду лампы.
— Не знаю, как и благодарить вас, мэм, — сказал он. — Я обязан вам не меньше, чем любой из этих раненых.
— Не стоит благодарностей, — отвечала леди Барбара, пожимая тонкими плечами. — Дело должно быть сделано.
Много-много лет спустя ее брат-герцог сказал: "Королевское правительство будет и дальше исполнять свои обязанности" в точности тем же тоном. Ближайший к ним матрос махнул перевязанной рукой.
— Да здравствует ейная милость! — прохрипел он. — Гип-гип-ура!
Кое-кто из страдальцев присоединился к нему — печальный хор, слившийся со стонами и хрипами остальных. Леди Барбара неодобрительно помахала рукой и повернулась к капитану.
— Им нужен воздух, — сказала она. — Можно это устроить? Помню, брат говорил мне, что смертность в бомбейских госпиталях снизилась, когда там стали проветривать. Быть может, тех, кого можно двигать, перенести на палубу?
— Я это устрою, мэм, — сказал Хорнблауэр. Просьба леди Барбары подкреплялась тем контрастом который он ощутил, выйдя на палубу. Тихоокеанский ветер несмотря на палящее солнце, после спертой духоты кубрика освежал, как шампанское. Хорнблауэр велел немедленно спустить вниз парусиновые вентиляционные шланги, убранные на время боя.
— Кое-кого из раненых, мистер Рейнер, — сказал он затем, — лучше вынести на палубу. Найдите леди Барбару Велели и спросите, кого именно.
— Леди Барбару Велели, сэр? — удивленно и бестактно переспросил Рейнер. Он был еще не в курсе последних событий.
— Вы меня слышали, — буркнул Хорнблауэр.
— Есть, сэр, — поспешно отвечал Рейнер и нырнул вниз, боясь еще чем-нибудь разозлить капитана.
Так что когда команда "Лидии" выстроилась по дивизионам, и с некоторым запозданием, после погребения мертвых, прошло воскресное богослужение, по обе стороны главной палубы раскачивались койки с ранеными, а из вентиляционных шлангов приглушенно доносились жуткие стоны…

СЕСИЛ С. ФОРЕСТЕР (1899 – 1966. англичанин, конечно)

АЛЕССАНДРО ПАРРОНКИ (1914 - 2007. итальянец)

ЛИШЬ ЗАКРИЧУ...

Лишь закричу я в ночь -
мой голос глохнет
и тонет эхо в каменном затишье.
Не плачет дождь. Домов угрюмых крыши
не серебрит на этот раз луна.
Темно и пусто. От тебя, подруга,
я отдален стеной холодной ветра,
ты - меж теней на берегу ином,
ты призрачней всех призраков...
                                                  Не так ли
весной мелькает свет зеленоватый
откуда-то меж белых облаков,
и мотыльков новорожденный рой
уже сменил вчерашний рой крылатый?
Но зябнут губы, пальцы и глаза,
и все в тьме теряется кромешной...