April 20th, 2020

русская сказка (Орловской губернии)

БАЛАЛАЙ
в одном царстве, не в нашем государстве, жил охотник. По лесам он ходил, птицу всякую и зверьё из ружья бил. Как-то раз ходил он, ходил, никого не подстрелил. Идет домой, видит, на сосне орёл сидит. Прицелился охотник, хотел убить, а орёл и говорит ему человеческим голосом:
— Не убивай меня, любое желание исполню.
— Я бедный, — отвечает охотник. — Помоги богатым стать.
— Ступай лесом, встретишь старца. Что даст он тебе — не смотри!
Пошел охотник лесом. Шёл-шёл, старца встретил. Дает ему старец мешочек и говорит:
— Не раскрывай, пока домой не придешь. (- это добрый. – germiones_muzh.)
Пошёл охотник к дому. Шёл-шёл, приморился, сел на бугорочек. Не вытерпел, решил в мешочек заглянуть. Только приоткрыл, как начали червонцы из мешочка сыпаться. Сыплются и сыплются — всё поле покрыли. Как их собрать? Видит, старичок идет.
— Что унывный сидишь? — спрашивает старичок.
— Червонцы не ведаю, как собрать.
— Я тебе помогу. А за это дашь мне то, чего в доме не знаешь. (- это недобрый. Их невдруг различишь… - germiones_muzh.)
Подумал охотник: всё он в доме знает.
— Бери, — согласился.
Хлопнул старичок в ладоши. Все червонцы в мешочек скатились.
Приходит домой, а жена сына родила. «Эх, вот чего я в доме не знал», — догадался охотник.
Развязал он мешочек, полный сундук денег насыпал. Поставил дом, хозяйство завёл — хорошо жить стал. А сам всё унывный ходит. Сыну уже девять годков исполнилось.
Пошёл охотник в поле. Встречается ему старичок и говорит:
— Должок отдавать надо. Отправляй сына к князю Балалаю.
Возвращается охотник домой, говорит жене:
— Надо мальчика отправлять, обещал старику.
Отправили его. Идёт он лесом, дело к ночи, а ночевать негде, в лесу волков много. Вдруг видит — огонёк. Он на огонёк пошёл. Подходит к избушке на курьих ножках. Зашёл в неё. Там Баба-яга, костяная нога, нос в потолок врос.
— Здравствуйте, бабушка.
— Здравствуй, добрый молодец. Куда путь-дорогу держишь? По своей охоте или по неволе?
— По неволе, бабушка. Отец обещал отдать князю Балалаю, — отвечает мальчик.
— Ох, не ходи. Он злой, — говорит Баба-яга. (- Я тебя сама лучше съем. – germiones_muzh.)
— Как не идти — обещано.
Накормила его Баба-яга, напоила, спать уложила. Наутро отсылает к своей средней сестре.
Опять лесом пошёл.
Шёл-шёл, а как стемнело, огонёк заметил. Он на огонёк пошёл. Подходит к избушке на курьих ножках. Зашел в неё. Там Баба-яга, костяная нога, нос в потолок врос.
— Здравствуй, бабушка.
— Здравствуй, добрый молодец. Куда путь-дорогу держишь? По своей охоте или по неволе?
— По неволе, бабушка. Отец обещал меня отдать князю Балалаю, — отвечает мальчик.
— Ну, не бойся, ложись спать, утро вечера мудренее.
Накормила его Баба-яга, напоила, спать уложила. Наутро послала его к младшей сестре.
— Ступай, не бойся, — сказала на прощанье.
Приходит мальчик к младшей Бабе-яге. И эта его накормила, напоила, спать уложила. А наутро говорит:
— Князь Балалай силой большой владеет. Чтобы не погибнуть, возьми деревянную руку и поздоровайся ею с ним.
Подходит к дому князя Балалая, а там девочка играет.
— Куда путь держишь? — спрашивает девочка.
— К Балалаю. Отец обещал меня ему отдать.
— Он родитель мой. Боюсь, погубит он тебя.
— А у меня рука есть деревянная.
— Это хорошо. Он слепой, может, не заметит.
Привела девочка его к князю Балалаю. (- в язычестве слепые божки связаны с нижним миром. Это Чернобожок. – germiones_muzh.)
— Здравствуй, князь Балалай, — говорит мальчик и подает деревянную руку.
Стал князь так руку жать, что пальцы треснули:
— Это не человеческая рука, а деревянная. Сейчас я тебя убью! — кричит Балалай.
— Побежали быстрее. А то он тебя убьёт — и мне несдобровать, — говорит девочка. (- а это вечная женственность, которая жалеет-сберегает: птица-колпица белые крЫльца. Дева-река. – germiones_muzh.)
Бежали, бежали, видят, погоня за ними. Девочка и говорит:
— Я обернусь полем, а ты сторожем будешь.
Так и сделали. Подъехала погоня. Видят, поле широкое да сторож одинокий.
— А не видел ли тут двоих: мальчика и девочку? — спрашивают.
— Нет, никого не видел.
Дальше побежали. Смотрят, опять погоня нагоняет. Девочка и говорит:
— Я обернусь кельей, а ты монахом будешь. Звони в колокол к обедне.
Так и сделали. Подъехала погоня. Стоит келья, да монах в колокол звонит.
— А не видел ли ты тут двоих: мальчика и девочку? — спрашивают.
— Нет, никого не видел.
Дальше побежали. Смотрят — опять погоня. На этот раз сам князь Балалай их догоняет.
Девочка и говорит:
— Я рекой обернусь, а ты ужом будешь.
Подъехал Балалай, а река перед ним такая широкая, что переплыть нельзя.
И начал князь воду пить, чтобы всю реку выпить. Пил-пил, пока не лопнул. (- сей мотив сходится с преданьем об Индрике-звере, который хотел выпить реку. Может, тут опущен оборот Балалая. – germiones_muzh.)
Слуги его назад вернулись, а дети дальше побежали.
— Ну, я к отцу с матерью пойду, — говорит мальчик. — А когда постарше будем, мы с тобой поженимся.
— Если хочешь, чтобы я твоей женой стала, когда домой пойдёшь, со всеми здоровайся, только с младшим братом не здоровайся, — говорит девочка. — А то забудешь про меня.
Приехал мальчик домой, глянул на младшего брата, не вытерпел, поцеловал его и сразу же забыл про свою невесту.
Прошло сколько-то времени. Вырос мальчик, пришла пора жениться. Узнала про это дочь царя Балалая. Испекла она пирог и послала своему суженому.
Подали пирог к столу, разрезали его. А оттуда два голубка вылетают. Сразу же вспомнил он про свою невесту. Нашел её, повенчались и зажили счастливо.

я - и Пиво

с пивом у меня досихпор нескладывается серьезных отношений. Хотя я весьма его уважаю.
Кпримеру, вино (виноградное - и приличное, не дрянь) входит в список постоянных продуктов моего употребления: один-на-один с собой я теперь крепких напитков непринимаю. Но когда пьём-сЪ, тутуж пьём. А опохмеляться алкогольно - я НЕ опохмеляюсь. Никогда. Потому пиво в этой его функции мне ненужно.
А само по себе - пиво прекрасно. Напиток философов. Лучше дневной. Сидишь скажем под навесом, в галерее какой-нить нетретьяковской, зришь сквозь толстое стекло кружыщи, сквозь золотую глыбь Пива - именно так! - как медленно и неуклонно подымаются со дна пузырьки. Потом замечаешь иные движенья в этом мире: мотоцикл тормозит зачем-то, голубь взлетает. И постепенно начинает ощущаться действие закона сообщающихся сосудов; уровень твоего внутреннего содержанья-микрокосма уравновешивается с макрокосмическим-мировым... Увы, я редко философ. Свободного времени на эпикурейство недостаёт. Атакже хорошей компании; ведь в содружестве мыслителей сила. - И в любом случае для того надо быть взрослым. Тинэйджеры, малохольно сосущие пивко (тьфу!!) вместо коньяку, вискаря и водки - это мерзость пакостная. Разврат и паденье тех, кто еще и не взлетал.
если, мальчик, ты Ивасик -
пей подальше свой "пивасик"!
Если ты уже Иван -
придвигай поближе жбан!

(Кстати, переводится легко на украинскую мову. Ивасик же:
якщо, хлопчик, ти Івасик -
пий подалі свій "пивасик"!
Якщо ти вже брат Іван -
присувай поближче жбан!
)
Непростой напиток пиво:
надо пить его красиво.
Золотая глубина...
А поди достань до дна!

СЫН АТАМАНА (повесть о смутном времени. 1604). - IV серия

Глава четвертая
КТО БЫЛ САМ ОТЕЦ СЕРАПИОН
панская "боковуша", как показывало уже название, была предназначена для почетных гостей; тем не менее никакою роскошью она не отличалась, за исключением разве киота с многочисленными большими и малыми образами, увешанными пасхальными яичками и пучками душистых трав. Низкое окно с частыми слюдяными стеклами (- вместо стёкол употреблялась прозрачная слюда. Переплеты окон были мелко-частыми и делались из свинца. – germiones_muzh.) было заложено железной решеткой; деревянные отесанные стены, деревянный стол, широкие деревянные лавки, -- все было крайне просто; на одной лавке был постлан пуховик со взбитой подушкой; тут же рядом на стольце (табуретке) была деревянная умывальная чашка и глиняный кувшин с водой, а на гвозде -- две чистые, грубого полотна ширинки (полотенца).
Пока Курбский умывался от дорожной пыли, отец келарь с двумя служками накрыл на стол. Был тут и пирог с рыбой, и балык янтарный, и икорка свежепросольная, и грибки разные, и мед сотовый, и яблоки моченые; были глечики (- кувшинчики. – germiones_muzh.) с квасом, медом и еще каким-то взваром, от которого кругом разносился заманчивый дух.
-- Кушай во здравие, добродию! -- пригласил келарь с поклоном. -- Не взыщи: не изготовились принять.
-- Чего уж больше? -- отвечал Курбский. -- Я и не упомню, когда ужинал так обильно! Но мой дорожный товарищ и кони наши...
-- Упокоили твоего холопа, добродию, и коням овса дадено. Не тревожь своей милости.
Утолив голод, Курбский только что налил себе кружку меду, как увидел в дверях отца Серапиона.
-- Ну, что, сыне, насытился, чем Бог послал? -- начал игумен, подходя и усаживаясь также около стола. -- Мясной яствы, прости, и для мирян у нас не готовится. Нынче к тому же день постный: для монастырской братии и рыбы не положено. Но в пути сущим и в море плавающим святыми отцами особа пища разрешается. Кушай во здравие!
-- Много благодарен, святой отче, -- отвечал Курбский, -- сыт уже по горло. Вот медком еще запить... Что за вкусное питье!
-- Да, пойло доброе, меды у нас ставленные; тоже про одних лишь дорогих гостей: сами мы, иноки, квасом пробавляемся. А варенухи нашей еще не отведал?
-- Нет.
-- Так выкушай посошок, -- продолжал хозяин-настоятель, наливая гостю полную чару ароматного взвара, -- из вина, вишь, и меду с пряными кореньями сварена. Изрядный по сей части у нас отец чашник. Горе вот только, что сам уж не в меру падок до своих взваров; того гляди, отставить еще придется!.. -- словно про себя, в сердцах пробормотал строгий начальник обители.
-- Не погневись, святой отче, -- заговорил тут Курбский, -- коли я спрошу тебя по всей простоте: будет ли, как полагаешь, от запорожцев моему царевичу в ратном деле большая помога?
-- Помога-то была бы, как не быть; их хлебом не корми, дай лишь повоевать! -- подтвердил отец Серапион и, оглянувшись на притворенную дверь, понизил голос. -- Но поразмыслил ли ты, сыне милый, на кого ты с ними ополчаешься? На родичей своих, москвичей!
-- Но чтобы возвести на прародительский престол настоящего царя московского!
-- Да ведь запорожцы-то, как они мне ни любы, сказать келейно, народ зело дикий, буйный, конь одичалый без узды, саранча египетская, пламя всепожирающее, пущенное по сухой степи, все кругом себя губящее нещадно...
-- Слышал и сам я, отче, будто жгут они, грабят, режут...
-- А служителей Божьих -- ксендзов польских и монахов живьем в пламя бросают! -- в порыве негодования подхватил игумен. -- Пусть те не нашей истинной веры, а все же, по своему уму-разуму, Господу Богу служат...
(- святой отец демонстрирует немалый по тому времени гуманизм: служителей иных конфессий - хоть и христианских! - зато, что неподчиняются нашей церкви, было принято предавать анафеме наравне с мусульманами и жыдами. Их христианство ставилось под большой вопрос и приравнивалось почти к нулю. Так поступали все - и католики, и протестанты, и православные. - germiones_muzh.)
-- Неужто, отче, они поступают так и со служителями церкви? Ведь короли польские сами давали войску запорожскому грамоты на защиту святого креста от полчищ мусульманских.
-- А что же ты поделаешь с вольницей, у коей ни кола, ни двора, а почасту ни чести, ни совести! Кто ведь идет в Сечь Запорожскую? Всякая голь перелетная с Украйны, с Польши, с Руси, характерники и гультяи (- колдуны и бездельники. – germiones_muzh.), коим терять нечего, беглецы от власти и закона.
-- Но у рады запорожской, отче, есть же свои власти, свои законы?
-- Как не быть! И ослушники от оных наказываются столь же строго, может еще строже, чем в ином войске. Да закон-то для них писан лишь постольку, поскольку запорожец преступает права своего товариства запорожского. Товариство для запорожца -- святыня, что храм Божий: он сам на него не посягнет, ни другим не даст пальцем его тронуть. Зато вне Сечи да на походе для запорожца не писано ни своего, ни иного какого закона, и являет он лютость неслыханную, сатанинскую. Так вот, касатик мой, чью помощь ты противу родной Москвы призываешь! Потекут за ними потоки крови. По долгу пастырскому призываю тебя пожалеть своих братьев, пожалеть и себя: на твоей совести будет кровь их...
На минутку Курбский задумчиво потупился; но вслед затем тряхнул головой и глянул в лицо настоятелю прямо и решительно.
-- Ты, святой отче, выполнил долг свой, не препятствуй же и мне выполнить долг мой тому, кто меня к себе, как друга, приблизил, кому я крест целовал и ради кого готов теперь пить смертную чашу!
Суровый служитель Божий, сидевший опершись львиной головою на руку, метнул на говорящего одиноким глазом огневую молнию. Но прямодушная молодость и свежая мощь, веявшая от всего существа юного гостя, разгладили насупленные черты инока.
-- Не токмо по долгу пастырскому, но и по доброй памяти о незабвенном родителе твоем (Царствие Небесное!) остерегал я тебя, сыне мой! -- заговорил он значительно уже мягче. -- Купно с ним, искуснейшим стратигом и воителем, татарву громили и под Тулой, и на Шиворони, и под Казанью, великим градом бусурманским. Что тут огненного бою, стрел и камений на нас пущено было со стен и башен! Когда же подбилися под самые стены, варами начали лить на нас и бревнами метать. Много нас на приступ пошло, мало вспять убралося! Были ж у нас по велению цареву под стены подкопы подведены, бочки с порохом подложены. Кликнул клич князь Андрей Михайлович: "Гей, вы, пушкари мои! Кто на порохе мне зажжет свечу?" Призадумались пушкари, стоят -- молчат. "Аль мне, князю, самому идти?" Вышел тут молодой пушкарь: осенясь крестом, зажег свечу...
Рассказчик умолк и как бы в забытьи устремил свой единственный глаз неподвижно в пространство.
-- И стены разметало, и город был взят? -- досказал Курбский.
Настоятель молча головой кивнул.
-- А пушкарь тот что же? И праху его, я чай, не доискалися?
Ответом был такой искрометный взгляд, что Курбский вдруг догадался:
-- Это был ты сам, отче?
Отец Серапион не возражал, а, прикоснувшись пальцем к впадине своею вытекшего левого глаза, произнес совсем изменившимся, тихим голосом:
-- Тем порохом, чем стены разметало, и свет Божий из очей моих выжгло. В те поры и правое око у меня помутилося. И дал я Господу моему обет такой: буде возвратит очам моим свет Свой, отдать себя на вечное Ему служение. И внял Господь, исцелил меня; стал видеть я правым оком зорче прежнего. Последним иноком принят был в эту самую обитель, а вот к концу дней привелось всею обителью править! Камень, отверженный зиждущими, стал главою угла, ревнителем древлего благочестия: именем Господа разрешаю и наставляю, покаяние налагаю и благословляю. Так-то вот, сыне любезный! -- заключил игумен свой рассказ. -- Поведал я тебе о себе затем, дабы знал ты, отчего я умилился над тобой. Так что же, ты, вопреки мне, все же едешь-таки за помощью к запорожцам?
-- Прости, отче, но как же мне не ехать, скажи, коли я от царевича своего к ним послан? Да он сам, поверь мне, не даст им слишком лютовать; середь регулярной королевской рати (- небудет королевской рати! Пойдут добровольцы-охотники. За добычею и славой. – germiones_muzh.) им и без того придется подтянуться...
-- Может, ты и прав... По всему, что слышно, именующий себя царевичем Димитрием ведет себя как подлинный сын царский...
-- Да он и есть сын царский! -- воскликнул Курбский. -- Я сколько вот времени был при нем, слышал, почитай, каждое его слово: он всегда тот же...
-- Тебе, сыне мой, виднее, -- глубоко вздохнул отец Серапион. -- Как бы то ни было, тот, кто сидит ныне на престоле московском, как сказывают, покушался на жизнь царевича Димитрия, и спасся от его убийц царевич или нет, а Годунову на престоле уже не место. Чинить помеху тебе я не стану. Твори волю пославшего тебя, как велит тебе Бог и твоя собственная совесть!
-- Спасибо, отче, великое спасибо! И в коне мне ты теперь не откажешь?
-- Конь-то у нас для тебя вряд ли подходящий найдется... Но скажи-ка: бывал ли ты уже когда на Запорожье?
-- Не довелось.
-- И наших порогов днепровских, стало, еще не видел? Надо бы тебе их посмотреть! И был бы у меня для тебя добрый попутчик. Одолжил бы ты меня немало...
-- Да я, отче, все рад для тебя сделать. Кто этот попутчик?
-- Отрок один... Поутру ужо вас ознакомлю. Закалякались мы с тобой; очи у тебя, соколик, вишь, сами собой слипаются! -- со снисходительной отеческой усмешкой прибавил настоятель, вставая. -- Ложись-ка сейчас, и да ниспошлет тебе Господь под нашей мирной кровлей мирных сновидений!..

ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1839 - 1923)

и все-таки - о вирусе

наверное, надо пояснить. Всё это время я, будучи патриотом отечества примерным, смеялся здесь над глобальным вирусом, признанным правительством. Уподобляясь тем самым конченым "левакам" - утверждающим, что опасности совсем-де нету. Почему?
- Ну, потому, наверное, что я негосударственный патриот. Я знаю, что самоадминистрирование, которым бредят диванные бандерлоги, заканчивается полным абзацем. Но Кремлю не поклоняюсь. Первичен народ. А он должен состоять из людей - не из потребителей "колбасы-моей красы", голосователей "за" и ссыкунов.
Я понимаю, что определенную опасность ваш коронавирус несет. Но еще опасней СТРАХ, который превращает обывателей в забившихся за плинтус хомячков и розовых мышек. Слыхали? - Во Франции до половины всех обращений в полицию это доносы на ближнего своего, нарушившего карантин. Мой брат в Турции вчера забрался в темный лес - а через 5 минут уж приехали забирать. И призывы "сиди пацталом - спасай вселенную!" да "заложи соседа для счастья всего человечества!" - они легализуют ТРУСОСТЬ. Наш святейший патриарх велел непосещать храмы. Так я скажу: те архиереи, которые храмы держат открытыми - вот они исповедуют Христа. Ибо не биологическая, не жывотная жизнь важнее, а путь души вверх.
Я никогда не надевал "намордника" (на войне тоже, непрятал лица). И теперь не ношу. Надо будет выйти - выйду. Надо будет помочь кому - помогу. И незнакомому подам руку, если упадёт. Никого провоцировать и вызывать ниначто не собираюсь - это мелко. Одно скажу: не бойтесь. Будьте людьми.

из цикла О ПТИЦАХ

РУКОПОЖАТИЕ СОКОЛА
у хищных птиц опаснее всего - когти. Ими они хватают добычу. Ноги у них сильные, "кинжалы" острые. Орлы и орланы парализуют крупную добычу шоково-болевым захватом, часто в глазницы (как диверсанты сзади). Распанахивают плотную одежду на вас как финкой. Но пальцы у них длинные, и обхватывая руку человека, они окольцовывают ее - это нетак страшно; натуралист, претерпевший такое рукопожатие, чтоб освободиться, рухнул с птицей в воду, где расцепились. Непострадал практически... ЯстребА поменьше. Писатель, приютивший ястреба, вспоминает: когти, как кривые шила, вошли в тело, разрывая кожу, и встретились со скрипом в мягких тканях. - Боль офигительная. Не у всех пернатых хищников одинаковая хватка; коршун, скажем, сравнительно слаболап. Это падальшик, лентяй подбирающий что плохо лежит. Страшней других соколы - они режут дичь налету когтями задних пальцев. Читал "рецепт" в Пикабу.ру: типа отнесите птицу в такое место, где она поймет что сможет взлететь безпроблем - сама отпустит. - Недумаю (хищника тож заклинивает в таких случаях, он может долго несообразить. А хватать это инстинкт у него. Делает, автоматически, на ваше движение). Зоологи говорят, что свободной рукой человек несможет освободить пожатую орлом либо соколом. Это способны сделать двое: один оттаскивает птицу, другой разжимает ее пальчики.
Вот так.