April 6th, 2020

ПИР КНЯЗЯ ВЛАДИМИРА. - III серия

3
…она стала приходить в его сны и во сне подтрунивать над ним. Он много дней не приближался ни к одной из женщин, он не принес обычной жертвы Яриле, что полагалось ему делать с тех пор, как в нем пробудился и вошел в силу мужчина.
В Новгород он вернулся не затем, чтоб его унижали, а затем, чтобы занять свое место.
Время, которое он ждал, пришло.
Ярополк сверг Олега, завладев землями древлян, а затем послал наместников взять власть и в Новгороде.
Владимира мучили сомнения. Ярополк послал ему собственной рукой подписанное обещание, что на него, своего брата, руки не поднимет. Олег пострадал от несчастного случая, писал он, и Владимиру не нужно бояться, пусть просто примет наместников и покорится старшему.
– Пусть даже он и вправду так думает, – сказал Добрыня, – вокруг него бояре, ратники, волхвы… Уберут они тебя, чтобы обеспечить власть своему князю и самим себе. Боятся, что, когда у тебя подрастут крылья, ты можешь пойти против них. Боятся, как курицы ястреба. Помнят, как ты еще ребенком на охоте вместе со взрослыми кабана за клыки хватал, пока Ярополк со стороны смотрел. Ты для них угроза, но угроза нависла и над тобой. Собирайся в дорогу.
Владимир не прекословил, отступил перед надвигающейся опасностью и два года носился по морским волнам. Прекрасноволосый красавец Олаф Трюггвасон, сын норвежского короля, был с ним неразлучен. Олаф без колебаний, не ожидая суда и справедливости, вынес приговор убийце отца, узнав его в толпе на площади, а в князе нашел защитника, который понял его поступок и спас от смертной казни предусмотренной за убийство. В те годы они жили жизнью варягов, деля добычу и женщин, играя с опасностью и заключая союзы с варягами.
Варяги воевали за золото и земли. Добычу он им обещал, землю нет.
Два года скитальческой жизни закалили Владимира, и он, налившись силой, почувствовал нетерпение.
– Новгородские снега… соскучился я по ним.
Снег… словно ступаешь по облаку, а оно поскрипывает. Кругом все белое, чистое. И светлое. Так представлял он себе обиталище богов, наполненное вечным светом.
Однажды утром они неожиданно появились в новгородской гавани. Олаф с двумя галерами, полными воинов, и у той, что поменьше, и у большой нос украшали вырезанные из дерева позолоченные змеи, а над галерой Владимира, с бортами красного цвета, развевался вымпел с трезубцем.
Когда у варяга рождается сын, он вынимает из ножен меч и бросает его на пол в подарок новорожденному со словами:
– Сын мой, ничего тебе не оставлю, все, что тебе нужно, добудешь себе сам, своим острым мечом!
Хотя Святослав не соблюдал такой обычай при рождении своих сыновей, Владимиру была уготована именно эта судьба. Он унаследовал меч, а княжество должен был добыть себе сам, мечом.
Старинные законы требовали от него и отомстить за кровь брата Олега.
Князь Полоцкий был нужен ему в союзники. Рогволд спокойно правил Полоцком, городом на северном берегу Западной Двины, ему не хотелось вмешиваться в столкновение между Святославовичами, но он оказался у них на пути.
Владимир, приобретя поддержку варягов и боевой опыт, стал настолько силен, что мог теперь не просить, а брать то, что захочет. Высокие, широкоплечие, с загорелыми лицами, всегда готовые к бою, варяги играючи орудовали мечами и умели превратить в оружие даже свои большие щиты… Атакуя, они подчистую выкашивали перед собой все. За ними, считая это делом чести и источником военной добычи, пойдут и новгородцы, и чудь, и кривичи.
Страстная природа жены, которую он оставил во дворце, помешала ей терпеливо дожидаться мужа, не зная, когда он вернется и вернется ли вообще. Через семь месяцев после того, как он покинул дом, она уплыла с греческим купцом, околдованная взглядом его темных, бездонных глаз. Сына оставила на попечение кормилицы, при дворе отца, где у него ни в чем не будет нужды. И понадеялась, что в таком случае хозяин не станет ее искать, когда вернется, если вернется.
Если бы ему не сообщили об этом сразу после возвращения, он бы и не заметил. Она для него ничем не отличалась от других женщин, разве тем, что была объявлена его женой. Он помнил лишь, что она вплетала в волосы душистые травы, смеясь, щурила глаза, а еще сзади на левой ноге у нее был шрам – в детстве петух клюнул.
Его спросили, не поискать ли ее, не вернуть ли. Он только улыбнулся и махнул рукой. Важно, что оставила сына, слишком много у него забот, чтобы заниматься еще и этим.
Те же, кто женил его на Олаве, решили, что в его положении следовало бы завести новую жену да и княжеского тестя, и он согласился. К тому же слышал, что та, о которой говорил ему дядя, была обещана Ярополку!
Что до Ярополка, то он уже был готов послать ему комок глины с оттиском трезубца и объявлением войны. Приходилось, под давлением воевод и бояр, идти на него войной. Вся дружина всколыхнулась, возмутилась против власти Ярополка, который забрал у Олега древлянские земли, а княжеские права Владимира ограничил наместниками.
Все требовали от него похода на Киев.
Целыми днями сидел он в одиночестве, нахмурив брови и закусив нижнюю губу.
Дворовые, слуги, невольники – все в те дни прятались от княжьего гнева. Добрыня понимал, что с ним, ведь он сам все и заварил, послав доверенных людей просить княжну полоцкую в жены Владимиру, теперь даже он отошел в тень, выжидая, когда созреет то, что проросло после ее ответа и, насколько он мог оценить, разрасталось буйно, как бурьян.
Каждое создание, и каждая травинка, и пылинка, и гора огромная, все имеет причину своего существования. И каждое слово. Особенно слово. Ибо в начале было слово.
В надежде, что Владимира это рассеет, привели к нему Вячеслава, перворожденного его сына. Мальчик, светловолосый, с почти белым хохолком волос на темени, ростом едва достигал столешницы. Сжавшись в комок, чтобы не заплакать, он отскочил в сторону, когда его отец, погруженный в мысли и охваченный яростью, в бешенстве ударил кулаком по твердому дубовому дереву. Крепко сбитый стол и не скрипнул, а князь взмахом руки смел все, что на нем стояло. Кормилице указал на дверь, и она выскользнула вместе с ребенком…
Если бы Вячеслав не подал голоса, он бы совершенно забыл об их присутствии. Даже сын-первенец не мог смягчить остроту обиды и смыть горечь с души.
Да, он был князем, но все равно оставался незаконнорожденным! Сыном служанки, так сказала она. Ярополк был бы для нее хорошим выбором, но снимать сапоги сыну служанки! Такого никогда не будет! Рабское отродье! О гордая княжна Роня, дочь князя Рогволда.
Прошлой ночью, во сне, он видел издевательскую улыбку на прекрасном женском лице с надменно поднятым подбородком. Блеснули немного выдающиеся вперед клыки, и улыбка превратилась в хохот, который подхватили все его придворные, в том числе и та рабыня, которая всегда так податливо к нему прижималась, принимая его ласки, и которая теперь держалась с ним как пришибленная и все больше жалась по углам. Ишь, хвост поджала, словно ей было известно, что та, другая, смеялась над ним во сне. Сучки! Обе!
– Значит, за Ярополка, сына княжьего, в шелка пеленатого, пошла бы! Ничего у тебя не выйдет!
Она еще увидит, утешал он себя мстительными мыслями, каков он, князь Владимир, которого мать родила на сеновале, а не в опочивальне, как и следовало бы, потому что хоть и была Малуша ключницей, но отцом его был князь!
Тех самых наместников, которых Ярополк поставил в Новгороде от своего имени, он послал к брату гонцами, вручив им комок глины с оттиснутым на нем трезубцем Рюриков.
– Передайте моему брату, я иду на него!
На заре главный жрец Перуна, Блуд, принес жертву. Но не на жертвеннике у ног идола, как делал это обычно. Живые и животворные, богоподобные жертвы он приносил не под выкрики трепещущей от ужаса толпы, не в присутствии множества людей, а только перед оком бога, которому эти жертвы и предназначались, с тем, чтобы они попали к нему чистыми, незапятнанными.
Жрец шел, слегка сгорбившись и опустив голову, умышленно пряча глаза. Зрелые годы и сан служителя культа не мешали ему как и в молодости выглядеть настоящим воином. Да, не всегда был он жрецом, он воевал до тех пор, пока после тяжелой лихорадки, которая чуть не унесла его жизнь, боги обратили его, сделав своим посредником.
Он готовился вместе с князем идти на Киев. Вернее, он должен был прибыть туда первым и явиться Ярополку под видом перебежчика, войти к нему в доверие и воспользоваться всем возможным, по обстоятельствам, без ограничений. Правда, говоря это, князь имел в виду одно, а Блуд – другое.
В руке он держал посох, на который опирался при ходьбе. Узловатый и толстый, этот посох больше походил на дубину и придавал его внешности дополнительную силу. Куда бы он ни направлялся, рядом никого не было. Его сторонились. Боги через его слова сообщали свою волю. Ему было достаточно на кого-либо показать посохом, слова были излишни.
Когда появлялась какая-нибудь болезнь, не было нужды звать его, сам приходил. В заляпанной воском суме из грубого сукна, первоначальный цвет которой было невозможно определить, носил он с собой разные травы и порошки, состав которых знал лишь он один, а действие почувствовали на себе многие. Он внушал ужас даже тем, кому приходил на помощь.
Уже давно недовольно поглядывал он правым глазом, который пощадило бельмо, на мятежного Мстислава – тот не только жестче всех других бился на Волховском мосту и умел навязывать свои замыслы, но и, давая советы князю, начал вмешиваться в дела жреца. Губы его всегда были сложены в вызывающую нечестивую улыбку!
Хорошо бы послать его к предкам, пусть воду мутит там, у них, если они ему позволят!
На этот раз, сопровождаемый помощниками, которые и сами его боялись, он вел в лес одного раба с настолько красивым и белым лицом, словно его купали в молоке, с таким прекрасно изваянным телом, что оно было достойно принадлежать богу! Он сам, лично, купил его на рынке, руководствуясь только одному ему известными и видными приметами. Боги точно знали, чего и кого они хотят. Его делом было только осуществить их желание. Днем раньше в гавани причалила варяжская ладья, полная невольников, так что он смог выбирать жертву тщательно, прикасаясь к ней, разглядывая ее, наслаждаясь.
Он совершил обряд до восхода солнца, когда день только занимался, голыми руками, предварительно омыв их водой из трех источников, зачерпнутой и смешанной в деревянной посудине выдолбленной из цельного куска елового дерева без единого сучка.
Жертва не испустила ни звука, Блуд же вскричал. Его вопль был продолжительным, вселяющим ужас и победоносным, словно он одолел целое войско, а не связанного по рукам и ногам раба, которого к тому же держали помощники. И означал этот вопль, что божья воля исполнена и бог принял жертву. Безжизненное тело осталось лежать на пригорке…
На обратном пути он бросил взгляд на тень, которая появилась с первыми лучами солнца и становилась все больше, простираясь от огромного деревянного истукана и пересекая тропу, по которой они шли, и пробормотал:
– Если тебе этого недостаточно… будет еще. – Имея при этом в виду Мстислава и его крепкую, несгибаемую шею с гордо сидящей на ней головой, на которой он со сладострастием сомкнул бы свои длинные, узловатые пальцы.
Власть над людьми отдаляет человека от человечности. Страшным становится человек, когда, действуя во имя бога, осуществляет собственные замыслы.
Когда, воспринимая себя как бога, оказывается жертвой двойного заблуждения – он не бог, но он и человеком быть перестает.
* * *
Рогволд лежал на боку, изогнувшись так, словно у него не было костей, плечи притянуты к животу, а лицо с широко раскрытыми глазами обращено к потолку. Отсутствие в них ужаса подтверждало, что этими пустыми глазами он ничего не видит, что в своем теле отсутствует. Плывет между небом и морем, к предкам.
Этот же путь уже брезжил и перед его сыновьями. Они стояли в углу освещенного факелами зала, беспомощные, в их животы упирались копья, под шеями поблескивали мечи, а взгляды их были прикованы к ужасной картине.
Мстислав, тот самый, к которому уже давно с ненавистью присматривался Блуд и которого Владимир приблизил к себе именно за решительный характер, храбрость и необузданность, приказал вывести их из зала и запереть. Он был не простолюдином, а происходил из боярской семьи, правда, это его бы не защитило, но, к счастью, руки жрецу связывали дружеские отношения между князем и Мстиславом. Свое внимание, особенно же награды и военную добычу, князь щедро и справедливо делил между всей своей дружиной, стараясь никого не обойти, не обидеть. К некоторым же, вроде Мстислава, он испытывал братскую любовь.
Из зала одна дверь вела в небольшую каморку. Там он нашел Рогнед. Она, следя за тем, что происходит с братьями и отцом, не успела спрятаться надежнее. Из-за закрытой двери донесся крик, единственное, чем она могла защищаться. Она бы не проронила ни звука, если бы он выхватил меч. Но было не так.
Он связал ей руки за спиной тонкой и прочной варяжской веревкой, которая врезалась в кожу, к тому же, лежа на спине, она давила на них. Он хотел лишь одного – провести ее, такую униженную, через двор, чтобы отомстить за оскорбление. Ничего больше.
До того момента, пока она сквозь зубы в бессильном бешенстве не прошипела ему в лицо:
– Рабское отродье! Ублюдок!
Ее изысканного покроя черное платье под златотканой далматикой было порвано и задрано, молочно-белые бедра покрыты пятнами красного румянца, так нетронутая кожа защищалась от насильственных прикосновений. Рыжие шелковистые пряди волос выбились из-под золотых гривен на висках и упали на открывшуюся грудь, когда она, извиваясь всем телом, тщетно пыталась освободиться. Одна вышитая серебром туфелька валялась на боку в стороне, как знак того, что она сдается, вторая, на левой ноге, была согнута пополам и так сильно прижата пальцами к полу, что вышивка на ней лопнула.
Он стоял на коленях между ее сведенными судорогой ногами. Роня открыла рот, чтобы снова крикнуть, но он сунул ей между зубов ладонь. Она со всей силы вгрызлась зубами в крепкую мужскую руку. До крови.
Это его успокоило. Он помедлил, потом, не обращая внимания на ее зубы, продвинул ладонь еще глубже в рот, прижав ей голову, от чего ее хватка ослабла. Теперь она не могла даже взвизгнуть. Оставшись без воздуха, сдалась. В тот день дыхание смерти веяло над всеми, она ощутила его на своем лице, и все ее взбунтовавшееся тело обмякло.
– Значит, не станешь разувать сына рабыни?! А?!
Темнота сгущалась.
Ветер задувал все сильнее, врывался в выбитую дверь большого зала дворца. Крупные варяги в стальных кольчугах, выкованных новгородскими мастерами, окровавленные, по-прежнему с оружием в руках, хотя все уже было кончено, отложив в сторону свои высокие щиты, факелами освещали палаты.
В комнатке, где окна были закрыты, а двери заперты, вечерний свет превращался в полную черноту.
От черноты отделилась холодная тень и легла ей под грудь.
И Роня замерла. Почувствовав, что она стала податливее, Владимир вытащил руку из ее рта и притянул ее к себе, наслаждаясь скорее мстительным чувством, чем ее полными бедрами.
Она не издала ни звука. Более того, ее серые, подкрашенные темной краской глаза остались сухими. В них влилась темнота, и они, широко открытые, стали почти черными.
* * *
Всем известно – силой можно взять страну или город, но только не женщину!
По знаку старшего из варягов сыновей Рогволда убили сразу, как вывели из палат. Князь бы предпочел объявить их своими вассалами. Если б смог, он предотвратил бы и убийство старого князя.
– От головы, снятой с плеч, никому нет пользы, а от живого можно получить многое, – говорил он.
Он не отдал ее на потеху своим воинам, как боялась княжна Полоцкая. Ни до этого, ни после, он никогда не брал женщин силой. Среди рабынь попадались гордые, своенравные, неприступные красавицы, но князь знал много способов склонить их к любви, и ни один из них не был насилием.
«Безродный! Сын рабыни!» – эти слова жгли его. Азарт борьбы и пламя мести подтолкнули к тому, чтобы унизить ее. Но потом все улеглось, а позже совсем испарилось, и князь стал относиться к ней в соответствии с ее княжеским происхождением.
Оба прикусили языки. Она, увидев последствия своего высокомерия и непродуманных слов, он из-за своего недостойного поступка. Поняв, что злое слово добра не приносит, Рогнед сдержалась, когда ее в первый раз привели к нему.
Простить смерть отца и братьев она не могла, поэтому покорилась ему, чтобы легче осуществить месть. Но очень скоро оказалась во власти разрушительных противоречивых чувств. А узнав, что Рогволд и его сыновья были убиты не по приказу Владимира, отложила исполнение мести. На бесконечно неопределенное время…
И стала русской княжной. Ей сменили имя, на славянское – Горислава. Великий князь распорядился поместить ее в палаты на Лебеде и сделал своей женой. С ним она родила четверых сыновей: Изяслава, Мстислава, Ярослава, Всеволода и дочь Престславу.
* * *
Его войско решительно наступало, и Ярополк, чтобы спасти свою голову, вместе с боярами бежал из дворца на Горе в укрепление поблизости от города.
Блуд был начеку и знал, что нужно делать, чтобы правление Владимира было прочным.
Прежде всего, помешать бежавшему из Киева Ярополку найти союзников среди печенегов и других племен, чтобы напасть большими силами. Он обещал ему помилование, если тот вернется во дворец.
Владимир предложил старшему брату мир и прощение. Земля русская велика, хватит места и им двоим, и еще многим князьям, брат против брата идти не должен, сказал он.
– Из одного гнезда мы с тобой вылетели, оба Святославовичи. Покорись мне, проси прощения за гибель брата Олега.
Такое послание передал он через Блуда. Хитрому жрецу все двери были открыты и, не веря Ярополку, он придумал собственный план, согласно которому в борьбе за власть братским чувствам места не было. Ярополк сложил голову под мечами варягов, а Блуд объяснил это несчастливым стечением обстоятельств, недоразумением.
Опасный соперник был устранен, Блуд ждал награды.
Владимир стал единственным русским князем.
Он не хотел, чтоб на его руках была кровь брата, несмотря на то что Ярополк в отчаянии обращался за помощью к вождю печенегов Куре, тому самому, который пил из черепа их отца! Он предал отца, его смерть была волей богов, и Блуд не был наказан за свое злодеяние. Но не был и вознагражден.
Он заметил, что князь отдалил его от себя. Проглотил обиду, сдержал негодование. Надеялся рано или поздно найти серьгу князя Святослава, которую в глубокой тайне продолжал искать, не жалея денег на шпионов и доносчиков. Только бы найти, а уж на что направить ее силу, он знает.
Силу можно использовать и на зло, и на добро…
Не знал он, что Владимир на следующую ночь после убийства Ярополка увидел взгляд брата в глазах лежащей с ним рядом женщины. Тот самый взгляд, что и тогда, когда они, еще детьми, не сумев договориться, кто это сделает, вместе оторвали голову попавшейся в силки птице. Они посвятили эту жертву Перуну, чтобы тот хранил их отца. Птица была черной, с блестящими перьями и желтым клювом. Сердце у нее билось так, что казалось сломает кости, пробьет перья и выпрыгнет наружу. Олег стоял в стороне и плачущим голосом просил ее отпустить. Они по знаку Ярополка, старшего, рванули ее одновременно.
– Давай!
В руке Владимира осталась голова, у Ярополка тельце. Кровь капала им на ноги. Олег по-прежнему стоял в стороне, спиной к ним, опустив голову.
Ярополк протянул свободную руку и положил ее на плечо Владимира. Они были уже одного роста, Владимир рос быстро.
– Брат мой, – сказал он. И посмотрел ему в глаза. Никогда они не были ближе. (- да. Соучастие сближает. - germiones_muzh.)
Сыновья одного отца, великого князя Святослава.
Той ночью, услышав о гибели и второго сына, мать Ярополка и Олега заговорила по-хазарски, хотя полнолуния не было. Об Арпаде, первом короле венгерском, которого хазары возвели на престол, подняв его на щитах, как у них принято. О возвышении Венгерского государства, о ритуальных убийствах хазарских властителей, которые привели к гибели Хазарского царства, – убивая своих, хазары самим себе отрывали голову. И о Киеве, городе змеев огненных, который Рюрик занял мирно, без крови, когда венгры ускользнули от печенегов, оставив хазар без защиты с западной стороны, тем самым невольно оказав ему помощь. Еще она сказала, что Киев расцветет и будет украшен золотом, но придут времена, когда он умоется кровью и будет спален, однако стоять будет доколе земля стоит, ибо хранит его рука Божья. Сыновей своих она не упомянула. И никогда больше не произнесла ни слова.
* * *
Киев. Он получил город, который князь Олег назвал матерью городов русских.
Олег после смерти Рюрика направился из Новгорода на юг. Добравшись до Киева, он казнил Аскольда и Дира, которые откололись от власти и начали править сами. Они не были княжеской крови, и это стало хорошим предлогом. Людям он напомнил, что город без князя попадает в немилость богов, оказывается во власти злых сил и демонов. И поставил над собой маленького Игоря, наследника, от имени которого будет княжить, пока тот не подрастет.
Аскольд уже принял христианскую веру под впечатлением того, как патриарх Фотий по требованию язычников, помолившись, возложил на огонь Святое Евангелие, и оно не загорелось.
Но не из-за веры, а из-за княжества и власти над землей он был убит, и христиане похоронили его по своему обряду. Много позже, на месте его погребения, рядом, зачернел и могильный холмик княгини Ольги, нареченной в христианстве Еленой.
Человек и земля жадны друг до друга. Со времени своего появления человек за нее борется. Народ против народа, князь против князя, брат против брата, отец против сына… И пока земля человека не возьмет, он ее страстно жаждет.
В тот пасмурный день Роня, позже Горислава, почувствовала хрупкость жизни и с преданностью ухватилась за ее тонкую как паутинка путеводную нить.
Но глаза ее оставались темными.
Только когда приходил к ней князь, завоеватель, суровый ратник и блудник, который отовсюду привозил все новых и новых рабынь, хотя их у него были уже сотни (- 300 наложниц держал в Вышгороде, 300 в Белгороде и около 200 в Берестове, согласно летописи. - germiones_muzh.), когда он, тот, кто ее унизил и ею пренебрегал, кто будил в ней бурную ярость, приходил веселым и светлым, ласковым, приподнимал ее и кружил с ней, в ее глазах вдруг сверкал след былого солнца.
И угасал, как только за ним закрывалась дверь...

ДУШИЦА МАРИКА МИЛАНОВИЧ

ТАНЯ СТЕПАНОВА

***

дело не в ожидании когда враг превратится в труп
важнее следить за движением его губ
если дрогнут не досказав адское до конца
придет река и смоет смерть с его лица

(no subject)

господня земля, и исполнение еЯ, вселенная и вси живущии на ней. Той на морях основал ю есть, и на рекАх уготовал ю есть. Кто взЫдет на гору Господню? Или кто станет на месте святЕм Его? Неповинен рукАма и чист сердцем, иже не приЯт всУе душу свою, и не клЯтся лЕстию искреннему своему. Сей приимет благословение от Господа, и милостыню от Бога, Спаса своего. Сей род ищущих Господа, ищущих лице Бога Иаковля

ПСАЛОМ 23

известная суфийская притча

шел дервиш по дороге и встретил Чуму.
- Куда идешь?
- В Мекку, поклониться Каабе.
- А я в Багдад, забрать 5 тыщ человек...
Встречаются снова на обратном пути.
- Обманщица! Ты говорила: возьмешь 5, а забрала 55 тыщ!
- Да нет. Я взяла свои 5.
Остальные умерли от страха.

деревянные игрушки Луи Тринадцатого

известный нам по роману "Три мушкетера" король Людовик XIII в раннем детстве игрался с деревянной лошадкой, маленькой ветряной мельницей и волчком-"юлой". - Игрушки того времени и должны были быть из дерева. (Или глиняными, только это уж не комильфо. Ломаются).
Но! Надо добавить, что уже в полтора года Луи учился играть на скрипочке и петь. В четыре умел писать. В шесть осваивал игру в мяч - типа тенниса, но опасней. А в семь приступил к мужским забавам: верховая езда, стрельба. И азартные игры:)

УЧЕНИК ВОЛШЕБНИКА (СССР, 1950-е). - XIX серия, заключительная

Глава 19. СВИДАНИЕ, ЧУТЬ НЕ ЗАКОНЧИВШЕЕСЯ ТРАГЕДИЕЙ. И ГЛАВНОЕ: ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ УБЕЖДАЕТСЯ: ВОЛШЕБНИК — ЭТО ВСЕ-ТАКИ ЗАМЕЧАТЕЛЬНАЯ ПРОФЕССИЯ
такие дни бывают только осенью.
Ветер словно боялся подуть, чтобы случайно не пригнать тучу-бродяжку. Поздние цветы стояли тихо, чтобы как-нибудь не уронить уже непрочно державшиеся лепестки.
Кошка Мурка сидела на старых бревнах и слушала тихую теплую песенку солнечных лучей, такую тихую, что ее могут услышать только кошки.
Мурка зажмурила глаза. Так песенка была еще слышнее.
«Какие все коты обманщики, — лениво рассуждала она. — И кот Васька такой же. Ничуть не лучше других. Обещал, что весь двор будет покрыт мышами. А я… ах, как я доверчива! И мышей нет, и сам скрылся».
В этот миг кошка Мурка услышала сладостный, ни с чем не сравнимый шорох. Так может шелестеть только мышиный хвост, извиваясь на асфальте.
Кошка Мурка широко распахнула глаза. Она увидела полосатого мышонка. Он забежал за скамейку и бесстрашно уселся возле гнутой железной ножки, даже не думая прятаться.
«Интересно, — подумала кошка Мурка, — все-таки один мышонок появился. Да еще полосатый. Хотелось бы мне знать, на вкус он тоже полосатый? И какой милый, ничего не боится, сидит себе на виду».
Кошка Мурка не шевельнулась, но все ее гибкое тело напряглось.
Между тем кот Васька, а это был именно он, с тоской посмотрел на окно Васи Вертушинкина, где стоял такой знакомый ему цветок герани. Там, в комнате пушистого Вертушинкина, он висел на гвоздике так беспечно и счастливо.
Кот Васька совсем забыл об осторожности. Вернее, он забыл не об осторожности, а забыл, что он уже не кот Васька, а беззащитный полосатый мышонок.
Он и ахнуть не успел, как на него сверху опустилась тяжелая мягкая лапа, где из теплого меха торчали стальные когти.
Тяжелая лапа прижала, притиснула его к земле.
— Что вы?! Поосторожней, пожалуйста! Это я, кот Васька! — взмолился несчастный кот.
— Интересные пошли мышата, — ухмыльнулась в усы кошка Мурка. — За котов себя выдают…
Кот Васька попробовал освободиться. Но куда там!
Стоило ему только пошевелиться, как безжалостная лапа прижимала его еще сильнее.
— Это я вам тут свидание назначил! В три часа… — простонал кот Васька. — Что вы так давите! Ой! Так и придушить недолго…
— Интересные пошли мышата, — басом промурлыкала кошка Мурка. — Дожили… Кошкам свидания назначают.
Кот Васька с усилием повернул голову, посмотрел на кошку Мурку и обмер. Нет, кошка Мурка в этот миг отнюдь не показалась ему нежной, воздушной красавицей. Она больше походила на огнедышащего дракона. Круглые глаза ее горели беспощадным, алчным огнем. А пасть?! Бр-р!..
Муркина лапа еще сильнее прижала несчастного кота Ваську, совсем расплющив его на асфальте. Сопротивляться было бесполезно. Кот Васька обреченно закрыл глаза.
«Все. Конец, — пронеслось у него в голове. — Но погибнуть в когтях любимой?..» (- ничё-ничё! Не ты первый, не ты последний... - germiones_muzh.)
Между тем кошка Мурка отлично понимала, что беспомощной жертве все равно никуда не скрыться и не убежать. И, по обычаю всех кошек, вовсе не желала торопиться.
Торжествующим взором она обвела весь двор в надежде, что кто-нибудь из ее подруг, сидя на заборе или на крыше гаража, увидит, как она ловко и изящно поймала по всем правилам искусства этого мышонка.
И вдруг кошка Мурка от неожиданности открыла рот — второй раз за этот необыкновенный день.
Во дворе появилась целая стайка мышей. Нет, вы только подумайте! Честное кошачье! К тому же, все мыши были разноцветные.
«Ах, кот Васька, кот Васька! — восхитилась кошка Мурка. — Милый, честный кот. Не обманул. Двор и вправду весь покрыт мышами!»
— …жают! — возмущенно вскричала между тем желтая мышь, бежавшая впереди всех.
— Наших бьют! Маленьких обижают! — подхватили все остальные мыши. Да, они отлично поняли, что хотел сказать их отважный предводитель.
И в тот же миг разноцветные мыши накинулись на кошку Мурку.
Друзья мои, поверьте, все это случилось именно так!
Ведь не будем забывать, это были настоящие хищники, лишь волей рокового случая превращенные в мышей.
Разноцветные мыши с воинственным писком вцепились в хвост кошке Мурке.
Кошка Мурка, растерявшись от такого невиданного оскорбления, выпустила кота Ваську.
Тот, помятый и взъерошенный, шариком откатился в сторону и чуть не попал под ноги волшебнику Алеше, который как раз в это время вместе со своими друзьями вошел во двор.
— Опять мыши!!! — измученным голосом простонал Владимир Владимирович.
— Дяденька волшебник! Пушистый волшебник! — визгливо заголосил полосатый мышонок, протянув кверху тонкие розовые лапки. — Это я! Кот Васька!
— Кот Васька?! — Волшебник Алеша нагнулся и посадил на ладонь вспотевшего от страха мышонка. — Ты? Кто же это тебя так… в мышь?..
— Я сам, — скорбно ответил кот Васька и вытер дрожащей лапкой нос. — Обстоятельства заставили…
Между тем Анатолий Иванович, поддерживая под локоть своего друга Владимира Владимировича, пристально оглядел мышей и на всякий случай легонько отодвинул ногой кошку Мурку, чтобы она в суматохе не придавила кого-нибудь из этих удивительных разноцветных созданий.
— Послушай, Алешка, эти разноцветные мыши… ты не думаешь… А? — осторожно спросил Анатолий Иванович.
— Да-да! Что? О, несомненно! — со счастливой улыбкой кивнул волшебник Алеша.
Тем временем вокруг них уже успела собраться порядочная толпа. Тут же мелькали какие-то ребята.
Это были Вася Вертушинкин и его друзья.
Ребята уже успели обежать весь город. Ноги у них просто горели. А Катя еще к тому же сильно разбила коленку. Она то и дело наклонялась и дула на ссадину.
Ребята, конечно, захотели узнать, что, собственно, происходит у них во дворе. Они выбрали для этого единственно возможный способ. А именно: встав на четвереньки, пролезли вперед, расталкивая головами сумки и портфели.
— Дядя Алеша, я… — покаянно начал Вася Вертушинкин, очутившись как раз между волшебником Алешей и Анатолием Ивановичем.
— Потом, потом… — рассеянно отмахнулся от него волшебник Алеша.
Без труда раздвинув всех острыми локтями, появилась старушка в серой шапочке, связанной из паутины.
Она подозрительно уставилась на Васю Вертушинкина.
— Этот мальчишка, тот мальчишка… — свистящим шепотом заговорила она, цепко хватая стоящих рядом за руки. — Это он бросил того кота возле дома моей сестры Тонечки! Я точно знаю! Уж вы мне поверьте.
Но, к счастью, всем было не до нее.
Вася Вертушинкин увидел, что на ладони у волшебника Алеши сидит маленький полосатый мышонок. Этот мышонок кого-то напоминал ему. Но кого, кого? Неужели…
— Ну-с! — строго сказал волшебник Алеша, обращаясь к мышонку. — Приступаем. Итак, заклинание пятьсот тридцать третье. Голову на отсечение даю, что ты его не выучил. Ну, повторяй за мной!
Волшебник Алеша начал говорить заклинание, а мышонок послушно и старательно повторял за ним каждое слово своим тонким, сверлящим ухо голоском:
Великан или малыш,
Превращенный мною в мышь,
Лампи-тампи, хвост трубой,
Стань обратно сам собой!

Что произошло в следующее мгновение, невозможно описать.
Не просите. Не требуйте.
Хотя, впрочем, я попробую.
Послышался дружный вскрик. Люди попятились, отшатнулись назад. Потому что разноцветные мыши исчезли, а вместо них прямо посреди двора, словно возникнув из пустоты, появились дикие звери.
Серой тяжелой глыбой возвышался слон Галилей.
Около него вырос красавец лев, и золотистую гриву его раздувал легкий ветерок, который все же залетел из любопытства во двор посмотреть, что там такое происходит.
Зеленый крокодил сосредоточенно щелкал зубами, просто так, для собственного удовольствия. Солнце лиловым огнем горело на гладких черных шкурах двух пантер.
А на руках у волшебника Алеши появился, неизвестно откуда взявшись, помятый и взъерошенный полосатый кот.
Владимир Владимирович, радостно вскрикнув, бросился вперед и крепко обхватил шею льва обеими руками. Он уткнулся лицом в его жесткую гриву и замер, пряча лицо. Боюсь, что на глазах у него были слезы, но, надеюсь, никто этого не разглядел.
Крокодил обиженно щелкнул зубами.
— Терпеть не могу этих восторженных директоров зоопарка! — пробормотал он, но так тихо, что это услышал только волшебник Алеша.
Но Владимир Владимирович и сам понял, что совершил ужасную бестактность. Он тут же наклонился к крокодилу и с нежностью поцеловал его между круглых выпуклых глаз, похожих на автомобильные фары с зелеными стеклами.
После этого он так же ласково по очереди поцеловал всех остальных зверей.
— Граждане, отойдите! Граждане, не толпитесь! Все-таки звери! — надрывался милиционер Анатолий Иванович, стараясь оттеснить толпу подальше от хищников.
Кот Васька медленно, словно прощаясь навек, подошел к кошке Мурке.
— Вася, голубчик, а я и впрямь тебя чуть не съела, — басом сказала изумленная кошка Мурка.
— А! Может, это было бы и лучше, — безнадежно махнул лапой кот Васька. — Теперь меня все равно в рамочку…
— Не в рамочку, а носом в угол! — расслышав эти слова, сердито сказал волшебник Алеша.
— Что? Носом? В угол? — Кот Васька подпрыгнул от радости. — Да я с превеликим удовольствием! Ведь я теперь самый-самый-самый…
— Что? — строго прищурился волшебник Алеша.
— Самый прилежный ученик, — скромно и добродетельно, опустив глаза, закончил кот Васька.
— Граждане, осторожней! Не напирайте! Это же хищники! — уже в отчаянии взывал Анатолий Иванович. — Володя, что ты молчишь! Помоги!
— Хищники, потеснитесь! Граждане могут вас укусить! То есть я хочу сказать… — Владимир Владимирович от волнения опять все перепутал.
— Спокойствие. Теперь помогу я. Теперь, друзья мои, это для меня пара пустяков, — с торжеством сказал волшебник Алеша. Он присел на корточки и достал из своего старого портфеля голубой термос.
— Алеша, если опять мышь… — нервно вздрагивая, сказал Владимир Владимирович, удерживая его руку. — Извини, я просто не выдержу.
Но волшебник Алеша не стал его слушать. Он быстро отвинтил белую пластмассовую крышку, вытянул тугую пробку и проговорил, с трудом сдерживая волнение:
Джинн, яви свою мне верность
И покинь сейчас же термос!..

Послышался нарастающий свист, гром и грохот.
Из горлышка термоса посыпались искры. С шипением вылетела темная струйка дыма.
Зазвенели стекла в соседних домах, захлопали форточки. Порыв ветра взметнул сухие листья, сорвал с головы остроносой старушки серую шапочку, связанную из паутины, и унес ее куда-то далеко-далеко.
Между тем струйка дыма, разрастаясь, поднялась выше старого ясеня. Выше трехэтажного флигеля.
Сгустилась, темнея… И все увидели огромного бородатого джинна в полосатой чалме. Он скрестил на могучей груди обнаженные руки.
— Что прикажешь, о повелитель? — прогремел он. Потом с удовольствием расправил плечи и добавил: — До чего же приятно иногда побыть на свежем воздухе!
— Вот что, голубчик, — торопливо сказал волшебник Алеша, бегло взглянув по сторонам и увидев бледные лица, широко раскрытые испуганные глаза. — Ты это… того… быстренько… ну, в общем, отнеси всех зверей назад в зоопарк. И нас с собой прихвати. Вот Владимира Владимировича, Анатолия Ивановича. Справишься?
— Будет исполнено, о повелитель! — загрохотал джинн. — А погода-то какова? А? Просто лето!
И вдруг во дворе стало удивительно тихо, пусто и просторно. Огромный джинн и звери все разом исчезли. Не было во дворе также волшебника Алеши и его друзей.
Потрясенные люди оглядывались, веря и не веря, что еще минуту назад видели настоящего живого джинна и опасных диких зверей здесь, посреди двора. Даже ветра не было. Или он улетел, или улегся, утихомирившись, а ветер нельзя увидеть, когда он отдыхает.
— Померещилось, — прошептала острая старушка. — Впрочем, где же тогда моя шапочка?
— Смотрите, мальчики, а у меня коленка зажила, — тихо сказала Катя и ладошкой погладила коленку. — Вот тот, большой, который из термоса вылез, подул на нее, и все.
— Чудеса, между прочим, — с уважением сказал Сашка Междупрочим.
А совсем на другой улице заплаканная девочка в сбившейся набок красной шапочке с помпоном вдруг радостно вскрикнула, потому что к ней навстречу из подъезда выскочил с отчаянным лаем золотисто-желтый бульдог, которого она вот уже несколько часов безнадежно искала по всем окрестным переулкам и дворам.
Бульдог взволнованно и сбивчиво лаял, словно хотел ей что-то рассказать, что-то удивительное и невероятное.
Неизвестно, поняла ли его девочка в красной шапочке с помпоном или нет. Она только всхлипывала и крепко обнимала его за шею. Но мы-то с вами, конечно, отлично знаем, что именно хотел рассказать ей бульдог.
А тем временем в зоопарке радостно заплясали и запрыгали веселые обезьяны. Все их соседи вернулись в свои клетки. Лев старательно лизал тяжелую лапу.
Ему все еще казалось, что она подозрительно пахнет мышами.
— Неужели я увижу наконец милых посетителей зоопарка, а милые посетители увидят меня? — растроганно лепетал слон Галилей. — Впрочем, кажется, я сегодня уже многих из них повидал.
— Как мне действуют на нервы эти восторженные слоны! — больше для порядка добродушно пробулькал из бассейна крокодил. — Ах, вода! Как это приятно. Все-таки стихия, что ни говорите…
А между клетками с растерянной и счастливой улыбкой метался Владимир Владимирович. Он просто не мог налюбоваться на своих драгоценных хищников.
— А этот… ну как его… он там? — спросил он у волшебника Алеши не без робости, показывая на голубой термос.
— Там… Отдыхает… — коротко сказал волшебник Алеша. Ему почему-то стало грустно. Володя мог бы назвать джинна как-нибудь по-другому, поуважительней, что ли. А то «этот» или «ну как его»… — В общем, я пошел, ребята. Пока! — Волшебник Алеша застегнул свой потрепанный, видавший виды портфель.
Он чувствовал только усталость и опустошение.
Вот прошел этот день и ничего не принес ему, кроме разочарования. Ему не удалось ни в чем убедить своих друзей…
— Ладно, встретимся завтра на открытии зоопарка, — сказал Владимир Владимирович. — Да, вот что еще, Алешка. Знаешь, это так, конечно, к делу не относится… Извини, но я хотел сказать, ты все-таки не бросай свою профессию. Замечательная у тебя профессия… К тому же ты еще Повелитель Волшебных Ключей!
У волшебника Алеши усталость как рукой сняло.
Это и есть, наверно, настоящая дружба, когда не надо ничего объяснять, все ясно и так.
— И джинна своего береги, — добавил милиционер Анатолий Иванович. — Отличный старый джинн. Просто редко таких встретишь в наши дни. Я как-нибудь с ребятами из нашего отделения забегу к тебе, если ты не возражаешь. А то у большинства совершенно неверное представление о джиннах.
— Конечно, забегай! — улыбнулся волшебник Алеша. — Мы с джинном и котом Васькой всегда будем вам рады.

СОФЬЯ ПРОКОФЬЕВА (1928)

ВСЕ ПО МЕСТАМ! (парусный фрегат его королевского величества флота. 1808, Тихий). - XIII серия

день за днем бежал мимо них длинный вулканический берег. Каждый день приносил одну и ту же извечную картину: синее небо и синее море, розовато-серые верхушки вулканов и окаймленная ярко-зеленой полосой береговая линия. Подготовив корабль к бою и расставив людей по местам, они вновь вошли в залив Фонсека и обогнули остров Мангера, однако "Нативидада" не обнаружили. На берегу залива не было заметно никаких признаков жизни. С обрывов Мангеры кто-то выстрелил по судну. Пуля на излете ударила в грот-руслень, но кто стрелял, они не увидели. Буш вывел "Лидию" из залива, и они двинулись искать "Нативидад" на северо-востоке.
Не нашли они его ни на рейде Ла Либертада, ни в маленьких портах дальше по побережью. Над Чамперико поднимался дым, и Хорнблауэр, направив подзорную трубу, понял, что это — не вулкан. Чамперико горел — видимо, войска Эль Супремо, неся просвещение, дошли и досюда — но "Нативидада" нигде не было видно.
В Тегуантепекском заливе их поджидал шторм, ибо в этой части Тихого океана штормит всегда — сюда через понижение в сьерре проникают ветра из Мексиканского залива. Хорнблауэр заметил перемену, когда изменился характер движения судна: оно вздымалось и раскачивалось куда сильнее, чем обычно, и порывистый ветер круто накренил его набок. Только что пробило восемь склянок. Позвали вахту; Хорнблауэр, выбегая на шканцы, слышал крики боцманматов: "Вставай! Вставай! Койки вязать и убирать! Койки вязать и убирать!" (- матросы снимали свои гамаки, освобождая корабельное пространство для свободного перемещения. – germiones_muzh.) Небо над головой было синее, солнце пекло, но море посерело и волновалось. "Лидия" начала раскачиваться под давлением парусов.
— Я только что послал к вам, сэр, за разрешением убавить парусов, — сказал Буш.
Хорнблауэр посмотрел на паруса, на облака и на берег.
— Да. Уберите нижние прямые паруса и брамсели, — сказал он.
При этих его словах "Лидия" ухнула вниз и вновь тяжело поднялась; вода пенилась под ее носом. Весь корабль наполнился скрипом древесины и пением такелажа. Под уменьшенными парусами "Лидия" пошла легче, но ветер с траверза все крепчал, и она, разрезая волны, кренилась все сильнее. Оглянувшись, Хорнблауэр увидел леди Барбару: она стояла, одной рукой держась за гакаборт. Ветер трепал ее юбку, свободной рукой она пыталась удержать разметавшиеся по лицу пряди. Ее загорелые щеки порозовели, глаза сверкали.
— Вам надо спуститься вниз, леди Барбара, — сказал Хорнблауэр.
— О нет, капитан. Это так восхитительно после жары. Ливень брызг перехлестнул через борт и окатил их обоих.
— Я беспокоюсь о вашем здоровье, мэм.
— Если б соленая вода была вредна, моряки бы умирали молодыми.
Щеки ее горели, как нарумяненные. Лорнблауэр не мог отказать ей ни в чем, несмотря на горькие воспоминания о вчерашнем вечере, когда она в тени бизань-вантов разговаривала с Джерардом так увлеченно, что никто другой не мог насладиться ее обществом.
— Если желаете, мэм, можете остаться на палубе, пока ветер не усилится — а я полагаю, он усилится.
— Спасибо, капитан, — отвечала она. Глаза ее казалось говорили, что вопрос, пойдет ли она в каюту, если усилится ветер, далеко не так однозначен, как представляется капитану. Однако подобно своему великому брату, она не форсировала мостов, к которым не приступила.
Хорнблауэр отвернулся; он несомненно предпочел бы беседовать под градом брызг, но надо было заниматься делами. Когда он дошел до штурвала, с мачты крикнули:
— Вижу парус! Эй, на палубе, парус прямо по курсу. Похоже на "Нативидад", сэр.
Хорнблауэр взглянул наверх. Впередсмотрящий цеплялся за ограждение, вместе с мачтой описывая в воздухе головокружительные петли.
— Поднимитесь наверх, Найвит, — крикнул Хорнблауэр мичману. — Возьмите с собой подзорную трубу. Сообщайте, что видите. — Он знал, что сам в такую погоду будет никуда не годным впередсмотрящим — стыдно, но это так. Вскоре сквозь шторм донесся мальчишеский голос Найвита:
— Это "Нативидад", сэр. Я вижу его марсели.
— Каким курсом он идет?
— Правым галсом, тем же курсом, что и мы. Мачты все на одной линии. Теперь он меняет курс. Поворачивает через фордевинд. Наверно, они увидели нас. Теперь он идет в бейдевинд левым галсом, сэр, направляясь в наветренную от нас сторону.
— А, вот как, — мрачно сказал про себя Хорнблауэр. Что-то новенькое для испанского судна самому напрашиваться на поединок. Впрочем, это уже не испанское судно. Как бы там ни было, нельзя уступать ему выгодное положение на ветре.
— К брасам! — крикнул Хорнблауэр, потом рулевому:
— Лево руля. И смотри, приятель, держи так круто к ветру, как только можешь. Мистер Буш, командуйте всем по местам, пожалуйста, и подготовьте корабль к бою.
Когда загремел барабан и матросы высыпали на палубу, он вспомнил о женщине у гакаборта и его фатализм сменился тревогой.
— Ваше место — внизу, леди Барбара, — сказал он. — Горничную возьмете с собой. До конца боя оставайтесь в кокпите... нет, не в кокпите. Ступайте в канатный ящик.
— Капитан, — начала она, но Хорнблауэр не намеревался слушать возражений — если она и впрямь собиралась возразить.
— Мистер Клэй! — прогремел он. — Проводите ее милость вместе с горничной в канатный ящик. Прежде, чем оставить ее, убедитесь, что она в безопасности. Это мой приказ, мистер Клэй. Кхе-хм.
Трусливый способ избавиться от ответственности — переложить ее на Клэя, но Хорнблауэр злился на женщину за ту тошнотворную тревогу, причиной которой она была. Она ушла, улыбнувшись и помахав рукой. Клэй потрусил следом.
Несколько минут на корабле кипела работа: матросы повторяли доведенные до автоматизма движения. Пушки выдвинули, палубы присыпали песком, шланги присоединили к помпам, огни потушили, переборки убрали. Теперь с палубы был виден "Нативидад" — он шел встречным галсом, явно стараясь держаться как можно круче к ветру, чтоб заполучить более выгодное наветренное положение. Хорнблауэр смотрел на паруса, не заполощут ли.
— Держи ровнее, черт тебя подери, — крикнул он рулевому.
"Лидия" накренилась под штормовым ветром, такелаж исполнял какую-то дикую симфонию. Прошлой ночью корабль мирно скользил по спокойному, залитому луной морю, теперь, двенадцать часов спустя, он сквозь шторм несется навстречу бою. Шторм, без сомнения, крепчал. Яростный порыв едва не развернул "Лидию" прямо против ветра. Она шаталась и кренилась с боку на бок, пока рулевой не позволил ей немного увалиться под ветер.
— "Нативидад" не сможет открыть нижние пушечные люки, — злорадно объявил Буш.
Хорнблауэр поверх серого моря взглянул на неприятеля. Он видел облако брызг под его носом.
— Да, — сказал он тяжело. Он не стал обсуждать предстоящий бой, остерегаясь проявить излишнюю болтливость. — Мистер Буш, я побеспокою вас просьбой взять два рифа на марселях.
Идя встречными галсами, корабли сближались под тупым углом. Как Хорнблауэр ни ломал себе голову, он не мог решить, кто из них будет на ветре, когда они встретятся в вершине треугольника.
— Мистер Джерард, — крикнул он (Джерард командовал батареей левого борта главной палубы). — Следите, чтоб фитили в кадках горели.
— Есть, сэр.
Когда корабль осыпают брызги, нельзя полагаться на кремневые замки, покуда пушки не прогреются. Приходится поджигать по старинке — на этот случай в кадках на палубе лежали бухты огнепроводного шнура. Хорнблауэр посмотрел в сторону "Нативидада". Там тоже зарифили марсели, и судно под штормовыми парусами шло, колеблясь, в крутой бейдевинд. На мачте его реял синий флаг с желтой звездой. Хорнблауэр поднял глаза наверх, туда, где трепетал на ветру поблекший белый военно-морской флаг.
— Они открывают огонь, сэр, — сказал Буш. Хорнблауэр вновь поглядел на "Нативидад" — как раз вовремя, чтоб увидеть последний клуб дыма, уже разорванный в клочья ветром. Выстрела они не слышали, и куда упало ядро — неизвестно: поднятый им фонтанчик затерялся среди бурных волн.
— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр.
Даже имея хорошо обученную команду, глупо открывать огонь с такого расстояния. Первый бортовой залп дается из пушек, заряженных старательно и не впопыхах, у канониров есть время подумать и прицелиться. Не следует тратить его попусту. Как ни томительно бездеятельное ожидание, первый залп надо поберечь до того момента, когда он сможет нанести противнику наибольший ущерб.
— Мы пройдем сильно близко, сэр, — заметил Буш.
— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр.
По-прежнему нельзя было угадать, какой корабль окажется на ветре, когда они сблизятся. Казалось, если оба капитана будут держаться избранного курса, они столкнутся борт к борту. Хорнблауэр усилием воли замер, не шевелясь, и, вопреки растущему напряжению, изобразил полнейшее безразличие.
Еще клуб дыма с правого борта "Нативидада". На этот раз ядро пролетело между мачт у них над головами.
— Ближе! — сказал Буш.
Еще клуб дыма, и тут же треск на шкафуте, там, куда попало ядро.
— Двое убитых у пушки номер четыре, — сказал Буш, проходя вперед и заглядывая под переходный мостик, потом добавил, прикидывая на глаз расстояние между кораблями. — Дьявол! Бой-то будет ближний.
Эту ситуацию Хорнблауэр много раз воображал, одиноко расхаживая по шканцам. Он последний раз взглянул на флюгарку, на марсели, самую малость не начинавшие хлопать.
— Приготовьтесь, мистер Рейнер. Стреляйте, как только сможете навести пушки, — крикнул он (Рейнер командовал батареей правого борта главной палубы), потом, не поворачивая головы, человеку у штурвала: — Руль на ветер! Так держать!
"Лидия" повернулась и молнией пронеслась с наветренной стороны от "Нативидада". Пушки правого борта выстрелили почти разом, раскатистый грохот потряс корабль до самого киля. Окутавшее ее облако дыма в мгновение развеялось ветром. Все ядра ударили в борт "Нативидада" — ветер донес до слуха крики раненых. Столь неожиданным был маневр, что с "Нативидада" дали лишь один выстрел, и тот не причинил никакого вреда — нижние пушечные порты "Нативидада" с этой, наветренной, стороны были закрыты из-за сильных волн.
— Отлично! Ну, отлично! — воскликнул Буш. Он, словно благовонный фимиам, потянул носом горький пороховой дым.
— Приготовиться к повороту оверштаг! — хрипло бросил Хорнблауэр.
Команда, вымуштрованная в шторма под орлиным взором Буша, стояла наготове у шкотов и брасов. "Лидия" повернулась, как отлаженный механизм, и, прежде чем неприятель успел что-нибудь противопоставить этой неожиданной атаке, пушки Джерарда выпалили по беззащитной корме "Нативидада". Юнги высокими мальчишескими голосами бессмысленно вопили "ура!" выбегая снизу с новыми зарядами для пушек. Орудия правого борта были уже заряжены; у левого борта матросы пихали в дула мокрые банники, туша остатки тлеющих картузов, забивали заряды и ядра, вновь выдвигали пушки. Хорнблауэр поверх бурного моря смотрел на "Нативидад". Он видел на полуюте Креспо; тот имел наглость легкомысленно помахать ему рукой, не переставая выкрикивать поток приказаний своим плохо обученным матросам.
"Лидия" сполна использовала маневр: дала два бортовых залпа с близкого расстояния и получила лишь один ответный выстрел, но теперь предстояло расплачиваться. Имея преимущество наветренного положения, "Нативидад", при должном управлении, мог бы навязать ей ближний бой. Хорнблауэр видел, как неприятельское судно вздрогнуло, развернулось и понеслось на них. Джерард посреди своей батареи смотрел против ветра на приближающуюся громаду. Напряженность момента и яростный сосредоточенный прищур подчеркивал его смуглую красоту, хотя именно сейчас он на время позабыл о своей внешности.
— Взвести затворы! — приказал он. — Цельсь! Пли!
Взревели пушки "Лидии", загрохотали пушки "Нативидада". Корабли окутались дымом, сквозь который долетал треск щепок, стук падающих на палубу тросов и над всем — голос Джерарда: "Запальные отверстия закрыть!". Чем быстрее после выстрела закроют запальные отверстия заряжаемых с дула орудий, тем меньше они будут разрушаться вырывающимися изнутри едкими газами.
Орудийные расчеты налегли на тали, с трудом удерживаясь на круто накренившейся палубе. Они пробанили, забили картузы и ядра.
— Стреляйте, как будете готовы, ребята! — крикнул Джерард. Он вскочил на коечную сетку и сквозь дымовую завесу вглядывался в прыгающий на волне "Нативидад". Следующий бортовой залп прогремел нестройно, следующий совсем вразнобой: более опытные орудийные расчеты стреляли быстрее. Теперь выстрелы гремели не умолкая, и "Лидия" содрогалась беспрестанно. Временами сквозь рев ее канонады прорывался оглушительный грохот неприятельского бортового залпа — Креспо явно не доверял матросам стрелять независимо, только по команде. Делал он это толково: временами, когда позволяли волны, нижние пушечные порты "Нативидада" разом открывались, и большие двадцатичетырехфунтовки изрыгали огонь и дым.
— Горячее дельце, сэр, — сказал Буш.
Железный град сметал все на палубе "Лидии". Груды мертвых тел лежали у мачт — их поспешно стаскивали туда, освобождая место орудийным расчетам. Раненых волокли по палубе и вниз в люки, к ожидающим их ужасам кокпита. На глазах у Хорнблауэра подносчик пороха (- юнга. Только мальчишки пролазили свободно в крюйт-камеры. На его величества флоте их звали «пороховыми обезьянками». – germiones_muzh.) пролетел по палубе, превращенный двадцатичетырехфунтовым ядром в красное нечеловеческое месиво.
— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр, но звук утонул в реве шканцевой карронады. Да, дельце было горячее, даже слишком. Пять минут ближнего боя убедили его: несмотря на ущерб, понесенный "Нативидадом" в первые минуты боя, в такого рода поединке "Лидия" обречена. Если англичане победят, то исключительно за счет мастерства.
— К брасам! — прокричал Хорнблауэр, перекрывая голосом грохот пушек. Сощурясь, он посмотрел на "Нативидад", из бортов которого клубами валил дым, оценил силу ветра и расстояние между кораблями. Подстегиваемый волнением, мозг его работал с лихорадочной быстротой. Новый маневр начался. Обстенив ненадолго грот-марсель, Хорнблауэр дал "Нативидаду" проскочить мимо, в то же время не позволив "Лидии" погасить скорость настолько, чтоб сделаться неуправляемой. В следующее мгновение он повернул корабль оверштаг, и бездействующая доселе батарея правого борта выстрелила по корме "Нативидада". "Нативидад" привелся к ветру, намереваясь последовать за противником и продолжить обмен бортовыми залпами, но фрегат был куда поворотливее неуклюжего двухпалубного корабля. Хорнблауэр вновь повернул оверштаг и встречным галсом пронесся за кормой "Нативидада". Джерард, перебегая от пушки к пушке, послал каждое ядро в потрепанную корму врага.
— Превосходно! Лопни мои глаза! Превосходно! Лопни моя селезенка! — захлебывался Буш, колотя кулаком правой руки по ладони левой и приплясывая на шканцах.
Хорнблауэру было не до Буша с его похвалами, но впоследствии он вспомнил, что слышал эти слова и ощутил их теплую поддержку. Только корабли разошлись, он приказал вновь поворачивать оверштаг, но лишь потянули брасы и положили руль на борт, как "Нативидад" повернул через фордевинд, намереваясь пройти у них под ветром. Оно и к лучшему. После обмена бортовыми залпами "Лидия" вновь сможет поразить его уязвимую корму, а если "Нативидад" попытается кружить, у Хорнблауэра корабль маневреннее и на один выстрел противника будет делать два. "Нативидад" приближался, вспенивая воду: его фальшборты были изрешечены ядрами, из шпигатов (- отверстия для слива воды с палубы. – germiones_muzh.) сочилась кровь. На полуюте стоял Креспо — напрасно Хорнблауэр надеялся, что его убило одним из последних бортовых залпов. Нет, пушки выдвигались все так же быстро, и с этой, наветренной, стороны нижние орудийные порты были открыты.
— А на то, что мы сейчас получим... — Буш произнес избитое старинное ругательство, повторяемое на каждом корабле в ожидании бортового залпа.
Секунды казались минутами. Корабли сближались. Они прошли ярдах в десяти друг от друга. Нос миновал нос, фок-мачта — фок-мачту, потом фок-мачта прошла мимо грот-мачты. Рейнер смотрел на корму и, как только увидел, что самая дальняя пушка наведена, скомандовал "Пли!". "Лидия" приподнялась от отдачи, уши разорвал грохот выстрелов, и тут же раньше, чем рассеялся дым, оглушительно ответил "Нативидад".
Хорнблауэру показалось, что обрушилось небо. Поднятый летящим ядром ветер чуть не опрокинул его; у самых ног колыхалось кровавое месиво, только что бывшее половиной расчета правой шканцевой карронады, — и тут с громоподобным треском рухнула бизань-мачта. Наветренные бизань-ванты опутали его и бросили на окровавленную палубу. Он принялся судорожно выпутываться и тут почувствовал, что "Лидия" развернулась, уваливаясь под ветер несмотря на усилия рулевых.
Он встал на ноги, оглушенный и потерянный. Вокруг было полное разрушение. Бизань-мачта переломилась в девяти футах от палубы и упала, прихватив с собой грот-стеньгу, паруса и такелаж волочились вдоль борта и за кормой, удерживаемые уцелевшими вантами. Лишившись уравновешивающего действия крюйселя, "Лидия" не могла держаться круто к ветру и теперь беспомощно дрейфовала на фордевинд. В эту самую минуту "Нативидад" повернул оверштаг, чтоб пройти у "Лидии" за кормой и отплатить сокрушительными бортовыми залпами за прежний безответный обстрел. Весь мир, казалось, разлетелся в куски. Хорнблауэр судорожно сглотнул, чувствуя в желудке тошнотворный страх поражения…

СЕСИЛ С. ФОРЕСТЕР (1899 – 1966. англичанин, конечно)