April 4th, 2020

(no subject)

Боже, Боже мой, вонмИ ми, вскУю оставил мя есИ? Далече от спасения моего словесА грехопадений моих. Боже мой, воззовУ во дни, и не услЫшиши, и в нощИ, и не в безумие мне. Ты же во Святем живЕши, хвалО Израилева. На Тя уповАша отцы наши, уповаша и избавил есИ я. К Тебе воззвАша, и спасОшася, на Тя уповаша, и не постыдЕшася. Аз же есмь червь, а не человек, поношение человеков и уничижение людей. Вси видящии мя поругАша ми ся, глаголаша устнами, покиваша главою: уповА на Господа, да избавит его, да спасет его, яко хощет его. Яко Ты еси истОргий мя из чрева, упование мое от сосцУ матере моеЯ. К Тебе привержен есмь от ложЕсн, от чрева матере моея Бог мой есИ Ты. Да не отступИши от мене, яко скорбь близ, яко несть помогАяй ми. ОбыдОша мя тельцы мнОзи, юнцы тучнии одержАша мя. ОтверзОша на мя уста своя, яко лев восхищАяй и рыкАяй. Яко вода излиЯхся, и разсЫпашася вся кости моя, бысть сердце мое яко воск, тАяй посредЕ чрева моего. ИзсшЕ яко скудЕль крепость моя, и язык мой прильпЕ гортани моему...

ПСАЛОМ 21

СЕРГЕЙ АУСЛЕНДЕР (1886 - 1937. поотцу купец, поматери дворянин. был за Колчака. казнен НКВД)

ФИЛИМОНОВ ДЕНЬ

Филимон Петрович проснулся гораздо раньше, чем первые сумерки рассвета заглянули в окно и у Вознесенья ударили к утрене. В тепло натопленной горнице лежал он, то вспоминая сладко вчерашний вечер и неясные, но обещающие слова Евдокии Константиновны (которую и в мыслях не дерзал он называть Дунечкой [- лошара! – germiones_muzh.]), то мечтая о предстоящем торжестве своем, придумывая ловкие словечки и мадригалы, которые он найдет случай шепнуть сегодня в розовое ушко за обедом, за альманом, за веселыми и простыми играми, в том небольшом и уютном домике на Фурштатской, где в семействе коллежского секретаря Курочкина нашел себе рай и ад, раздираемый любовью, ревностью, робостью, надеждой, Филимон Петрович Кувырков — только что испеченный регистратор государственной коллегии по иностранным делам.
Погрузившись в эти мысли, он, сам того не замечая, задремал и, увидев у постели своей огромную, до потолка достающую султаном кивера фигуру офицера, в шинели и с усами, нисколько не удивился тому.
«Должно быть, Назарыч забрался. К чему бы в такую рань? — подумал Филимон Петрович во сне про частного (- участкового. – germiones_muzh.) пристава. — Разве поздравить?»
— Кувырков, а Кувырков! — громким голосом говорила фигура. — Знаешь ли, брат, что сегодня сбудется?
Хотелось Филимону Петровичу ответить: «Что сбудется? посватаюсь за Евдокию Константиновну, ей-богу, посватаюсь», — да лень было. Сладко улыбнувшись, он заснул еще крепче, чувствуя, что кричит уж фигура и трясет его за плечо.
— Ну, что же такое сбудется? — досадливо промолвил, наконец, Кувырков, продирая глаза.
— Заспался, батюшка, к обедне звонят, а ты спать все, о, о!
Квартирная хозяйка, Минна Карловна, в белом чепце и переднике стояла перед своим постояльцем, держа в одной руке поднос с именинным вкусно пахнущим кренделем.
Розовоперстая Аврора (- заря тоись. – germiones_muzh.) редкостная петербургская гостья, не стучала в замерзшее стекло. Тусклая, пасмурная полутемнота нагоняла на Филимона Петровича мрачные предчувствия. «К чему бы это привиделось?» — думал он, лениво натягивая полосатый чулок. В задумчивости, без всякой тщательности совершил он свой праздничный туалет, и только, достав коричневый новый фрак, отвлекся мыслью от утреннего видения, не удержался, подпрыгнул на одной ноге, приговаривая: «Знатный фрачец», — и веселым вышел к уже хлопотавшей над кофейником Минне Карловне.
— Молодой человек, и так спит. Фуй! Невеста проспишь! — встретила его немка.
— Ну-с, на это-то мы не согласны, Минна Карловна. Свое дело всегда помним. А, знаете, перед решительным боем сон — самое главное, — бойко отвечал он, принимая из рук хозяйки большую чашку, расписанную желтыми и голубыми цветочками.
— Весело, воин, собираешься, как-то возвращаться будешь? — смеялась Минна Карловна.
— Возвратимся сам-друг (- вдвоём. – germiones_muzh.). Раскрывайте ворота шире.
Вспомнив, что надо еще забежать к парикмахеру, Осипу Ивановичу, завиться, Филимон Петрович заторопился завязать розовый галстук бабочкой и, накинув шинель, выбежал в сени.
— Господин Кувырков, одну минуту аудиенции, — окликнул его голос с лестницы мезонина, и верхний квартирант, как бы поджидавший его выхода, быстро сбежал, шагая через ступени. Это был молодой офицер гвардейской конной артиллерии, хороший приятель Филимона Петровича, с которым тихое разногласие разделило его за последнее время, так как чуть ли не один и тот же предмет на Фурштатской улице занимал обоих.
— Могу служить? — с холодной вежливостью отозвался Филимон Петрович, предугадывая какое-то объяснение неприятного свойства.
— Господин Кувырков, вы честный человек, вы исполните мою просьбу. Мы были не в согласии это время, но потому-то я и обращаюсь к вам.
— Что случилось с вами, батюшка? — искренно забыв свою неприязнь к приятелю, воскликнул Филимон Петрович, пораженный его тоном и расстроенным видом.
Прислонившись к двери, офицер несколько минут молчал. Он был бледен. Черные волосы выбивались из-под кивера. Глаза блистали решимостью и вместе глубоким волнением.
— Вот, — сказал он, задыхаясь. — Эту записку вы передадите Евдокии Константиновне, если через три дня я не потребую от вас ее назад.
Из-за обшлага мундира он вытащил помятый розовый конверт без адреса.
— Да что с вами? чем вы потрясены? — допытывался Кувырков.
— Скоро вы узнаете. Теперь не время. Позвольте поцеловать вас. Может быть, вы последний… — голос его оборвался. Он коснулся небритой щекой лица Филимона Петровича и вышел быстро, мелькнув черным плащом раньше, чем, оторопелый, тот успел сказать что-нибудь.
«Странно, — думал Кувырков, переходя улицу к парикмахеру. — Очень странно».
Осип Степанович, грея щипцы, имел обыкновение сообщать местные новости. Сегодня он был менее охотлив к разговорам, и, только закладывая последний локон, сказал:
— Врут, будто сегодня новому царю присягать велено. Константина то бишь Павловича (- великого князя, брата Николай Палыча, которому будут присягать. – germiones_muzh.) будто в кандалах ныне привезут на Торговую площадь, и там расказнят. Слышно ли у вас в департаменте?
— Ври больше, пока язык не укоротили, — прикрикнул на него старик-мещанин, ожидавший своего череда, и на этом разговор прекратился.
На улице становилось светлее; холодный ветер срывал шляпу и распахивал шинель. Филимон Петрович шел по Казанской улице, быстро шагая и думая только скорее совершить изрядный свой путь. На углу Гороховой проходившие войска задержали его. Вглядываясь в солдат, заметил он нечто поразительное. Шли они стройным порядком со знаменем и офицерами при частях, но скрытое волнение какое-то нарушало обычный строгий ряд солдат. Иные перешептывались, иные спустили ружья наперевес. Офицеры не кидали свирепых взглядов на нарушителей дисциплины. Несколько статских замешались в ряды и на ходу объясняли что-то толпившимся около них.
Смутному и настойчивому любопытству отдавшись, Филимон Петрович, сам не зная зачем, пошел по панели вслед за солдатами. Только на площади остановился он в кучке таких же, как он, любопытных, тогда как Московский полк (он разглядел знаки его), как на параде, отошел марш-маршем по площади, к зданию Сената.
Вся площадь открылась перед ним. Подобно маневрам передвигались войска, строясь у Дворца, Сената, Собора, дома Кушелева. Мелькали султаны, развивались значки полков. Смутный гул команды и голосов доносился с одной и с другой стороны. Мнения наблюдавших события с угла Гороховой расходились.
— Благодать-то, благодать-то какая. Вся хвамилия (- императорская. Верхом и в каретах, надо быть… – germiones_muzh.), как на ладоночке, который только кто, разглядеть не могу. Растолкуй, Герасим Аркадьевич, — шамкала слезливая старушонка.
— Вот дура, так дура! Большая благодать, свернут себе головы. Брат на брата, озорники. Что в Писании-то сказано? — мрачно возражал большой черный купец в меховом картузе.
— А любезного нашего брата кончину неустанно оплакивая, слышишь ли? — передавал грамотей на память слова манифеста.
— Да какой царь, энтот или тот, манифест дал?
— Один у нас Его Императорское Величество государь император Константин Павлович.
— Ан, врешь! Константину твоему капут. Николай Павлович воцарился.
Облокотясь на угол дома, Филимон Петрович прислушивался к этим смутным и превратным толкам, и странное смятение овладело им, хотя он не понимал ни происходящего, ни происшедшего.
Сухой и короткий треск выстрелов, казалось, никого не удивил, только выставивший из окна дома большую зрительную трубу сухощавый немец убрал ее и окно закрыл.
Издалека, как шелест волн, ветром доносило не то жалобные, не то отчаянные крики:
— Константин! Константин! Константин!
От Главного Штаба, выровнявшись, шел лейб-гренадерский полк. Одинокая фигура высокого офицера в одном мундире с пышным султаном остановила его.
— Мы за Константина! — донесся ответ полка. (- декабристы насвистели солдатам, будто выступают за законного наследника престола Константин Палыча, отрекшегося в пользу брата Николая. – germiones_muzh.).
— Тогда вот вам дорога, — и, махнув рукой, офицер повернулся и пошел к кучке, где стоял Филимон Петрович.
Уже оставалось между ними только несколько шагов, когда ужас охватил Кувыркова. «Да ведь это он», — вспомнил Филимон Петрович вдруг давешний сон. Хотел бежать, и ноги не слушались, хотел крикнуть, остановить приближающегося, отвратить что-то, и не мог догадаться, что надо сделать.
— Шапки долой! — с утра еще знакомый, громкий, слегка сиплый голос фигуры услышал он, но, взглянув в гневом сверкающие глаза, как бы окаменел.
— Граф, — шептали кругом, и дородный Милорадович (- верный Николаю генерал. Его скоро завалит Каховский. – germiones_muzh.) подскакал, осаживая взмыленного коня почти в самую толпу.
— Sire (- Вашвеличество. – germiones_muzh.), — воскликнул он, обращаясь к офицеру, и, как бы получивши вдруг способность отдаться своему страху, Филимон Петрович бросился бежать со всех ног, не поднимая оброненную шляпу.
Опомнившись, Кувырков не узнавал местности, куда забежал.
«Что за вздор сегодня со мной приключается?» — подумал он, и, взглянув на часы, увидел, что пропустил час, когда обещал сегодня явиться к Евдокии Константиновне. «Вот так именинник. Наклюкаться не успел, а голову потерял», — укорял он сам себя и, закричав проезжающего ваньку, приказал везти себя на Фурштатскую, поднятым воротником стараясь скрыть отсутствие шляпы.
Пирог уже стоял на столе, когда Филимон Петрович, оправивши перед зеркалом в передней розовый галстук свой и новенький фрак, вошел в небольшую светлую столовую Константина Сергеевича Курочкина.
— Простите, матушка, невольное запоздание. В городе уж очень неспокойно, — подходя к ручке хозяйки Анфисы Федоровны, извинялся Филимон Петрович.
— Слышал, слышал. Большое смущение и распаление невежественных умов породила новая присяга, — говорил Константин Сергеевич и пригласил гостей приступить.
За обедом, между жаркими, говорили о городских новостях, причем каждый из гостей, натурально, оказался свидетелем событий самых удивительных. Один Филимон Петрович молчал, мало ел, меланхолически поглядывал на тоненькую, с крутыми бровями, бледным лицом, едва окрашенным нежным румянцем, с алыми губами Евдокию Константиновну, тоже пригорюнившуюся, сидящую против него, но не отвечающую на его робкое пожатие ее ножки под столом.
Уже убрали со стола последние сласти, старики ушли в кабинет оканчивать свои рассуждения о событиях и докуривать трубки, а молодежь толпилась в зале, не приступая еще к забавам, пересмеиваясь и переговариваясь, а Филимон Петрович не нашел еще ни одного слова сказать задумчивой Евдокии Константиновне и не знал, как приступить к жгущему язык признанию, да и приступать ли?
Но Евдокия Константиновна сама искала с ним беседы.
— Придите сейчас в мою светелку незаметно. Нужно поговорить, — шепнула она после некоторого колебания и, заалевшись, быстро отошла от кавалера, переполнив его радостными и тревожными чувствами, так как наступала решительная минута, и все слова, мадригалы, признания, столь гладко придуманные утром, вылетели из головы куда-то далеко, и не мог собрать он даже одной фразы для вступления.
— Ну, что Бог пошлет. Выручи, Небесная (- Царица: Богородица. – germiones_muzh.)! — шептал он, крадясь по скрипучим ступеням лестницы, и около самой двери в светелку перекрестился.
Евдокия Константиновна не встала от окна на его стук и не отняла рук, которыми наполовину закрывала свое смущенное и расстроенное лицо. В комнате было почти темно, так как мокрыми хлопьями валивший снег приближал сумерки, и только синяя лампада перед киотом освещала один угол, туалет в розовых кружевах, край белого полога и образ Варвары Великомученицы.
— Простите, Филимон Петрович, меня. Не подумайте чего-нибудь дурного, но вы единственный. Мне так, так совестно, — первая заговорила Евдокия Константиновна, поспешностью покрывая свое смущение.
— Помилуйте! Как милости, сам хотел умолять я вас об этих минутах. Измучился я. Решите судьбу мою…
— Ах, не надо сейчас, не надо! — встав, заговорила она.
— Не могу ждать я более, лучше погибель, чем томительная неизвестность, — и он упал перед ней на колени.
— Филимон Петрович, милый, дорогой, не торопите меня. Дайте подумать. Я знаю истинность ваших чувств, и я ценю их, для того и позвала вас. Скажите мне одно только слово. Ведь вы видели его вчера или сегодня. Что с ним, какой он? Только одно слово. Скажите!
Будто ударил кто по лицу кнутом Филимона Петровича. Злые слезы его скрыла только еще более сгустившаяся темнота. Несколько минут молча склоненным оставался он у ног Евдокии Константиновны, трепетной и тоже молчащей.
— Ну что же с вами, милый Филимон Петрович? Ради Бога, простите меня. Я отвечу, я подумаю. Но сейчас, скажите, скажите, если вы истинно любите меня, — говорила она и, слегка нагнувшись, касалась рукой волос его.
— Хорошо! — поднявшись и выпрямившись, сказал Филимон Петрович. — Я скажу вам все. Не только его имел случай я сегодня утром встретить, но и поручение взялся от него к вам исполнить, передать записку, но через три дня сроку.
— Сейчас, сейчас, подайте мне ее! Где она? Голубчик, всю жизнь не позабуду. Сейчас подайте, слышите!
В темноте сверкнули ее глаза. Кувырков молча пошарил в карманах, за обшлагами, осмотрел себя со всех сторон, но письмеца не находил.
— Света! — крикнула Евдокия Константиновна и сама засветила огарок.
Записка не находилась.
Забыв всякую осторожность, Евдокия Константиновна потащила его вниз, заставляя перерыть всю шинель, сама за подкладкой шаря.
— Вы поедете сейчас домой. Сейчас! Вы привезете его или письмо. Без этого не являйтесь, последние это слова мои. — И она почти насильно натянула на Филимона Петровича шинель и вытолкнула его за дверь.
Без шляпы, под мокрым снегом, поплелся Кувырков домой, предаваясь печальным мыслям. Только на полпути встретил он заспанного извозчика. Колотя в шею, погонял Филимон Петрович его. Очутившись у дома, быстро взбежал он по темной лестнице в мезонин. На громкий стук его в дверь ответа не последовало.
«Где б ему быть, кроме как дома, если не у Курочкиных?» — размышлял Филимон Петрович. Постоял у безмолвной во мраке двери, бесполезно заглянул в скважину, постучал еще раз и в медленном раздумье спустился к себе.
Вздув огонь, тщательно пересмотрел Филимон Петрович всю свою комнату, потеряв надежду, сел, не снимая шинели, у стола, загораживая глаза от свечи, и думал, что случилось таинственного с верхним постояльцем, что готовит ему поведение Евдокии Константиновны и что такое есть призраки.

УЧЕНИК ВОЛШЕБНИКА (СССР, 1950-е). - VIII серия

Глава 15. ОДНОЙ СОБАКОЙ В ГОРОДЕ СТАНОВИТСЯ МЕНЬШЕ. И ГЛАВНОЕ: НЕВЕРОЯТНОЕ СООБЩЕНИЕ ПО РАДИО
между тем кот Васька, оставшись один, забрался на кучу сухих листьев. Устроившись, чтоб ему было удобно, и каждой лапе было удобно, и животу, и хвосту, он решил полежать, все не спеша обдумать и решить, что делать дальше.
Листья под ним, уминаясь, приятно похрустывали, словно тонкие сухарики, солнце ласково грело с одного бока, пахло осенью.
«Ах, как было бы хорошо, если бы мой пушистый Вертушинкин лежал сейчас рядом со мной, — сам себе сказал кот Васька. — Я просто уверен, что мой Вася Вертушинкин умеет лучше всех на свете лежать на сухих листьях. Понимает в этом толк. Но ничего не поделаешь! Я сделал все, что мог, совесть моя чиста.
Он сам предал нашу дружбу, предложив мне отправиться назад к волшебнику Алеше, иначе говоря, прямиком в рамочку. Что ж! Как говорится, кому молочко, а кому пустое блюдечко! Теперь я без него пойду по дороге жизни, гордый и одинокий нарисованный кот!»
Кот Васька угрелся и сам не заметил, как задремал.
Ему приснился двор, безлунная ночь и кошка Мурка.
Кошка Мурка ходила по двору и держала в лапе яркий желтый фонарик. Золотистая шерсть ее, наполненная светом, казалась воздушной, прозрачной. Она задумчиво и лукаво улыбалась, прогуливаясь по двору между темными спящими гаражами…
«Как же я подойду к ней? — с тоской подумал кот Васька. — Ведь у меня нет такого фонарика. Нет, никак нельзя подойти».
Тут, к его огорчению, из-под кучи бревен вылез старый печальный жук. В тонкой, как волосок, лапке он держал совсем маленький зеленый фонарик.
Они степенно, не спеша пошли рядышком по асфальтовой дорожке. Старый жук с трудом удерживал фонарик тонкой лапкой, и зеленый свет, мигая, отражался в его полированных жестких крыльях.
— Может быть, так… Может быть, так… А может быть, смею сказать, совсем иначе… — мудро качая головой, говорил старый жук кошке Мурке.
«Ну почему, почему мой Вася Вертушинкин поленился нарисовать хоть какой-нибудь фонарик?.. — терзался кот Васька. — Как же я теперь?..»
Он громко мяукнул от обиды и проснулся.
«К чему бы такой сон? — недовольно сморщив нос, задумался кот Васька. — Впрочем, я нарисованный, значит, и сны у меня тоже нарисованные. А кто в наши дни верит нарисованным снам? Разве что старые кошки, которые и мышь разглядеть не могут… Э, всем известно, что нарисованные сны не сбываются!
Однако что же я унываю? Я молод, красив, талантлив и совершенно свободен. Надо оглядеться, поближе познакомиться с жизнью. Вот поистине пушистая мысль! Как говорится, мир посмотреть и себя показать. Все еще будет у меня мур-мур!»
Кот Васька побежал по дорожке к выходу из парка.
Но, друзья мои, одно дело висеть в рамочке на стене, совсем другое дело одному разгуливать по городу.
Улица обрушилась на него движением, шумом, суетой.
Мимо него быстро шагало, стуча каблуками, множество ног.
Солнце отражалось в стеклах машин, в широких витринах. Тут бы зажмуриться, но зажмуриться кот Васька все-таки опасался. Зазеваешься и как раз угодишь в чьи-нибудь цепкие руки.
Неутомимо вращались колеса машин, и от этого в голове начинало тоже что-то вращаться. Все вокруг двигалось, дышало бензином, разговаривало, смеялось, трепетало на ветру.
Кот Васька свернул в переулок. Тут машин было меньше, и люди шли как-то помедленнее.
Но теперь, как назло, пустой живот завел заунывную голодную песенку. Да, есть хотелось отчаянно.
Кот Васька вспомнил, как он вылизывал банку со сгущенным молоком, а уши его прилипали к сладким краям банки.
Ничего не скажешь, это было прекрасно! Но есть на свете кое-что куда более заманчивое и притягательное, чем сгущенное молоко!
Что он, право, растерялся, как малый котенок! Забыл, что он знает самое-самое что ни на есть главное заклинание на свете…
В этот момент его чуткий нос уловил тревожный, можно даже сказать опасный запах. Кот Васька остановился.
Он увидел на углу переулка здоровенного золотистого бульдога, гладкого, словно отполированного до блеска, с коротким обрубленным хвостом.
Бульдог пристально смотрел на него надменными, ледяными глазами.
Кот Васька попятился и прижался к стене за водосточной трубой.
«Что ж, пора, пора выполнять намеченный план, — решил кот Васька. Кончать с этими так называемыми собаками…»
Рядом на тротуаре играла в классики хозяйка бульдога в ярко-алой вязаной шапочке.
Она прыгала на одной ножке, и вместе с ней прыгал и играл в классики красный помпон на ее шапочке. Замечательный помпон! Если его оторвать и бросить на пол, а потом подкинуть лапкой, чтоб он покатился под стул или кресло, с ним можно очень неплохо провести время…
Но сейчас коту Ваське было не до этого.
Не спуская глаз с ничего не подозревающего бульдога, кот Васька быстро прошептал:
Великан или малыш,
Ты рычишь или молчишь,
Ты стоишь или бежишь,
Превращайся сразу в мышь!

Все произошло, как он и ожидал. Бульдог мгновенно исчез. А там, где он только что стоял, в полной растерянности замерла, прижавшись к асфальту, золотисто-желтая мышь с коротким обрубленным хвостом.
Кот Васька почувствовал, что у него на спине выросли крылья.
— Не убежишь! — злорадно усмехнулся Васька и взлетел в воздух.
Но мышь и не думала бежать. Оскалив зубы, похожие на кончики маленьких часовых стрелок, мышь тонким голосом отчаянно залаяла и затявкала.
И тут кот Васька сплоховал. Взяла-таки верх кошачья натура. Что ни говорите, пусть еле слышно, пусть мышиным голосом, но все же мышь залаяла. А кот Васька не мог этого выдержать.
Поджилки у него затряслись. Он невольно отпрянул назад, хотя хорошо понимал, что это всего-навсего бывший бульдог. Бульдог, так сказать, в прошлом, которого и бульдогом-то теперь даже не назовешь.
И все-таки эти мгновения позорной растерянности и сомнения погубили все дело.
Васька и оглянуться не успел, как дрянная мышь скрылась за дверью ближайшего подъезда. Обед убежал.
Кот Васька от досады скрипнул зубами.
Хорошо еще, что хозяйка бульдога ничего не заметила. Вместе со своим симпатичным помпоном она беспечно все прыгала и прыгала на одной ножке.
Ну, ладно, делать нечего. Сейчас он превратит в мышь этот пожелтевший куст или, пожалуй, водосточную трубу.
И все-таки… кот Васька не мог скрыть разочарования. Съесть мышь, неповторимо пахнущую бульдогом!
Вот это, скажу вам, было бы первое, второе и третье.
Но пообедать мышью с привкусом железа или увядшей листвы!.. Нет, и не спорьте, это совсем не то, совсем не то…
Кот Васька оглянулся: нет ли поблизости чего-нибудь такого обаятельного, мясного-молочного, а может быть, даже умеющего рычать и лаять. Уж второй раз он не поддастся позорной растерянности!
И в этот миг он услышал откуда-то сверху громкий взволнованный голос:
«Внимание! Внимание! Передаем экстренное сообщение!»
Интересно, кто это говорит? Кот Васька насторожился, поднял голову.
А, радио! Кто-то вынес транзистор на балкон, да еще включил погромче.
«Внимание! Внимание! Город в опасности!»
Это уже слышалось откуда-то сзади. Кот Васька стремительно обернулся. По тротуару шагали двое мальчишек. У одного в руке был черный транзистор.
— Петька! Слышишь? Город в опасности! — радостно воскликнул один из мальчишек.
Кот Васька хотел было идти дальше по своим делам, но вокруг мальчиков тут же собралась большая толпа, перегородив весь тротуар.
Послышались возбужденные голоса:
— Тише! Тише!
— Это почему тише? Громче! Громче!
— Да нет, это вы потише, а радио пусть погромче!
— Дайте послушать, помолчите, Бога ради!
— Да вы сами громче всех кричите!
— Тише! Тише!
— Громче! Громче!
Для кота Васьки не составило труда подойти совсем близко.
Сначала он пристроился около чьих-то блестящих зеленых ботиков. Но от них остро и резко пахло резиной.
Он нашел удобное местечко возле туфелек на высоком каблуке. Прямо над ними покачивалась сумка, из которой торчал аппетитный, словно расклешенный рыбий хвост. Да, его можно было съесть даже без всякого волшебного заклинания!
«По городу бегает опасный преступник — полосатый кот! — продолжал взволнованно говорить диктор. — Все на поиски полосатого кота! Предупреждаем: кот с ног до головы вооружен заклинанием. Умеет все и всех превращать в мышей!»
— Интересно! — изумился кот Васька. — Еще один такой же, как я, кот объявился. Где он только научился моему заклинанию?.. Однако этот рыбий хвостик вовсе не так плох. Симпатичнейший, надо признаться, хвост. Есть в нем кое-что достойное внимания… Жаль, если он достанется тому, кто не сможет его оценить.
Но то, что кот Васька услышал в следующее мгновение, заставило его забыть и про симпатичный хвост, и про несимпатичные резиновые ботики. Кот Васька невольно прижал уши и распластался на земле.
«Особые приметы! — громко и четко проговорил диктор. — У преступника левое ухо как бы стерто резинкой. Одна полоска на спине смазана!»
«Батюшки! Да ведь это обо мне говорят! Это меня ищут!» — ужаснулся кот Васька.
— Погодите, погодите! — закричал чей-то пронзительный, словно заостренный на конце голос. — Что-то в глазах мелькнуло полосатое! Вот недавно, только что!
Брюки, брюки, полы пальто раздвинулись. Над своей головой кот Васька увидел осколок голубого неба. И тут же его оглушили голоса:
— Это он, он!
— Смотрите, ухо!
— И полоска на спине!
— А я-то чувствовала что-то возле ноги теплое, мягкое!
— Держите его! Ловите!..
— Хватайте!..
К коту Ваське со всех сторон потянулись руки с растопыренными пальцами.
Две черные хищные перчатки чуть было не схватили его за шиворот. Ему даже показалось, что из черных пальцев высунулись острые когти. Но рук было слишком много. Мальчишеская рука, поцарапанная, измазанная чернилами, рванулась наперерез перчаткам, норовя ухватить его за хвост. Руки сталкивались, мешая друг другу.
Кот Васька не стал дожидаться, пока кто-нибудь его схватит. Он скользнул между туфельками на высоком каблуке и зелеными ботиками и понесся по улице, то растягиваясь всем телом, то сводя все лапы вместе.
(- а интересно: что будет с Вертушинкиным, когда его доппельгангера казнят? Служба санитарного отлова - на мыло и пластилин? - germiones_muzh.)

Глава 16. ТОМИТЕЛЬНОЕ ОЖИДАНИЕ НА ЛЕСТНИЦЕ. И ГЛАВНОЕ: ВАСЯ ВЕРТУШИНКИН ТОЖЕ ОТПРАВЛЯЕТСЯ НА ПОИСКИ ОПАСНЕЙШЕГО ПРЕСТУПНИКА
Вас, конечно, интересует, что же делал Вася Вертушинкин, после того как кот Васька, раздосадованный и оскорбленный, покинул его в парке?
Минуточку, минуточку, я все расскажу вам по порядку.
Вася Вертушинкин решил все же отправиться к волшебнику Алеше, хотя, надо признаться, идти к нему ох как не хотелось!
«Надо идти к нему, надо, — с тоской твердил себе Вася Вертушинкин, пока троллейбус вез его по знакомым улицам. — Пусть он хотя бы мышей обратно в хищников превратит. А потом…»
Вася Вертушинкин сам не знал, что будет потом.
Как он встретится с ребятами, с Катей. Он не мог думать об этом. Все как будто обрывалось в темноту, в пропасть…
Вася Вертушинкин бегом пересек свой двор. К счастью, во дворе никого не было. Хоть в этом повезло!
Только кошка Мурка, как всегда недовольная и скучающая, сидела на крыше гаража и грелась в лучах неяркого осеннего солнышка.
Вася Вертушинкин нырнул в подъезд и через две ступеньки бросился вверх по лестнице.
Задыхаясь, взлетел он на пятый этаж и остановился, изумленный.
Дверь! Честное слово, дверь! Да еще похожая на плед, вся в клеточку и даже с бахромой.
Как же ее успели так быстро поставить? Не иначе, опять чудеса. Наверное, волшебник Алеша вернулся домой и наколдовал себе новую дверь.
Вася Вертушинкин долго и терпеливо звонил, ждал и снова звонил.
В пустой квартире тоскливо и одиноко раздавался дребезжащий звонок. Будто в передней кто-то маленький, весь обвешанный колокольчиками, спрыгивал на пол и убегал в дальние комнаты, и звон его колокольчиков затихал.
Все ясно. Нет волшебника Алеши. Ушел куда-то. И скажите на милость, ну что ему дома не сидится?
Вася Вертушинкин опустился на ступеньку. Никуда он отсюда не пойдет. Он будет тут сидеть хоть целый день. Хоть всю жизнь. Потому что, можете вы это понять, некуда ему теперь идти!
Ступенька была холодной, и уже через минуту Вася Вертушинкин почувствовал это. И холод этот пробирался в него все глубже и глубже, пока ему не показалось, что он сам стал каменный и холодный, как эта ступенька.
Вася Вертушинкин, чтобы хоть немного согреться, обхватил себя руками за плечи, весь сжался, съежился.
Где же волшебник Алеша? Сидит себе, наверно, где-нибудь в гостях, волшебные чаи гоняет. И дела ему нет, что из-за него, может быть, человек погибает…
Впрочем, почему из-за него? Во всем, во всем виноват кот Васька, этот зловредный хвастун и обманщик. Ничего толком не умеешь, зачем хвастать?
Впрочем, почему кот Васька виноват?.. Ведь если как следует разобраться…
Потянув за эту нитку, Вася Вертушинкин принялся разматывать весь клубочек.
Наверно, он долго сидел на этой ступеньке, окоченев от тоски и ожидания. Лучи солнца, с трудом проникнув сквозь высокое пыльное окно, двигаясь по стене, постепенно пришли к нему и словно свили теплое гнездо у него на коленях.
Со двора послышались громкие голоса ребят. Чистый, словно умытый голосок Катьки. Какими чужими, безжалостно-счастливыми показались они все Васе Вертушинкину.
Вася Вертушинкин встал и начал медленно-медленно спускаться по лестнице.
На каждой ступеньке ему хотелось остановиться, сесть и не двигаться. Но он упрямо твердил себе: «Надо! Надо! Надо!» — и шаг за шагом спускался вниз.
Он вышел во двор, и в щеку ему ударила сонная мохнатая пчела. Наверно, несла последнюю каплю меда в свой улей.
А посреди двора, освещенные низким осенним солнцем, стояли те, кого он боялся увидеть сейчас больше всего: Катя, Сашка Междупрочим и Петька.
Они что-то горячо и взволнованно обсуждали, а Сашка кричал громче всех, да еще немилосердно пихался локтями, чтобы обратить на себя внимание, чтобы все слушали только его одного.
— Ребята… я все нахвастал… — сказал Вася Вертушинкин с таким усилием, что даже сам удивился, до чего же трудно сказать эти короткие слова.
— Знаем, что нахвастал! Ладно, что нахвастал! Подумаешь, нахвастал! — завопил Сашка Междупрочим. — Ты радио слышал?
— Слышал? — повторила Катя.
— Нет, — оторопел Вася Вертушинкин.
Какое еще радио? Он такое сказал ребятам, в таком признался, а они хоть бы что, спрашивают про какое-то там радио… Не дразнят, не смеются…
— А мы преступника ловим, между прочим! — словно обрадовался Сашка, что есть человек на свете, который еще ничего не знает. — Вы молчите, я лучше расскажу! Понимаешь, преступник с ног до головы вооружен заклинанием!.. Постой-постой, а ты сегодня какого кота на руках нес? Чудной такой!
— У него еще ушко больное. Я тогда сразу заметила, помнишь? — подсказала Катя.
— Ну и что? — холодея, спросил Вася Вертушинкин. — Ой, ребята!..
Он уже начал кое о чем догадываться. Как это ему раньше в голову не пришло? Но нет, нет, быть того не может! Неужели его кот Васька…
— Соображаешь? Он кого хочешь в мышь превратить может! — задыхался Сашка Междупрочим. — Такого натворит… Он ведь кот, и ум у него котиный!
— Котовый! — поправил его Петька.
— Котячий! — тихо сказала Катя...

СОФЬЯ ПРОКОФЬЕВА (1928)

КАК ЗМЕЯ ГОЛОС ПОТЕРЯЛА

на солнечной поляне под лежачим бревном-колодиной жила змея — плоская голова, длинный язык, злые глазки. (- это гадюка: плоская треугольная голова у неё. Плюс зигзугообразный узор наспине, у чёрных особей часто невидный. – У ужа голова круглая, и бывают желтые либо белые «щечки». А больше в Заволжье других змей и нет. Случается медянка, неядовитая, малоголовая, но очредко… Такчто гадюка, граждане. Она. – germiones_muzh.) Глотала зазевавшихся пташек, мышей, лягушек и, насытившись, бранила всех, кто проходил мимо. Голос у змеи был громкий, но неприятный, а зубы ядовитые, поэтому никто с ней в перебранку не вступал. И люди и животные знали, что под колоди-ной живёт змея, и опасливо обходили это местечко. Змее же только того и надо было. Она свивалась колечком на солнечном припёке и засыпала.
Вокруг змеиной колодины буйно разросся сердитый недотрога шиповник — колючие ветки, мягкие ягодки. И пташки, и мышки лесные любили полакомиться ягодами шиповника, да тут и попадали в ненасытное пузо змеи. А среди самого высокого куста свил гнездо соловушка — серый зипунок, лёгкие крылышки, печальные карие глазки. Свил гнездо над самой змеиной колодиной и страха не знал, сидя на ветке шиповника, песни распевал. Да так славно пел, что змея иной раз заснуть не могла от зависти.
Часто она подползала к пруту, на котором соловушка распевал, и, опираясь на хвост, вверх тянулась, будто послушать соловьиное пение. А у самой одна злая задумка была — проглотить соловья. Высоко подняв голову, змея раскачивалась из стороны в сторону, словно дивясь чудесному пению, втайне поджидая, не спустится ли певец пониже. Пробовала она дотянуться до соловьиной подружки, что на гнёздышке сидела, но тоже не доставала.

Занятый своей песней, соловей не догадывался о змеиной хитрости, поэтому распевал и прыгал на ветке без опасения. Зато колючка-шиповник вовремя разгадал замысел гадюки и начал торопливо расти вверх, чтобы змея не достала певца и его подружку. Но и змея не уставала подниматься на своём хвосте с каждым разом всё выше и чуть-чуть не доставала до веточки, на которой пел соловей.
„Ах, ты так, змея!" — с досадой прошептал шиповник. И в одну ночь вырастил на своих прутиках острые злые шипы. И когда гадюка вновь попыталась достать соловья, исцарапала о шипы свой живот. Она бранилась от боли резким скрипучим голосом, но не оставляла своего замысла. А шиповник всё думал, как уберечь от змеи соловья.
И вот, когда наступили самые длинные дни, за одну короткую ночь каждая веточка шиповника загорелась лёгкими розовыми бутончиками, а рядом с ними выросли новые шипы, острые, крючковатые, безжалостные. В то утро соловьиная веточка себя тоже цветами разукрасила и сверкала росой, ожидая певца. И когда он на неё спустился, склонилась бутончиком вниз.
Змея подползла к подножию куста совсем неслышно, приподнялась на хвосте и стала разглядывать, за каким же цветком распевает соловушка. Вот что-то серенькое трепыхнулось на конце одной цветущей ветки. Злым броском гадюка приподнялась ещё выше и захлопнула свою пасть на цветущем конце ветки, где только что пел соловей. И тут почувствовала такую боль, словно собственные зубы вонзила себе в глотку. Она начала метаться, до земли пригибая прут шиповника. Змея шипела и хрипела от злости и, сообразив, что соловушка в её пасть не попал, рванулась, разорвала о шипы свой длинный язык и с колючей веткой в горле под свою колодину уползла.
Вот так, в пору самых долгих дней и коротких ночей, простой куст шиповника, которого все недолюбливают за колючки, не позволил змее погубить певца-соловушку. Змея никак не могла избавиться от колючек, которые заглотнула вместе с цветком. С той поры у неё совсем пропал голос, осталось одно шипение. А язык разорван на два кончика. И теперь все гадюки особенно злы, в жаркие летние дни, когда цветёт шиповник. Об этом давно знают жители лесной заволжской стороны.

СЕРГЕЙ АФОНЬШИН. СКАЗКИ ЛЕСНОГО ЗАВОЛЖЬЯ