March 24th, 2020

(no subject)

услЫши, Господи, правду мою, вонмИ молению моему, внушИ молитву мою не во устнАх льстивых. От лица Твоего судьба моя изЫдет, очи мои да вИдита правотЫ. ИскусИл есИ сердце мое, посетил еси нОщию, искусил мя еси, и не обретЕся во мне неправда. Яко да не возглагОлют уста моя дел человеческих, за словеса устЕн Твоих аз сохранИх пути жЕстоки. СовершИ стопЫ моЯ во стезЯх Твоих, да не подвижутся стопы моя. Аз воззвАх, яко услышал мя еси, Боже, приклони ухо Твое мне и услЫши глаголы моя...

ПСАЛТЫРЬ 16

БЕЛИМЕЛЕЦ (ИЗ ЖИЗНИ РАЗБОЙНИКА. Болгария, 1862, ночь перед рассветом)

...в августе 1862 года такая лесная пташка, разбойник из четы Минчо-воеводы, белимелец Славчо, или, как его звали, просто «Белимелец», попал в руки турецких запти (- жандармы. Болгария пятьсот лет была под пятой турок; освободилась в 1878. – germiones_muzh.). Как указывает самое прозванье, он был из Бели-Мела. До того как покинуть село, свой дом и уйти в горы, Славчо был мирным трудолюбивым виноградарем и никому в голову не могло прийти, что этот смирный белимелец кончит тем, что уйдет в гайдуки. Но судьба играет человеком.
Как-то раз, поспорив с одним родственником из-за какого-то участка пущи, Славчо схватился с ним и, сам не зная как, пырнул его ножом… Скрывшись после этого, он сошелся с дружиной Минчо-воеводы, которая уже несколько лет свирепствовала к тех краях. Много зла, много грабежей и убийств было на совести ее удальцов, остававшихся неуловимыми. За месяц перед тем они ограбили почту, везшую из Видина в Софию около ста тысяч грошей казенных денег; трое конвойных были убиты. Но после этой удачи для дружины настали тяжелые дни. Во все стороны были посланы сильные воинские отряды. Накануне описываемых ниже событий ее застигли врасплох близ Влашко-села; троих убили, двоих — в том числе Славчо — взяли в плен, остальные разбежались. Один из пленных, тяжело раненный, умер от побоев, при помощи которых преследователям удалось вырвать показание о том, где зарыта казна: ее закопали где-то вблизи Бели-Мела. Но где именно, этого умирающий сказать не успел.
Ужас объял село при виде десятка запти с ружьями, направленными в спину Славчо, который шел впереди со связанными за спиной руками.
Это было в самом конце августа. Горячий пот, смешиваясь со струйками крови, обливал крепкую шею и обожженное солнцем крупное лицо разбойника. Славчо был великан, каких нередко вскармливал этот край: жилистые руки его, заведенные назад и раз десять скрученные веревкой, обладали как будто сокрушительной силой Самсоновой десницы. Казалось, развяжи их, и он одним махом уложит весь конвой… Вскоре выяснилось, что, пока его вели, он дважды пытался разорвать веревку, но — безуспешно. Кровавые раны на затылке были следами этих попыток: их наносили ему тупой стороной ятаганов всякий раз, как он пытался высвободить локти из веревки и шею из петли. Теперь, убедившись, что все усилия напрасны, он покорился судьбе и послушно шел перед запти, не произнося ни слова и не прося пощады, хотя турки без всякой причины и цели продолжали наносить ему свирепые удары.
Самым кровожадным среди них был Ахмед-ага, онбаши (- десятник, унтер-офицер. – germiones_muzh.). При входе в село он крикнул:
— Вот оно, волчье логово! Мы его разрушим дотла, чтоб другим неповадно было…
Правда, эту угрозу Ахмед-аги не надо было понимать буквально, но она означала, что в селе, как обычно в таких случаях, начнутся убийства, грабежи, насилия, всякие ужасы.
Улицы опустели.
Когда конвой с арестованным проходил мимо одного плетня, из калитки выскочила простоволосая женщина и душераздирающе завопила:
— Славчо! Славчо!
Славчо обернулся в ее сторону (это была его жена), посмотрел на нее равнодушно и опять опустил глаза.
Жена продолжала кричать и причитать позади:
— Славчо! Славчо!
Тогда он обернулся и строго сказал ей:
— Молчи, Вылкана!
Вылкана шла за ним; она была как помешанная.
Один запти нагнулся, набрал камней и стал, ругаясь, бросать в нее, как в собаку.
Тогда она с отчаянными воплями убежала к себе во двор.
* * *
К вечеру запти, предводительствуемые Ахмед-агой, под предлогом поисков укрывшихся по домам разбойников и допроса домашних, учинили в селе неслыханный погром. Мы не станем рассказывать о всех их жестокостях и возмутительных делах.
Славчо был белимелец, и это обстоятельство давало им смелость и право вволю насытить свою зверскую мстительность, алчность и животную похоть в несчастном болгарском селе…
Так как было уже поздно и они устали от этой работы, Ахмед-ага решил не ходить в другое, менее надежное село, а переночевать здесь. Они рассчитывали тронуться в путь рано утром, чтобы в тот же день попасть в Берковицу. Дом чорбаджи (- староста. – germiones_muzh.) Недю должен был стать приютом для турок и темницей для пленника. Единственное высокое здание во всем селе, он был обнесен каменной оградой, имел крепкие двери и запирался еще более крепкими замками. К тому же чорбаджи Недю был тогда целиком предан туркам и слыл кровопийцей христиан, каких можно было встретить лишь в те времена.
Ахмед-ага с запти расположились в самой просторной комнате, окна которой могли служить бойницами. Славчо заперли внизу, в подвале, окрутив его двойными путами и крепко заперев дверь снаружи. На лестнице поставили часового.
Ночь была ясная, но безлунная. Когда большинство турок захрапело, Ахмед-ага встал, сунул себе за пояс два пистолета и ятаган, взял маленький фонарь и вышел. Прошел через сени, где разгоралась жаровня, спустился вниз по лестнице, пнул ногой полузадремавшего запти, отпер подвал и вошел к пленнику. И оставшиеся наверху и часовой на лестнице знали, что Ахмед-ага, по своему обыкновению, пошел допрашивать разбойника в ночное время. Ахмед-ага был специалист по следственной части: жестокость его возрастала вместе с изобретательностью в истязаниях и пытках, которым он подвергал разбойников болгар, чтобы вырвать у них признания. На этот раз он никого не взял себе в помощники: очевидно, у него были свои соображения.
Славчо стоял, прислонясь к стене, с бессильно поникшей головой; он не мог ни поддерживать ее руками, которые были у него связаны за спиной, ни присесть, так как другой веревкой был привязан под мышки к столбу.
Он вздрогнул, открыл глаза и поглядел сперва удивленно, потом равнодушно. Наверно, понял, зачем пришел этот свирепый турок, но остался спокоен и опять вперил неподвижный взгляд в землю.
Только на лбу у него вдруг выступил пот. Ахмед-ага, с ятаганом в руке, подошел к Славчо и крикнул:
— Слушай, гяур!
Славчо поднял голову, разогнул свои одеревенелые, ослабевшие ноги. Выпрямившись, гигант оказался на три пяди выше низкорослого Ахмед-аги. Он касался головой потолка. Словно крупный зверь, он, даже крепко связанный, внушал страх своими размерами. Но Ахмед-ага знал: бояться нечего. Глаза его горели зловещим огнем, впиваясь в Славчо, безучастно смотревшего вниз.
— Теперь говори правду! — сказал Ахмед-ага.
Славчо поглядел на него и опять опустил глаза.
— Молчишь, паршивый пес? — сердито закричал турок. — Жаровня разгорается.
Зловещие слова «жаровня разгорается» способны были повергнуть в леденящий ужас даже железную душу. Славчо, как разбойнику, было лучше всех известно, для чего в таких случаях разжигают жаровню. Пот заструился по щекам его, но он молчал.
— Слушай меня! — приказал Ахмед-ага.
Славчо уставился на него.
— Говори, где видинская казна?
— Не знаю.
— Сейчас узнаешь… — сказал Ахмед-ага, ударив тупой стороной ятагана по связанной правой руке Славчо.
Удар был так силен, что ясно послышался сухой стук о локтевую кость. Славчо болезненно сморщился.
Ахмед-ага несколько раз повторял свои расспросы и угрозы, но безуспешно. Разбойник хранил упорное молчание о том, где зарыты деньги. Это привело турка в бешенство. Ему хотелось узнать без свидетелей, где то заветное место: наверно, где-нибудь недалеко.
Но Славчо не говорил, и Ахмед-ага увидел, что надо прибегнуть, по обыкновению, к пыткам. Но тогда придется позвать помощников, которые станут свидетелями неминуемой исповеди Славчо. Он кипел от ярости.
— Говори!
— Не знаю.
Несколько минут Ахмед-ага молчал, обдумывая, с каких истязаний начать.
Вдруг взгляд Славчо оживился, посветлел. Лицо его, до тех пор безжизненное и равнодушно-спокойное по отношению ко всему, что касалось его судьбы, приобрело энергичное выражение; какая-то роковая решимость внезапно овладела душой связанного пленника, и он смело устремил свой взгляд сверху прямо на турка. Тот с удовольствием заметил, что мертвенная апатия пленника вдруг исчезла; он подумал, что из страха перед пыткой Славчо решил заговорить.
Он не ошибся.
— Я знаю, где закопаны деньги, — промолвил Славчо.
— Ну, где?
Ахмед-ага вперил в пленника горящий любопытством и ненасытной алчностью взгляд.
— Мы их тут неподалеку закопали…
— Тут? Около Бели-Мела? Это мы уж знаем от того пса, что вечером околел. Расскажи подробней, где!
Славчо не ответил.
— Ну!
— Что?
— Все по порядку, И запомни: станешь врать, шкуру спущу! — сказал Ахмед-ага.
Славчо не ответил.
— Почему замолчал?
— Как же рассказывать-то, коли ты здешних мест не знаешь? Словами не объяснишь.
— Как называется это место?
— Синий берег.
— Где это? Я никакого «Синего берега» не знаю…
— У речки, над камнем над одним.
Ахмед-ага задумался. Лицо его выражало сильное волнение. Очевидно, надежда прибрать к рукам добрую половину денег не давала ему покоя, кружила голову. Но как быть? Самому ему никогда не найти ни Синего берега, ни какого-то там камня по невнятным указаниям разбойника… А заставить пленника, чтобы он сейчас, среди ночи, сам проводил Ахмед-агу к Синему берегу, — турок и мысли такой не допускал… Завтра это можно будет сделать без всякого риска, да какой прок? Чем больше он думал, тем сильней росло его нетерпение скорей стать первым владельцем тайны. Представился единственный случай разбогатеть, обеспечить себе спокойную старость — и, на тебе, это проклятое затруднение!.. Он боялся, что ночь минует, драгоценные ночные часы пройдут и он не успеет ничего сделать!
Славчо, видимо, понял, чтО угнетает турка.
— Давай отведу! — промолвил он.
Турок метнул на него удивленный взгляд и презрительно засмеялся:
— Ишь ты, лопоухий гяур, хитрый какой.
Славчо промолчал.
— Думаешь, я так глуп, что пущу волка в лес? Нет, брат, шалишь. Ахмед-ага — стреляный воробей.
Ахмед-ага был стреляный воробей, это правда; но без непосредственного участия разбойника не имел никакой возможности нынче же ночью овладеть кладом. Как же быть? В глазах его снова вспыхнула ярость; грозно сверкая, они вперились в разбойника.
— Разве вот жена моя покажет тебе место, — вдруг произнес Славчо, как будто эта мысль неожиданно пришла ему в голову.
— Твоя жена? Она знает?
— Нет.
— Так как же она может?
— Я ей растолкую — она пойдет и покажет.
— Нынче ночью?
— Нынче ночью. Позовите ее…
Подумав, Ахмед-ага бросил на него подозрительный взгляд.
— Почему жена?.. А мужику, кому-нибудь из крестьян, кого я приведу, ты не можешь рассказать?
— Не хочу.
— Почему такое?
— Вы завтра меня в Софию погоните — вешать. Я хочу с женой в последний раз повидаться.
— А коли не позову?
— Другим ничего рассказывать не стану.
— А что жаровня готова, знаешь?
— Делай что хочешь.
На селе пропели вторые петухи.
— Ну и хитер же ты, гяуришка, — промолвил Ахмед-ага с притворным добродушием. — Ладно, так и быть.
Он вышел, растолкал храпевшего на лестнице запти и сказал ему:
— Ступай приведи сюда Славчову молодуху. Скажи: Славчо, мол, повидаться с ней желает.
— А коль она не захочет в такую пору? — спросил запти.
— Хватай за волосы и тащи силой, каналья! — рявкнул начальник.
Запти накинул на плечи накидку и ушел. В околотке залаяли было собаки; но вскоре все вокруг опять погрузилось в молчание.
* * *
Через четверть часа во двор к Недю вошли две тени, и большие новые ворота захлопнулись за ними. Это были запти со Славчовицей. Он тихо проводил ее вниз по лестнице и постучался в подвал. Дверь отворилась, запти впустил Славчовицу, а сам остался снаружи, на своем посту.
Славчо так и впился жадными, радостными глазами в жену.
— Здравствуй, Вылкана, — тихо промолвил он.
— Славчо, Славчо! Вот как свидеться пришлось!.. Господи боже, могло ли такое в голову прийти! — со слезами заговорила она, в тоске и отчаянии ломая руки.
— Не горюй, Вылкана. Все как надо. (- сильный мужик. - germiones_muzh.)
— Зачем звал? — спросила она плача.
— Чтоб повидаться с тобой, женушка. Кто знает, может, в последний…
— Ох, муженек, муженек мой! — запричитала Вылкана.
— Как Владко?
— Владко здоров…
— Ну, а ты как живешь-можешь?
— Как же это поймали тебя, бедный мой? Будут теперь мучить тебя, злодеи, — бормотала Вылкана, не обращая внимания на турка.
Ахмед-ага понимал по-болгарски и не пропустил ни слова из интимного разговора супругов. Обозлившись, он подошел к ним:
— Ну, нечего балясы точить! Славчо, говори своей молодухе что хотел. Я не стану зря время терять, слушая ваши охи да вздохи…
— Пойди сюда, Вылкана, — тихо сказал Славчо, посветлев лицом.
Подойдя вплотную к мужу, Вылкана печально заглянула ему в глаза.
Он, пристально глядя в глаза жены, принялся что-то шептать ей.
Турок опять рассердился.
— Нечего скрытничать, гяур… Говори так, чтоб я слышал.
Он подошел и стал возле них.
— Слушай, жена, — начал Славчо тихо, слегка дрожащим голосом. — Ты знаешь, где Синий берег?
— Знаю, Славчо.
— Вот это дело, — с удовольствием заметил Ахмед-ага.
— Повыше Синего берега — большие камни… у которых мы в детстве играли, помнишь?
— Знаю я эти камни, Славчо… — ответила Вылкана, крайне удивленная его вопросами, не имевшими ничего общего с тем страшным положением, в котором они находились.
— Ты хорошо их помнишь, эти груды камней, да?
— Помню, Славчо.
— Отлично, превосходно, — вставил опять Ахмед-ага.
Вдруг турок отлетел на два шага, перекувырнулся и упал навзничь, затылком об пол. Внезапный шум падения сменился тишиной. Турок не шевелился. Кровь залила ему голову, стала впитываться в землю. Тонкой струйкой потекла изо рта.
Вылкана стояла окаменелая.
Славчо весь дрожал, пронзая жертву безумным взглядом… Разбойник улучил мгновенье, когда Ахмед-ага близко подошел к нему, и пнул его своей гигантской ногой в живот. Он вложил в этот удар всю мощь и проворство своих железных мускулов, всю ярость раздраженного зверя, все свое клокочущее озлобление, всю жажду мести, все отчаянье. Он так рассчитал силу удара, чтоб после него турок вскрикнуть не мог. От этого зависела его жизнь, его спасение. И турок не вскрикнул.
— Вылкана, возьми его нож и перережь веревки, — скомандовал Славчо жене.
Вылкана, очнувшись, тотчас вошла в свою роль. Она перерезала веревку, которой муж был притянут к столбу.
— Погоди: еще здесь, — сказала она и принялась резать другую веревку, которой были опутаны руки Славчо за спиной.
— Не нужно, — возразил он, и в тот же миг веревка, уступая его нечеловеческому усилию, затрещала и разорвалась.
Избавившись сразу от всех оков, Славчо бросился к трупу (- Ахмед-ага врядли умер: здорового человека можно убить ударом с ноги развечто в голову или в сердце... - germiones_muzh.), снял с него пистолеты, сунул их себе за пояс, выхватил нож из дрожащих рук Вылканы, вонзил его в грудь турка и открыл дверь.
— Постой. Сперва я.
И выбежал на лестницу, чтоб расчистить путь. К счастью, запти, накрывшись накидкой, дремал. Услыхав поблизости торопливые шаги, он поднялся и крикнул:
— Это ты, Ахмед-ага?
Тогда Славчо наклонился с верхней ступени, где был в этот момент, хватил запти ятаганом по голове, одним ударом усыпив его на месте.
Ворота оказались запертыми. Ночь же стояла темная. Славчо остановился в нерешительности. Но после минутного колебания повел жену к хлеву; там он влез на его пологую крышу, подал жене руку, поднял ее к себе — и оба спрыгнули на улицу.
В это самое мгновенье раненый запти на лестнице не то крикнул, не то скатился вниз — только произвел какой-то шум и разбудил дворовых собак. Почуяв кровь, умные животные залаяли, и вскоре все село наполнилось зловещим собачьим лаем, а двор чорбаджи Недю — криками и суматохой запти...

ИВАН ВАЗОВ (1850 - 1921)

(no subject)

старые города и "местечки"-борги Италии - это царство камня и кирпича: зелени совсем нет. (Ну, кроме парков, но там она зарешеткой. Да еще во дворах есть). В историческом Риме больше фонтанов, чем растений... - И итальянцы озеленяются сами: выносят на балконы и наулицы удверей горшки с цветами. - Там нетолько цветы: и душистые травки-приправки, и овощи. И деревья:)
- Я всегда сочувствовал этим людям. Они никогда не сдаются.

ВСЕ ПО МЕСТАМ! (парусный фрегат его королевского величества флота. 1808, Тихий). - IX серия

…это была не уловка. Утром, когда "Лидия" с попутным трехузловым бризом вошла на Панамский рейд, пушки палили только приветственно. Полные шлюпки ликующих жителей вышли встречать англичан, но ликование вскоре сменилось горем при вести, что "Нативидад" в руках Эль Супремо, Сан Сальвадор пал, и вся Никарагуа охвачена мятежом. В треуголке и при шпаге с золотой рукоятью ("шпага ценой в пятьдесят гиней", дар Патриотического Фонда капитану Хорнблауэру за участие в захвате "Кастильи" шесть лет назад) Хорнблауэр готовился ехать на берег с визитом к губернатору и вице-королю, когда ему объявили о прибытии еще одной лодки.
— Там на борту дама, сэр, — сказал Грей, один из помощников штурмана — он и принес сообщение. — Похожа на английскую леди, сэр. Она хочет подняться на борт.
Хорнблауэр вышел на палубу. У борта покачивалась большая гребная лодка. На шести веслах сидели смуглые латиноамериканцы с голыми руками и в соломенных шляпах. Еще один — на носу — держал в руках багор и, задрав кверху лицо, ожидал разрешения зацепиться. На корме сидела негритянка в наброшенном на плечи ярко-алом платке, а рядом с ней — английская леди, о которой говорил Грей. Пока Хорнблауэр смотрел, баковый зацепился, и лодка подошла вплотную. Кто-то поймал шторм-трап. В следующее мгновение леди, точно рассчитав время, перескочила на него и через две секунды была на палубе.
Несомненно, она была англичанка. Вместо извечной мантильи — широкополая шляпа с розами, голубовато-серое шелковое платье куда изящнее черных испанских. Кожа светлая, несмотря на золотистый загар, глаза — голубовато-серые, того же неуловимого оттенка, что и шелк ее платья.
Длинное породистое лицо — такие называют иногда "лошадиными" — портил густой загар, нос с горбинкой был несколько великоват. Хорнблауэр увидел в ней одну из тех решительных мужиковатых дам, которых особенно не жаловал — он всегда считал, что предпочитает трогательную беспомощность. Женщина, которая может перебраться с лодки на корабль на открытом рейде и без посторонней помощи влезть по веревочной лестнице, слишком мужественна на его вкус. Мало того, англичанка должна вовсе позабыть про свой пол, чтоб оказаться в Панаме без сопровождения мужчин. Термин "кругосветная дама" со всей его уничижительной подоплекой не был еще изобретен, но в точности соответствовал тому, что почувствовал тогда Хорнблауэр.
Пока посетительница оглядывалась, Хорнблауэр держался в сторонке. Не хватало только броситься ей на помощь. Дикий визг из-за борта возвестил, что негритянке трап дался не так легко. Так и есть: на палубу она вылезла по пояс мокрая, с черного платья ручьями текла вода. Леди не обращала внимания на злоключения своей горничной. Грей стоял ближе всего, и она обратилась к нему.
— Будьте любезны, сэр, — сказала она, — поднять из лодки мой багаж.
Грей колебался. Он через плечо посмотрел на Хорнблауэра, который стоял на шканцах, напряженный и непреклонный.
— Капитан там, мэм, — сказал Грэй.
— Да, — ответила леди. — Пожалуйста, поднимите мой багаж, пока я буду с ним разговаривать.
В душе Хорнблауэра шла борьба. Он не любил аристократов — ему и сейчас больно было вспоминать, как он, сын доктора, вынужден был приподымать шляпу перед сквайром. Ему было тягостно и неловко от надменной самоуверенности родовитой богачки. Его раздражала мысль, что, обидев эту женщину, он может загубить свою карьеру. Ни золотой позумент, ни наградная шпага не придавали ему уверенности. Он попытался найти защиту в холодной вежливости.
— Вы капитан этого корабля, сэр? — спросила она приблизившись. Без тени смущения она прямо и открыто посмотрела ему в глаза.
— Капитан Хорнблауэр к вашим услугам, мэм, — ответил он с резким кивком, который при желании можно было счесть за поклон.
— Леди Барбара Велели, — был ответ, сопровождаемый более чем сдержанным реверансом. — Я послала вам записку, прося вас доставить меня в Англию. Надеюсь, вы ее получили.
— Получил, мэм, но думаю, что со стороны вашей милости было бы безрассудно избрать для путешествия это судно.
Два "судна", неудачливо столкнувшиеся в одной фразе, отнюдь не прибавили Хорнблауэру уверенности.
— Позвольте спросить, почему, сэр.
— Потому, мэм, что мы вскорости отправляемся искать неприятеля с целью дать ему бой. А затем, мэм, нам придется возвращаться в Англию в обход мыса Горн. Вашей милости разумно было бы проехать через перешеек. Из Порто-Белло вы легко доберетесь до Ямайки и наймете каюту на Вест-Индском пакетботе, более приспособленном для перевозки пассажирок.
Брови леди Барбары приподнялись.
— В письме, — сказала она, — я сообщала вам, что в Порто-Белло желтая лихорадка. За прошлую неделю там умерли тысяча человек. Когда началась эпидемии, я переехала из Порто-Белло в Панаму. Здесь она может вспыхнуть со дня на день.
— Могу я спросить вашу милость, как вы оказались в Порто-Белло?
— Потому, что приспособленный для перевозки пассажирок Вест-Индский пакетбот, на котором я находилась, был захвачен испанским капером и приведен туда. Сожалею, сэр, что не могу сообщить вам фамилию кухарки моей бабушки, но с радостью отвечу на любые другие вопросы, которые может задать благовоспитанный джентльмен.
Хорнблауэр моргнул и, к своему раздражению, почувствовал, что краснеет. Его неприязнь к надменной аристократии выросла, чтоб не сказать больше. Нельзя было однако отрицать, что представленные объяснения вполне удовлетворительны — в Вест-Индию любая женщина может съездить, не забывая про свой пол, а из Порто-Белло в Панаму она явно перебралась не по своей воле. Теперь он был более склонен удовлетворить ее просьбу — собственно, он уже намеревался это сделать, странным образом позабыв про надвигающийся поединок с "Нативидадом" и путешествие вкруг мыса Горн. Он вспомнил о них, уже открыв рот, в результате сказал не то, что намеревался, и потому запнулся.
— Н-но мы выходим в море, чтобы сражаться, — сказал он. — "Нативидад" вдвое мощнее нас. Это будет оп-пасно.
Леди Барбара рассмеялась — Хорнблауэр отметил приятный контраст между золотистым загаром и белыми зубами. У него самого зубы были плохие.
— Лучше быть на борту вашего судна в бою, — сказала она, — чем в Панаме с vomito negro.
— Но мыс Горн, мэм?
— Я не знакома с вашим мысом Горн, но в бытность моего брата генерал-губернатором Индии дважды огибала мыс Доброй Надежды и заверяю вас, капитан, даже не знаю, что такое морская болезнь.
Хорнблауэр все запинался. Ему не хотелось пускать на борт женщину. Леди Барбара угадала его мысли — и ее изогнутые брови сошлись вместе, странным образом напомнив ему об Эль Супремо, хотя глаза ее, смотревшие на него, по-прежнему улыбались.
— Еще немного, капитан, — сказала она, — и я подумаю, что вы не рады видеть меня на борту. Мне трудно поверить, что джентльмен, находящийся на королевской службе, может быть невежлив с дамой, тем более — с дамой, носящей такое имя.
В этом вся загвоздка. Не может безвестный капитан безнаказанно оскорбить Велели. Хорнблауэр знал, что в таком случае он уже никогда не получит судна, и они с Марией до скончания жизни будут бедствовать на половинном жалованьи. В тридцать семь лет он едва поднялся на восьмую часть капитанского списка. Расположение Велели может сохранить его на действительной службе до достижения им адмиральского чина. Оставалось только проглотить обиду и всячески добиваться этого расположения, дипломатично извлекая преимущества из своих затруднений. Он постарался нащупать нужный тон.
— Моим долгом, мэм, — сказал он, — было указать вам на опасности, которым вы можете подвергнуться. Мне же ничто не доставит большего удовольствия, чем ваше присутствие на борту.
Леди Барбара присела куда ниже, чем в первый раз. В этот момент подошел Грей и козырнул.
— Ваш багаж на борту, мэм.
Весь скарб втащили горденем, пропущенным через блок на ноке грота-рея, и составили на переходном мостике — кожаные чемоданы, окованные железом ящики, сводчатые сундуки.
— Спасибо, сэр. — Леди Барбара вынула из кармана плоский кожаный кошелек и достала золотую монету. — Не будете ли вы так любезны отдать это лодочникам.
— Сохрани вас Бог, мэм, незачем давать этим голодранцам золото. Хватит с них и серебра.
— Дайте им это, и спасибо за вашу доброту. Грей поспешил прочь, и Хорнблауэр услышал, как он по-английски торгуется с лодочниками, не знающими другого языка, кроме испанского. Угроза сбросить в лодку ядро заставила их наконец отвалить — впрочем, возмущенные выкрики доносились еще долго. В душе Хорнблауэра волной поднялось раздражение. Его уорент-офицеры носятся у женщины на побегушках, у него самого дел по горло, а он вот уже полчаса стоит на солнцепеке.
— В вашей каюте не хватит места и для десятой части этого багажа, мэм, — буркнул он. Леди Барбара печально кивнула.
— Я и прежде жила в каюте, сэр. В этом сундучке все, что мне понадобится в пути. Остальное можете поставить, где хотите — до Англии.
Хорнблауэр от гнева едва не топнул ногой по палубе. Он не привык, чтоб женщины обнаруживали такую практическую сметку. Его бесило, что ее невозможно смутить. И тут она улыбнулась. Он догадался, что борьба чувств написана у него на лице, понял, что смешон, снова покраснел, повернулся на каблуках и без единого слова повел ее вниз.
Леди Барбара с чуть капризной улыбкой осмотрела капитанскую каюту, но ничего не сказала.
— На фрегате вы не увидите таких роскошеств, как на индийце, — с горечью сказал Хорнблауэр. Ему было горько, что бедность не позволила ему приобрести даже тех скромных удобств, которые доступны большинству его собратьев.
— Когда вы заговорили, я как раз подумала, — сказала леди Барбара мягко, — возмутительно, что королевские офицеры живут хуже, чем жирные торговцы. Но я должна попросить у вас еще одну вещь, которой не вижу.
— Какую же, мэм?
— Ключ для замка от двери каюты.
— Я прикажу оружейнику изготовить для вас ключ. Но у дверей днем и ночью будет стоять часовой.
Намек, который Хорнблауэр прочел в просьбе леди Барбары, вновь его разозлил. Она порочит его самого и его корабль.
— Quis custodiet ipsos custodes?{6} — сказала леди Барбара. — Не из-за себя, капитан, я прошу ключ. Я должна запирать Гебу, если не вижу ее перед глазами. Мужчины притягивают ее, как огонь — мотылька.
Маленькая негритянка при этих словах расплылась в улыбке, демонстрируя не раскаяние, а изрядную долю гордости. Она покосилась на Полвила, в молчании стоящего рядом.
— Где же тогда она будет спать? — спросил Хорнблауэр, вновь приходя в замешательство.
— На полу в моей каюте. И попомни мои слова, Геба, если однажды ночью я тебя здесь не обнаружу, так излупцую, что спать будешь на животе.
Геба все улыбалась, хотя явно знала, что ее хозяйка не грозит попусту. Что Хорнблауэра смягчило, так это легкая оговорка в речи леди Барбары — "пол" вместо палубы. Это доказывает, что, в конце концов, она все-таки слабая женщина.
— Очень хорошо, — сказал он. — Полвил, отнесите мои вещи в каюту мистера Буша. Передайте мистеру Бушу мои извинения и скажите, что ему придется разместиться в кают-компании. Проследите, чтоб у леди Барбары было все необходимое, и от моего имени попросите мистера Грея распорядиться погрузкой ее багажа в мою кладовую. Вы меня извините, леди Барбара, но я уже запаздываю с визитом к вице-королю…

СЕСИЛ С. ФОРРЕСТЕР (1899 – 1966. англичанин, конечно)