March 20th, 2020

КОРРАДО ГОВОНИ

НИЩИЙ

Зимою носил я проклятые башмаки,
обыкновенно с чужой ноги,
разбухшие от шлепанья по лужам
и приводившие дворников в ужас:
господи, спаси христианскую душу!
Зато элегантную обувь носил я летом,
без износу,
телесного модного цвета,
из собственной кожи,
дубленой, прочной,
и сшитую по мерке
точно.

Котомка, кисет
для подобранных мною окурков,
недоеденная вчерашняя булка,
карманы, зловонные, как шелудивый пес,
гитара и старое сердце –
вот все, что с собою я нес.
В августе светом луны я укутывал ноги,
в холодные ночи подкладывал сна охапку,
по утрам любовался красивым узором,
что иней оставил
на куртке моей и шапке...
В каждой беде находил я приятную сторону:
я был веселым нищим, спору нет.

Единственный друг мой
был со мною всегда,
неотвязный, как пес,
со мной останавливался у фонаря...
Я тебя полюбил
за проведенные вместе года,
единственный друг мой –
тень моя.
И тот, кто бросал
пару грязных монет мне в руку
(я подхватывал их на лету, как муху),
тот не видел, своим уходя путем,
как плясала от радости
тень моя
под фонарем.
Но однажды меня притащили в больницу,
заставляли умыться;
меня,
воду из туч лишь знавшего,
уложили в кровать,
чтоб хотя бы в последний свой путь
я отправился по-людски;
мне было не страшно,
я был веселым нищим
до гробовой доски.
Но и в смертный свой час
с проклятой привычкой не смог совладать я.
и мертвым
меня нашли под кроватью...

сумерки: молитва загрустившего коня

О Боже. Остави на свете меня, не во тьме
(не остави меня!)
Свой образ забытый найди в одичавшем коне –
расколдуй вороного коня.

Прости что жевал я цветы
и калечил валяясь, жнивьё…
Я чую – есть Ты.
Так напомни мне имя моё

(no subject)

Господи, кто обитает в жилищи Твоем? Или кто вселится во святую гору Твою? ХодЯй непорочен и дЕлаяй правду, глагОляй истину в сердце своем. Иже не ульстИ язЫком своим и не сотвори искреннему своему зла, и поношения не прият на ближния своя... Творяй сия не подвижится во век.

ПСАЛОМ 14

МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК, ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ? (Германия, 1932). XLI серия

ОПЯТЬ ФРАУ МИА. ЭТО МОИ ЧЕМОДАНЫ! ЯВИТСЯ ЛИ ПОЛИЦИЯ?
Овечка сидит в своей маленькой крепости и штопает чулки. Малыш лежит в кроватке и спит. На душе у нее так тоскливо. Ганнес за последнее время стал такой трудный, такой растерянный и подавленный, легко раздражается и ко всему безразличен. Недавно, желая хоть чем-нибудь порадовать его, она сварила ему к картошке яйцо. Когда она подала яйцо на стол, он форменным образом набросился на нее! Что они, миллионеры, что ли? У него и так от забот голова пухнет, а она…
С того дня он ходит тихий и подавленный, разговаривает с ней так ласково и всем своим существом просит прощения. Ему не надо просить прощения, это совершенно излишне. Они одно целое, ничто не может стать между ними, сгоряча брошенное слово может огорчить, но не может ничего разрушить.
А ведь раньше все было иначе. Они были молоды, они были влюблены, и на всем — искрящийся луч света, сверкающая серебряная жилка, пробивающаяся и сквозь самые мрачные каменные толщи. А теперь все рассыпалось в прах. Груды унылого щебня, и лишь изредка сверкающий обломочек. И опять щебень, и опять вдруг блеснет где-то искорка. Они еще молоды, еще любят друг друга, — ах, быть может, они любят друг друга еще сильнее прежнего, они привыкли друг к другу, — но все застлано мрачной пеленой — можем ли мы смеяться? Как можно смеяться, смеяться от всей души, в этом мире оздоровленной экономики, руководители которой наделали тысячи ошибок, тогда как униженные, растоптанные маленькие люди честно выполняли свой долг?
«Немножко справедливости нам бы не помешало», — думает Овечка. (- пролетарская дочка. Что поделаешь! – germiones_muzh.)
И как раз в тот момент, когда она так думает, снаружи доносится крик — это Путбрезе (- квартирохозяин. – germiones_muzh.), только Путбрезе, препирающийся с женщиной. Овечке кажется, что она уже где-то слышала этот пронзительный, резкий голос, она напрягает слух — нет, она никак не может вспомнить этот голос, скорее всего они спорят из-за какого-нибудь шкафа!
Но вот Путбрезе окликает ее.
— Милочка! — кричит он. — Фрау Пиннеберг! — орет он.
Овечка встает, проходит по своему чердаку к лестнице и смотрит вниз. Да, все-таки это ее голос. Там внизу, рядом с Путбрезе, стоит ее свекровь, фрау Пиннеберг-старшая, и похоже, они не очень-то мирно беседуют.
— Вот старуха к вам хочет, — говорит Путбрезе, тыча своим корявым пальцем в сторону свекрови, и ретируется. Да так проворно ретируется, что даже плотно закрывает за собою дверь, и обе женщины остаются в темноте. Но мало-помалу глаза привыкают, и Овечка снова различает внизу коричневый костюм с модной шляпкой, а под ней — очень белое жирное лицо.
— Добрый день, мама, ты к нам? Ганнеса нет дома.
— Ты и впредь намерена разговаривать со мной оттуда? Или, может, все-таки скажешь, как взобраться к вам наверх?
— По лестнице, мама, — отвечает Овечка. — Вот тут, прямо перед тобой.
— И это единственная возможность?
— Единственная, мама.
— Ну ладно. И чего вам не жилось у меня, хотелось бы мне, между прочим, знать? Ну да мы еще поговорим об этом.
Лестница берется без особых затруднений — фрау Пиннеберг-старшую этим не испугать. Она стоит на крыше кинозала и вглядывается в темноту, в запыленные стропила.
— Вы тут живете?
— Нет, мама, квартира там, за дверью. Пойдем, я тебе покажу.
Она открывает дверь, фрау Пиннеберг входит и осматривается.
— Ну что ж, в конце концов вам лучше знать, где вам больше подходит. Я предпочитаю Шпенерштрассе.
— Да, мама, — говорит Овечка. — Если Ганнес не задержится сверхурочно, через четверть часа он будет дома. — Ей так хочется, чтобы мальчуган был с нею. — Ты разденешься, мама?
— Нет, спасибо. Я только на минутку. Что-то не тянет к вам в гости приходить, когда вы так со мной обошлись!
— Нам было очень жаль…— неуверенно начинает Овечка.
— А мне — нисколько! Нисколько! — заявляет фрау Пиннеберг. — Но я молчу. Все же довольно бесцеремонно было бросить меня одну, без всякой помощи… А вы, вижу, и ребеночком успели обзавестись?
— Да, у нас мальчик, ему уже полгода. Его зовут Хорст.
— Хорст? А поостеречься вы не могли?
Овечка твердо смотрит свекрови в глаза. В данный момент она лжет, но это нисколько не отражается на твердости ее взгляда.
— Конечно, можно было и поостеречься, но мы не хотели.
— Вот как? Ну-ну. Вам лучше знать, позволяют ли вам это ваши обстоятельства. Я-то, во всяком случае, нахожу, что это бессовестно — произвести ребенка на свет, не обеспечив его будущее. А впрочем, пожалуйста, по мне, хоть дюжину, раз это доставляет вам удовольствие!
Она подходит к кроватке и злыми глазами рассматривает ребенка. Овечка уже давно решила — сегодня с ней ничего не поделаешь. Обычно свекровь относилась к ней мало-мальски прилично, но сегодня… Она попросту ищет ссоры. Быть может, все-таки лучше, если Ганнес немного задержится.
С осмотром ребенка покончено.
— Кто это? — спрашивает фрау Пиннеберг. — Мальчик или девочка?
— Мальчик, — отвечает Овечка. — Хорст.
— Значит, мальчик! — говорит фрау Мари Пиннеберг. — Так я и думала. Вылитый отец, вид такой же глупый, как у его папаши. Ну что ж, раз это доставляет тебе удовольствие…
Овечка молчит.
— Милая моя девочка, — говорит фрау Пиннеберг, расстегивает жакет и присаживается. — Дуться на меня абсолютно ни к чему. Я говорю, что думаю. А, и ваш роскошный туалет здесь! Похоже, это единственное, что у вас есть из мебели. Иной раз мне думается, что следовало бы снисходительнее относиться к нашему Гансу — ведь он у нас умственно отсталый. Туалетный столик…— говорит она, устремляя глаза на злополучный туалет, и просто чудо, что лак не начинает пузыриться под ее взглядом.
Овечка молчит.
— Когда придет Яхман? — вдруг спрашивает фрау Пиннеберг так резко, что Овечка вздрагивает. Фрау Пиннеберг довольна. — Вот видишь, от меня ничто не скроется, ваше логово я тоже нашла, мне все известно. Когда придет Яхман? (- любовник фрау Пиннеберг. – germiones_muzh.)
— Господин Яхман, — отвечает Овечка, — был у нас несколько недель назад, переночевал одну или две ночи и с тех пор больше не показывался.
— Вот как! — язвительно произносит фрау Пиннеберг. — А где он теперь?
— Этого я не знаю.
— Ага, этого ты не знаешь. — Фрау Пиннеберг замедляет темп, хотя и пышет злобой. Она снимает жакетку. — А сколько он вам платит за то, чтобы вы держали язык за зубами?
— На такие вопросы я не отвечаю, — говорит Овечка.
— А вот напущу на вас полицию, девочка, — говорит фрау Пиннеберг, — так мигом ответишь. Надеюсь, он сообщил вам, что его разыскивает полиция, этого шулера, этого авантюриста? Или он сказал, что живет у вас из любви к тебе?
Эмма Пиннеберг (- это Овечка. – germiones_muzh.) стоит у окна и пристально смотрит в сад.
Нет, уж лучше бы Ганнес пришел поскорее. Она не сможет выставить свекровь за дверь. А он сможет.
— Вот увидите, он вас подведет. Он всех обманывает. Что он со мной сделал!..
Голос фрау Пиннеберг звучит теперь несколько по-другому.
— Я не видела господина Яхмана два месяца с лишним, — говорит Овечка.
— Овечка, — говорит фрау Пиннеберг. — Овечка, если знаешь, скажи мне, где он, Овечка? — она делает паузу. — Овечка, ну, пожалуйста, скажи мне, где он?
Овечка поворачивается и смотрит на свекровь.
— Не знаю. Правда не знаю, мама!
Обе женщины пристально глядят друг на друга.
— Ну ладно, — говорит фрау Пиннеберг. — Я хочу тебе верить. Я верю тебе, Овечка. Что, он и вправду переночевал у вас всего два раза?
— По-моему, даже один.
— А что он говорил обо мне? Скажи, он здорово меня крыл?
— Ничего не говорил, — отвечает Овечка. — Ни слова. Он вообще не говорил со мной о тебе.
— Так, — произносит свекровь. — Ни слова. — Она тупо глядит в одну точку. — В общем, у вас очаровательный ребенок. Он уже говорит?
— Что ты, мама? Это в полгода-то?
— Нет? В таком возрасте они еще не говорят? Я все позабыла, а может, никогда толком и не знала. Но позволь…— Следует долгая пауза. Пауза тянется все дольше, что-то страшное таится в ней: ярость, страх, угроза…
— Вот! — наконец произносит фрау Пиннеберг и указывает на чемоданы, лежащие на шкафу. — Это его чемоданы. Я их знаю. Это его чемоданы. Ах ты врушка, этакая беленькая голубоглазая врушка! Я-то тебе поверила! Где он? Когда он придет? Ты приберегаешь его для себя, и этот колпак Ганс согласен? Ах ты врушка!
— Мама…— вне себя от изумления говорит Овечка.
— Это мои чемоданы. Он мне задолжал сотни, тысячи, эти чемоданы принадлежат мне. И уж он вернется, если чемоданы будут у меня…
Она тащит к шкафу стул.
— Мама, — робко говорит Овечка и пытается удержать ее.
— Отпустишь ты меня или нет? Сию же секунду отпусти меня!! Это мои чемоданы!
Она встает на стул и дергает за ручку чемодана. Карниз шкафа держит его.
— Он оставил у нас свои чемоданы! — кричит Овечка.
Но свекровь не слушает. Она дергает. Карниз отламывается, чемодан сдвинулся с места. Чемодан довольно тяжелый, ей его не удержать, и он падает на пол, с грохотом ударяется о кроватку. Малыш поднимает рев.
— Оставь чемоданы! — кричит Овечка, сверкая на свекровь глазами, и бросается к ребенку. — Не то я вышвырну тебя за дверь…
— Это мои чемоданы! — кричит свекровь и дергает за другой. Овечка держит плачущего ребенка на руках и старается сохранить спокойствие — через полчаса надо кормить Малыша, ей нельзя волноваться.
— Оставь чемоданы, мама! — говорит она. — Они принадлежат не тебе, они должны остаться здесь. — И, напевая вполголоса:
Ай-яй-яй! Какой большой
Хочет спатеньки со мной!
Нет, сейчас мы все исправим…
— Оставь чемоданы, мама! — снова говорит она.
— То-то он обрадуется, когда вернется к вам вечером!
Второй чемодан с грохотом падает на пол.
— А вот и он!
Она поворачивается к двери, которую кто-то открывает снаружи.
Но это не Яхман, это Пиннеберг.
— Что тут происходит? — тихо спрашивает он.
— Мама хочет забрать чемоданы господина Яхмана, — отвечает Овечка. — Она говорит, это ее чемоданы. Господин Яхман задолжал ей.
— Договорись обо всем с Яхманом, мама, чемоданы останутся здесь, — произносит Пиннеберг. И на этот раз Овечка восхищается своим мужем, так прекрасно он владеет собою.
— Ну, разумеется, — говорит фрау Пиннеберг. — Так я и знала, что ты во всем будешь подпевать жене. Пиннеберги всегда были колпаками. Постыдился бы, тюфяк ты, вот ты кто…
— Милый! — умоляюще кричит Овечка. Но ей нечего бояться за него.
— Погостила, мама, пора и честь знать, — говорит Пиннеберг. — Нет, чемоданы оставь в покое. Неужели ты думаешь, что сможешь снести их по лестнице, если я не захочу? Так, а теперь сделай еще один шажок. Ты не хочешь проститься с женой? Впрочем, это не обязательно.
— Я напущу на вас полицию!
— Осторожно, мама, тут порог.
Дверь с грохотом захлопывается, и Овечка слышит, как шум постепенно удаляется. Она напевает колыбельную. «Только бы молоко не пропало».
Она выпрастывает грудь, Малыш улыбается, вытягивает губы трубочкой.
Немного спустя — ребенок уже сосет — Ганнес возвращается.
— Так, она ушла. Интересно все-таки знать, пришлет она полицию или нет? Расскажи, что тут у вас произошло.
— Ты был великолепен, милый, — говорит Овечка. — Вот уж никогда бы не подумала. Ты так прекрасно владел собой.
Он смущен, ибо его хвалят по заслугам (- ччерт! Действительно. Очень. Хороший. Мужик. Снимаю шляпу. – germiones_muzh.)
— Ах, что об этом толковать. Расскажи лучше, что здесь произошло.
Она рассказывает.
— Очень может быть, что Яхмана разыскивают. Я почти уверен в этом. А раз так, значит, и у мамы рыльце в пушку, и в полицию она не заявит. Не то бы полиция уже давно была здесь.
Пиннеберги сидят и ждут. Ребенок накормлен, уложен в постельку и спит.
Пиннеберг водворяет чемоданы на шкаф, достает у хозяина столярного клею и приклеивает карниз. Овечка собирает на стол.
Полиция не является.

ХАНС ФАЛЛАДА

африканский красноклювый ткачик

человек уничтожает красноклювого ткачика. - Как крыс. Эта небольшая птица - самый многочисленный вид пернатых на Земле (10 миллиардов особей). Питаются они семенами и живут стаями в саваннах. До половины урожая зерновых в западной Африке может достаться красноклювым ткачикам! Миллион тонн зерна в год. И пощады им нет: человек применяет яды и огнеметы. Выжигает тростники, в которых гнездится птица. Не может справиться: ткачик размножается быстро, восстанавливая популяцию. Но пепел и трупы этих птиц - свидетельства войны, которую ведет с ними человек. И никакие гринписовские бредни и прекраснодушные диванные идеи ее не отменят...
Какая это птица? С воробья, но покоренастей, сильный клюв. Довольно скромная в небрачный период: бежевая в черную крапину. А жениться летит яркой - черное лицо, красные перья на голове и нагруди. Вдвоем плетут гнездо, и ногами, и клювом. Здорово плетут. Самка отложит до четырех яиц и высиживает 12 дней... Ткачики полигамны - самец сразу знакомится со второй, потом с третьей. Каждой поможет строить, но останется с последней. Птенцов кормят гусеницами (пища богатая протеином); и они через две недели уже самостоятельны. Могут переходить на семена... Стаями ткачики вылетают с рассветом кормиться. К полудню отдыхают и вечером повторяют поиск. Живут в дикой природе 2-3 года. Даже меньше: помогает человек

ВСЕ ПО МЕСТАМ! (парусный фрегат его королевского величества флота. 1808, Тихий). - VII серия

…капитан "Лидии", как обычно, гулял утром по шканцам своего корабля. Испанские офицеры, завидев его, сунулись было с церемонными приветствиями, но их оттеснили матросы, негодуя, что какие-то пленники потревожат освященную многими месяцами прогулку.
Хорнблауэру было о чем поразмыслить. И впрямь, за множеством осаждавших его проблем, некогда было ликовать об одержанной победе, хотя прошлой ночью его фрегат, захватив двухпалубный корабль и не потеряв при этом ни одного человека, совершил беспримерный в обширных анналах британской военно-морской истории подвиг. Думал же он о том, что делать дальше. Устранив "Нативидад", он сделался властелином Южного моря. Он отлично знал, что наземное сообщение сильно затруднено, и вся торговля — можно сказать, вся жизнь — полностью зависит от каботажных перевозок. Теперь же без его ведома не пройдет ни одна лодка. За пятнадцать военных лет он усвоил, что значит власть на море. Теперь, по крайней мере, есть шанс с помощью Альварадо разжечь в Центральной Америке настоящий пожар — испанское правительство еще проклянет день, в который решило связать свою судьбу с Бонапартом.
Хорнблауэр ходил взад и вперед по присыпанной песком палубе. Перед ним открывались и другие возможности. Северо-восточнее от них лежит Акапулько, куда приходит и откуда отправляется ежегодно галион, везущий на миллион стерлингов сокровищ. Захватив галион, он в одночасье сделается богат — тогда он купит в Англии поместье, целую деревню и заживет сквайром, и чтобы селяне приподымали шляпы, когда он будет проезжать мимо них в экипаже — Марии бы это понравилось, хотя Мария в роли знатной дамы будет выглядеть диковато.
Хорнблауэр оторвался от созерцания Марии, пересаженной в деревенскую усадьбу из меблированных комнат в Саутси. На востоке Панама, с перуанским золотом, с жемчужной флотилией, с золотом алтарей, который не дался в руки Моргану, но достанется ему. Ударить сюда, в средоточие межматериковых сообщений, наиболее благоразумно стратегически, равно как и потенциально наиболее выгодно. Он постарался собраться мыслями на Панаме.
На баке рыжеволосый ирландец Саливан взгромоздился со скрипкой на платформу карронады, а вокруг него человек шесть матросов, ударяя в палубу мозолистыми ступнями, энергично наступали на партнеров. Гиней по двадцать на брата, самое меньшее, получат они за трофей, и в воображении они уже тратили эти деньги. Хорнблауэр посмотрел туда, где покачивался на якоре "Нативидад". Его шкафут чернел от команды, согнанной на верхнюю палубу. На старомодном полуюте и шканцах Хорнблауэр видел красные мундиры и кивера морских пехотинцев. Видел он и направленные на шкафут карронады, и матросов с горящими фитилями подле них. Джерард, которого он оставил призмастером на борту "Нативидада", служил в свое время на ливерпульском работорговце. Уж он-то знает, как держать в повиновении полный корабль враждебно настроенных людей — прочем, Хорнблауэр, забрав от них офицеров, не ждал с их стороны неприятностей.
Надо еще решить, что делать с "Нативидадом" и особенно с пленными. Нельзя поручить их человеколюбивым милостям Эль Супремо, да и команда этого не потерпит. Хорнблауэр напряженно думал. Мимо пролетала цепочка пеликанов. Они летели безукоризненным строем, ровнее, чем Ла-Маншский флот на маневрах. Птица-фрегат, величественная, с раздвоенным хвостом, кружила над ними на неподвижных крыльях и, решив, очевидно, что пикировать не стоит, полетела к острову, где усердно промышляли рыбу бакланы. Солнце уже припекало, вода в заливе синела, как море над ней.
Хорнблауэр проклинал солнце, пеликанов и птицу-фрегат, мешавших ему сосредоточиться. Он мрачно прошелся по палубе еще раз пять-шесть. Тут на пути его встал мичман Найвит и козырнул.
— Что за черт? — рявкнул Хорнблауэр.
— Лодка подходит к борту, сэр. На ней мистер... мистер Эрнандес.
Этого и следовало ожидать.
— Очень хорошо, — сказал Хорнблауэр и спустился на шкафут, чтобы приветствовать Эрнандеса. Тот не стал тратить время на поздравления. На службе Эль Супремо даже латиноамериканцы становились деловиты и немногословны.
— Эль Супремо желает немедленно видеть вас, капитан, — сказал Эрнандес. — Моя лодка ждет.
— Вот как, — сказал Хорнблауэр. Он отлично знал, что многих британских капитанов взбесило бы такое бесцеремонное требование. Он подумал, как славно было бы отослать Эрнандеса к Эль Супремо с предложением самому явиться на корабль, если тот желает видеть капитана. Впрочем, глупо из самолюбия ставить под удар жизненно важные отношения с берегом. Победитель "Нативидада" может сквозь пальцы смотреть на чужую наглость.
Компромисс напрашивался сам собой: заставить Эрнандеса часок-другой подождать и тем утвердить свое достоинство. Но здравый смысл отверг и эту уловку. Хорнблауэр ненавидел компромиссы, а этот (как почти все компромиссы) лишь разозлил бы одну сторону, ничего не принеся другой. Гораздо лучше спрятать гордость в карман и отправиться сейчас же.
— Конечно, — сказал он. — Мои обязанности позволяют мне ненадолго отлучиться.
По крайней мере, на этот раз нет нужды облачаться в парадную форму. Не надо требовать лучшие шелковые чулки и башмаки с пряжками. Захват "Нативидада" будет говорить за него красноречивей, чем любая шпага с золотой рукоятью.
Только отдавая последние приказания Бушу, Хорнблауэр вспомнил, что победа дает ему достаточные основания не пороть заблудших Дженкинса с Пулом и не объявлять выговор Гэлбрейту. Это, во всяком случае, большое облегчение. Эта мысль помогла развеять депрессию, обычно накатывавшую на него после каждой победы. Эта мысль подбадривала его, когда он садился на низкорослую лошадку, ехал мимо зловонных, сваленных в кучи потрохов, мимо столбов с привязанными к ним мертвецами, к дому Эль Супремо.
Эль Супремо восседал на помосте под балдахином, так, словно просидел неподвижно четыре дня (казалось — месяц) с их последней встречи.
— Вы исполнили мою волю, капитан? — были его первые слова.
— Этой ночью я захватил "Нативидад", — сказал Хорнблауэр.
— И ваши запасы, насколько я понял, укомплектованы?
— Да.
— Значит, — сказал Эль Супремо, — вы сделали, что я хотел. Так я говорил с самого начала.
Перед лицом столь безграничной самоуверенности возражать было невозможно.
— Сегодня после полудня, — сказал Эль Супремо, — я приступлю к исполнению моих планов по захвату города Эль Сальвадор и человека, который называет себя главнокомандующим Никарагуа.
— Да? — сказал Хорнблауэр.
— Здесь есть некоторые сложности, капитан. Вам, вероятно, известно, что дороги между этим местом и Эль Сальвадором не так хороши, как дорогам надлежит быть. На одном отрезке тропа состоит из ста двадцати семи ступеней, вырубленных в лаве между двумя расселинами. По ней тяжело пройти мулу, не говоря уже о лошади, а злонамеренная личность, вооруженная ружьем, способна причинить большой ущерб.
— Представляю, — сказал Хорнблауэр.
— Однако, — продолжал Эль Супремо, — от порта Ла Либертад до Эль Сальвадора всего лишь десять миль по хорошей дороге. Сегодня после полудня я с пятьюстами людьми на двух кораблях выйду к Ла Либертаду. До него меньше ста миль, и я буду там завтра на заре. Завтра вечером я буду ужинать в Эль Сальвадоре.
— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр. Он ломал себе голову, как бы получше изложить те затруднения, которые он видел.
— Вы ведь убили очень мало из команды "Нативидада", капитан? — спросил Эль Супремо, вплотную подходя к одному из тревоживших Хорнблауэра вопросов.
— Одиннадцать убитых, — сказал Хорнблауэр, — и восемнадцать раненных, из которых четверо скорее всего не выживут.
— Значит, осталось достаточно, чтоб управлять судном?
— Вполне, сеньор, если...
— Это мне и нужно. Да, капитан, простые смертные, обращаясь ко мне, не употребляют слово "сеньор". Оно недостаточно почтительно. Я — Эль Супремо.
Хорнблауэр в ответ мог только поклониться. Удивительные манеры Эль Супремо были, как каменная стена.
— Офицеры, ответственные за судовождение, еще живы? — продолжал Эль Супремо.
— Да, — сказал Хорнблауэр и, поскольку предвидел впереди трудности и желал свести их к минимуму, добавил:
— Супремо.
— Тогда, — сказал Эль Супремо, — я беру "Нативидад" к себе на службу. Я убью строевых офицеров и заменю их собственными. Остальные вместе с простыми матросами будут служить мне.
В том, что говорил Эль Супремо, не было ничего принципиально невозможного. Испанский флот, действуя, как и во всем по-старинке, поддерживал строгое разделение (в английском флоте почти исчезнувшее) между офицерами, которые ведут судно и теми господами, которые им командуют. И Хорнблауэр не сомневался, что выберут матросы и штурманы из двух зол: мучительная смерть или служба Эль Супремо.
Нельзя отрицать, что в предложении Эль Супремо много разумного: перевезти пятьсот человек на "Лидии" было бы трудновато; одна "Лидия" не смогла бы приглядывать за всем тысячемильным побережьем — два корабля доставят противнику более чем двойные неприятности. Однако передать "Нативидад" повстанцам значит вступить с Лордами Адмиралтейства в бесконечную и скорее всего безуспешную тяжбу о призовых деньгах. И он не может со спокойной совестью предать испанских офицеров на уготованную им казнь. Думать надо быстро.
— "Нативидад" — трофей моего короля, — сказал он. — Возможно, король будет недоволен, если я его уступлю.
— Он конечно будет недоволен, если узнает, что вы отказали мне, — сказал Эль Супремо. Брови его сошлись, и Хорнблауэр услышал позади шумное дыхание Эрнандеса. — Я и прежде замечал, капитан, что ваше поведение в моем присутствии граничит с непочтением, извинительном лишь в чужестранце.
Хорнблауэр лихорадочно соображал. Еще немного сопротивления с его стороны, и этот безумец прикажет его казнить, после чего "Лидия" уж наверняка не станет сражаться на стороне Эль Супремо. Это и впрямь будет крайне затруднительное положение. "Лидия", не имея друзей ни среди повстанцев, ни среди правительственных сил, скорее всего вовсе не доберется до дома — особенно под командованием неизобретательного Буша. Англия потеряет отличный фрегат и упустит отличную возможность. Придется пожертвовать призовыми деньгами, той тысячей фунтов, которой он намеревался поразить Марию. Но жизнь пленникам надо сохранить любой ценой.
— Несомненно, винить надо мое чужеземное воспитание, Супремо, — сказал он. — Мне трудно передать на чужом языке все необходимые оттенки смысла. Как можно заподозрить, что я питаю недостаточное почтение к Эль Супремо?
Эль Супремо кивнул. Занятно было видеть, что безумец, уверенный в своем всемогуществе, в реальной жизни склонен принимать за чистую монету самую грубую лесть.
— Корабль — ваш, Супремо, — продолжал Хорнблауэр. — Он был вашим с той минуты, как мои люди ступили на его палубу. И в будущем, когда огромная армада под водительством Эль Супремо будет бороздить Тихий океан, я желал бы только, чтоб помнили: первый корабль этого флота был отбит у испанцев капитаном Хорнблауэром по приказу Эль Супремо.
Эль Супремо снова кивнул, потом повернулся к Эрнандесу.
— Генерал, — сказал он, — подготовьтесь к погрузке на корабли пятисот человек в полдень. Я отбываю с ними. Вы тоже.
Эрнандес отвесил поклон и удалился; легко было видеть, что подчиненные не дают Эль Супремо поводов усомниться в своей божественной сущности. Он не знает, что такое непочтительность или нерадение. Малейший его приказ, касается он тысячи свиней или пятисот человек, исполняют мгновенно. Хорнблауэр тут же сделал следующий ход.
— "Лидии" ли, — спросил он, — уготована честь доставить Эль Супремо в Ла Либертад? Моя команда высоко оценит это отличие.
— Несомненно, — сказал Эль Супремо.
— Я почти не осмеливаюсь попросить об этом, — сказал Хорнблауэр, — но можем ли мы с моими офицерами надеяться, что вы отобедаете с нами перед отплытием?
Эль Супремо немного поразмыслил.
— Да, — сказал он, и Хорнблауэр подавил едва не вырвавшийся у его вздох облегчения. Залучив Эль Супремо на борт "Лидии", он будет разговаривать с ним более уверенно.
Эль Супремо хлопнул в ладоши, и тут же, словно сработал часовой механизм, стук в окованную бронзой дверь возвестил о появлении темнокожего мажордома. Ему было односложно приказано перевезти двор Эль Супремо на "Лидию".
— Возможно, — сказал Хорнблауэр, — теперь вы позволите мне вернуться на корабль, чтобы подготовиться к вашему прибытию, Супремо.
Ответом ему был кивок.
— Когда мне встречать вас на берегу?
— В одиннадцать.
В патио Хорнблауэр с сочувствием вспомнил восточного визиря, который, выходя от своего повелителя, всякий раз проверял, на месте ли его голова. На палубе "Лидии", как только смолк свист дудок, Хорнблауэр отдал приказы.
— Немедленно отведите этих людей вниз, — сказал он Бушу, указывая на пленных испанцев. — Заприте их в канатном ящике и поставьте охрану. Позовите оружейника, пусть наденет на них кандалы,
Буш не пытался скрыть изумления, но Хорнблауэр не стал тратить время на объяснения.
— Сеньоры, — сказал он проходящим мимо испанцам, — с вами обойдутся сурово, но поверьте, если вас хотя бы увидят в один из следующих дней, вас убьют. Я спасаю вам жизнь.
Затем Хорнблауэр вновь повернулся к первому лейтенанту.
— Свистать всех наверх, мистер Буш. Корабль наполнился шлепаньем босых ног по сосновым доскам.
— Матросы! — сказал Хорнблауэр. — Сегодня к нам на борт прибудет местный князь, союзник нашего милостивого короля. Что бы ни случилось — запомните мои слова, что бы ни случилось — к нему надо относиться с почтением. Я выпорю каждого, кто засмеется, или не будет вести себя с сеньором Эль Супремо, как со мной. Вечером мы отплывем с войсками этого господина на борту. Вы будете обходиться с ними, как если б они были англичане. И даже лучше. Вы бы стали подшучивать над английскими солдатами. Первого же, кто попытается сыграть шутку с кем-нибудь из этих людей, я прикажу немедленно выпороть. Забудьте, какого цвета у них кожа. Забудьте, во что они одеты. Забудьте, что они не говорят по-английски, помните только, что я вам сказал. Прикажите играть отбой, мистер Буш.
В каюте Полвил добросовестно ждал с халатом и полотенцем, чтобы проводить капитана в душ — согласно расписанию это должно было произойти два часа назад.
— Достаньте опять мой лучший мундир, — бросил Хорнблауэр. — В шесть склянок кормовая каюта должна быть готова к торжественному приему на восьмерых. Идите на бак и приведите ко мне кока.
Дел много. Надо пригласить на обед Буша и Рейнера, первого и четвертого лейтенантов, Симмондса, лейтенанта морской пехоты, штурмана Кристэла и предупредить их, чтоб они явились в парадных мундирах. Надо продумать, как разместить на двух фрегатах пятьсот человек.
Хорнблауэр как раз глядел на "Нативидад" — тот покачивался на якоре, белый английский военно-морской флаг реял над красно-золотым испанским — и думал, как поступить с ним, когда от берега к нему резво заскользила лодка. Новоприбывших возглавлял довольно молодой человек, невысокий и худощавый, гибкий, как обезьяна, с улыбчивым, полным неистребимого добродушия лицом. Он больше походил на испанца, чем на индейца. Буш провел его туда, где нетерпеливо расхаживал по палубе Хорнблауэр. Сердечно поклонившись, гость представился:
— Я — вице-адмирал дон Кристобаль де Креспо.
Хорнблауэр не удержался и смерил его с головы до пят. Вице-адмирал носил золотые серьги, его расшитый золотом сюртук не скрывал ветхость серой рубахи. По крайней мере он был обут. Его латанные белые штаны были заправлены в сапоги из мягкой коричневой кожи.
— На службе Эль Супремо? — спросил Хорнблауэр.
— Разумеется. Позвольте представить моих офицеров. Линкор-капитан Андраде. Фрегат-капитан Кастро. Корвет-капитан Каррера. Лейтенанты Барриос, Барильас и Серна. Гардемарины Диас...
Под этими звучными титулами скрывались всего-навсего босоногие индейцы. Из-за алых кушаков в изобилии торчали пистолеты и ножи. Офицеры неловко поклонились Хорнблауэру; лица одного-двух выражали звериную жестокость.
— Я прибыл, — сказал Креспо дружелюбно, — чтоб поднять свой флаг на моем новом судне "Нативидад". Эль Супремо желает, чтоб вы салютовали ему одиннадцатью выстрелами, как приличествует вице-адмиральскому флагу.
У Хорнблауэра слегка отвалилась челюсть. За годы службы он помимо воли проникся глубоким уважением к деталям показного флотского великолепия, и ему совершенно не улыбалось салютовать этому голодранцу, словно самому Нельсону. С усилием он подавил раздражение. Если он хочет добиться хоть какого-нибудь успеха, то должен доиграть этот фарс до конца. Когда ставка — империя, глупо проявлять излишнюю щепетильность в вопросе церемониала.
— Конечно, адмирал, — сказал он. — Для меня большая радость одним из первых поздравить вас с назначением.
— Спасибо, капитан. Остается уладить кое-какие мелочи, — сказал вице-адмирал. — Дозвольте спросить, строевые офицеры с "Нативидада" здесь или еще на "Нативидаде"?
— Премного сожалею, — ответил Хорнблауэр, — но сегодня утром после трибунала я выбросил их за борт.
— Действительно, очень жаль, — сказал Креспо. — Эль Супремо приказал мне вздернуть их на реях "Нативидада". Вы не оставили даже одного?
— Ни одного, адмирал. Сожалею, что не получил от Эль Супремо соответствующих указаний.
— Что ж, ничего не попишешь. Без сомнения, найдутся другие. Тогда я отправляюсь на борт моего корабля. Не будете ли вы так любезны сопроводить меня и отдать приказы вашей призовой команде?
— Конечно, адмирал.
Хорнблауэру любопытно было взглянуть, как подручные Эль Супремо намерены привести к присяге команду целого судна. Он поспешно приказал артиллеристу салютовать флагу, когда тот будет поднят на "Нативидаде", и спустился в шлюпку вместе с новоявленными офицерами.
Вступив на борт "Нативидада", Креспо с важным видом поднялся на шканцы. Здесь стояли штурман и его помощники. Под их изумленными взглядами Креспо подошел к изображению мадонны с младенцем возле гакаборта и столкнул его в воду. По его знаку один из гардемаринов спустил испанский и британский флаги. Потом Креспо обернулся к штурману и помощникам. Это была исполненная драматизма картина. Ослепительно светило солнце, британские морские пехотинцы в красных мундирах стояли ровной шеренгой, приставив ружья к ноге. Британские матросы с тлеющими фитилями замерли у карронад, ибо приказа еще никто не отменял. Джерард подошел и встал рядом с Хорнблауэром.
— Кто тут штурман? — спросил Креспо.
— Я — штурман, — пролепетал один из испанцев.
— А это ваши помощники? — мрачным голосом произнес Креспо и получил утвердительный кивок.
С лица Креспо исчез всякий налет добродушия. Казалось, оно излучает гнев.
— Ты, — сказал он, указывая на самого младшего. — Сейчас ты поднимешь руку и провозгласишь свою веру в нашего повелителя Эль Супремо. Подними руку.
Мальчик повиновался, как зачарованный.
— Повторяй за мной. Я клянусь...
Мальчишеское лицо побелело. Он пытался оглянуться на старших, но взор его был прикован к свирепым очам Креспо.
— Я клянусь, — повторил Креспо еще более угрожающе.
Мальчик открыл рот и без единого звука его закрыл. Потом он судорожно сбросил с себя гипнотическое оцепенение. Его рука вздрогнула и опустилась, он отвернулся от указующего перста Креспо. В тот же миг левая рука Креспо метнулась; движение было столь молниеносно, что все не сразу заметили в ней пистолет. Прогремел выстрел, и мальчик, с пулей в животе, в судорогах повалился на палубу. Не обращая внимания на его извивающееся тело, Креспо повернулся к следующему.
— Теперь клянись ты, — сказал он.
Тот поклялся сразу же, дрожащим голосом повторяя за Креспо слова. Пяток фраз был примерно на одну тему: в них провозглашалось всемогущество Эль Супремо, утверждалась вера говорившего, и в одной кощунственной фразе отвергалось существование Бога и девственность Божьей Матери. Остальные последовали его примеру. Один за другим повторили они слова клятвы, не обращая внимания на умирающего у их ног мальчика. Креспо снизошел до того, чтоб его заметить, только когда церемония закончилась.
— Выбросьте его за борт, — сказал он коротко.
Офицеры лишь мгновение колебались под его взглядом, потом один поднял мальчика за плечи, другой за ноги, и перебросили еще живое тело через борт.
Креспо подождал всплеска, потом подошел к облупившимся, некогда позолоченным шканцевым поручням. Толпа на шкафуте тупо слушала его зычный голос. Хорнблауэр, всматриваясь в матросов, понял, что проповеднические усилия Креспо едва ли встретят сопротивление. В команде не было ни единого европейца. Вероятно, за долгую службу "Нативидада" в Тихом океане первоначальная команда полностью вымерла. Только офицеров присылали из Испании; матросов набирали из туземцев. Меж ними были и китайцы, и негры, и люди с незнакомой Хорнблауэру наружностью — филиппинцы.
Своей пятиминутной речью Креспо покорил их всех. Он не разъяснял им божественность Эль Супремо, только упомянул его имя. Эль Супремо, сказал он, возглавляет движение, поставившее своей целью свергнуть испанское владычество в Америке. Через год весь Новый Свет от Мехико до Перу будет у его ног. Придет конец притеснениям, жестокостям, рабству на рудниках и в полях. Всем дадут землю, свободу и счастье под милосердным правлением Эль Супремо. Кто пойдет за ним?
Похоже было, что все. В конце речи слушатели разразились приветственными криками. Креспо подошел к Хорнблауэру.
— Спасибо, капитан, — сказал он. — Я думаю, теперь присутствие вашей призовой команды излишне. Я и мои офицеры разберемся с попытками неподчинения, ежели таковые возникнут.
— Думаю, так, — сказал Хорнблауэр немного горько.
— Кое-кто из них может не так легко принять просвещение, когда до этого дойдет, — сказал Креспо с ухмылкой.
Возвращаясь на "Лидию" Хорнблауэр с горечью вспоминал об убийстве штурманского помощника. Это преступление он обязан был предотвратить — он поднялся на борт "Нативидада" в значительной степени для того, чтоб не допустить зверств, и это ему не удалось. И все же он сознавал, что такого рода жестокость не скажется дурно на его матросах, как было бы в случае хладнокровной расправы над офицерами. Команду "Нативидада" против воли принудили служить новому хозяину — но то же самое сделали вербовщики с тремя четвертями команды "Лидии". Порка или смерть ожидали англичанина, если тот откажется подчиниться офицеру, узурпировавшему над ним власть — английские моряки вряд ли будут негодовать на даго в сходной ситуации, хотя со свойственным английскому простонародью отсутствием логики возмутились бы, если б Креспо с соблюдением всех формальностей повесил офицеров.
Мысли Хорнблауэра неожиданно прервал пушечный выстрел с "Нативидада", тут же подхваченный "Лидией". Он едва не подпрыгнул на кормовом сиденье барказа, но глянул через плечо и успокоился. Новый флаг развевался теперь на флагштоке "Нативидада", синий с желтой звездой посередине. Грохот пушек раскатился по всему заливу; когда Хорнблауэр поднялся на борт "Лидии", салют еще не смолк. Мистер Марш, артиллерист, расхаживал по палубе полубака, бормоча себе под нос — Хорнблауэр распознал профессиональную присказку.
— Не будь я круглым дураком, ноги б моей не было здесь. Огонь, семь. Я оставил жену, я оставил детей, увижу ли их, Бог весть. Огонь, восемь.
Через полчаса Хорнблауэр на берегу встречал Эль Супремо. Тот прискакал пунктуально, минута в минуту. За ним тянулась оборванная свита. Эль Супремо не потрудился представить капитану своих приближенных, только поклонился и сразу шагнул в барказ. Те, по очереди подходя к Хорнблауэру, сами называли свои ничего не говорящие ему имена. Все они были чистокровные индейцы, все — генералы, исключая двух полковников, и все очевидно преклонялись перед своим повелителем. Их манера держаться, всякий их шаг выдавали не просто страх — в них было восхищение, можно даже сказать — обожание.
На переходном мостике фалрепные, боцманматы и пехотинцы приготовились встречать Эль Супремо пышными воинскими почестями, но тот, поднимаясь по трапу, вновь изумил Хорнблауэра, когда мимоходом бросил:
— Меня полагается приветствовать двадцатью тремя выстрелами, капитан.
Это — на два выстрела больше, чем причиталось бы Его Величеству королю Георгу, если б тот поднялся на борт "Лидии". Хорнблауэр минуту смотрел прямо перед собой, судорожно придумывая, как бы отказать, и наконец успокоил свою совесть, сочтя, что такое количество выстрелов будет лишено всякого смысла. Он поспешно отправил посыльного к мистеру Маршу с приказом сделать двадцать три выстрела — странно, как юнга в точности воспроизвел реакцию Хорнблауэра: сперва уставился на него, потом взял себя в руки и поспешил прочь, успокоенный мыслью, что отвечает не он, а капитан. Хорнблауэр с трудом подавил улыбку, представив изумление Марша и раздражение в его голосе, когда он дойдет до "Не будь я круглым дураком, ноги б моей не было здесь. Огонь, двадцать три".
Эль Супремо вступил на шканцы и рассматривал их с пристальным любопытством, но стоило ему заметить на себе взгляд капитана, как интерес исчез с его лица, уступив место прежнему отвлеченному безразличию. Он казалось, слушал, но смотрел поверх голов Буша, Джерарда и прочих, пока Хорнблауэр их представлял. Когда Хорнблауэр спросил, не желает ли Эль Супремо осмотреть корабль, тот молча покачал головой. Наступило неловкое молчание, которое прервал Буш, обратившись к своему капитану:
— "Нативидад" поднял еще один флаг на ноке рея, сэр. Нет, это не флаг, это...
Это было человеческое тело. Черное на фоне голубого неба, оно медленно поднималось, дергаясь и крутясь в воздухе. Через мгновение второе тело подтянули к другому ноку рея. Все глаза неосознанно устремились на Эль Супремо. Он по-прежнему смотрел вдаль, ни на чем не фокусируя взгляда, но все знали, что он видел. Английские офицеры в поисках указаний поспешно взглянули на капитана и, подчиняясь его примеру, неловко притворились, будто ничего не заметили. Дисциплинарные меры на корабле иной нации — не их ума дело.
— Обед будет вскоре подан, Супремо, — сказал Хорнблауэр, сглотнув. — Соблаговолите пройти вниз?
Все так же молча Эль Супремо спустился по трапу. Внизу его малый рост стал еще заметнее — ему не приходилось нагибаться. Голова его слегка касалась палубных бимсов, но их близость не заставляла его пригнуться. Хорнблауэр поймал себя на глупом чувстве — он подумал, что Эль Супремо и не пришлось бы нагибаться, что палубные бимсы скорее поднялись бы, чем святотатственно ударили его по голове — так действовало на него молчаливое достоинство Эль Супремо.
Полвил и помогавшие ему вестовые, в лучших одеждах, придерживали занавески, по-прежнему заменявшие убранные переборки. У входа в каюту Эль Супремо на мгновение остановился и, впервые со своего появления на борту, разжал губы.
— Я буду обедать здесь один, — сказал он. — Пусть мне принесут еду.
Никто из свиты не усмотрел в этих словах ничего странного — Хорнблауэр, наблюдавший за их лицами, был совершенно уверен, что их спокойствие отнюдь не напускное. Они удивились не больше, чем если бы Эль Супремо просто чихнул.
Конечно, возникло множество затруднений. Хорнблауэру и остальным гостям пришлось обедать за наскоро организованным в кают-компании столом. Его единственная льняная скатерть и единственный набор льняных салфеток, равно как и две бутылки старой мадеры остались у Эль Супремо в кормовой каюте. Не скрашивала трапезу и царившая за столом напряженная тишина. Приближенные Эль Супремо отнюдь не отличались разговорчивостью, Хорнблауэр же единственный из всех англичан мог объясняться по-испански. Буш дважды предпринимал героические попытки вежливо заговорить с соседом, добавляя к английским словам "о" в надежде превратить их в испанские, но, натолкнувшись на непонимающий взгляд, сбился на невнятное бормотание и сник.
Обед еще не кончился, никто еще не зажег коричневые сигары, доставленные на борт вместе с остальными припасами, когда с берега прибыл посыльный, и оторопелый вахтенный офицер, не поняв его тарабарщины, провел его в кают-компанию. Войско готово к погрузке. С облегчением Хорнблауэр отложил салфетку и вышел на палубу, остальные за ним.
Те, кого партиями доставляли с берега корабельные шлюпки, были типичные центрально-американские солдаты, босые и оборванные, с темной кожей и матовыми волосами. Каждый имел при себе блестящее новенькое ружье и толстый подсумок, но все это им прежде передали с "Лидии". Почти все держали в руках полотняные мешочки, видимо, с харчами — некоторые к тому же несли дыни и банановые гроздья. Команда согнала их на главную палубу; солдаты с любопытством озирались и громко переговаривались, но послушно устроились на корточках между пушек, куда их подтолкнули ухмыляющиеся матросы, собрались в кучки и принялись оживленно болтать. Многие жадно накинулись на еду — Хорнблауэр подозревал, что они едва не умирают от голода и поглощают рацион, рассчитанный на несколько дней.
Когда последний солдат поднялся на борт, Хорнблауэр взглянул в сторону "Нативидада" — похоже, там уже всех погрузили. Вдруг шум на главной палубе стих, и воцарилась гробовое молчание. В следующий момент на шканцы вышел Эль Супремо — его-то появление в дверях кормовой каюты и стало причиной тишины.
— Мы отбываем к Ла Либертаду, капитан, -сказал он.
— Да, Супремо, — ответил Хорнблауэр. Он был рад, что Эль Супремо вышел именно сейчас — еще немного, и корабельные офицеры увидели бы, что их капитан ждет распоряжений. Это было бы совершенно недопустимо.
— Мы поднимем якорь, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр…

СЕСИЛ С. ФОРРЕСТЕР (1899 – 1966. англичанин, конечно)