March 15th, 2020

слепой княжич - и тёмный лес (древность. меж Днестром и Прутом)

…бабуся Доброгнева правду говорит: беда и медведя учит мед из дупла драть. Когда-то Богданко твердо знал: тает снег – дело идет к весне, встает из-за Днестра солнце – начинается день. Теперь же не видит, нет в нем той уверенности, потому должен думать, как различать все перемены вокруг. Весну от лета, лето от осени отличить проще. Как день и ночь. А вот как отличить утро от полдня, полдень – от вечера? Сколько дней прошло с того, как перестал видеть, а не может наловчиться и узнавать, какое время дня во дворе. Была ранняя весна, была и поздняя, после них настало настоящее лето, за летом – осень, предзимье, зима, снова весна и снова лето, а он – все еще ничего не видит. Мир для него доступен лишь через тепло и холод, тишину или звуки. Поэтому и старается прислушиваться к тому, что происходит вокруг. Знает уже: стоит в тереме и за теремом полная тишина – на дворе ночь, подал неожиданно голос петух или крикнул сыч – все равно ночь, только близится рассвет. А запоет несмелым, хотя и приятным голоском птичка в лесу или на дереве под теремом – значит, уже светает, скоро выйдет из-за моря-океана ясное солнце и пробудит к жизни всю землю и все живое. О, это пробуждение он не только почувствует, но наполнится им, а наполнившись, улыбнется. Потому что видел когда-то и может себе представить, как тает туман на опушке и как выходят из него, словно люди из воды, деревья, такие зеленые и свежие после утренней купели и такие веселые под яркими лучами утреннего солнца. Потом потянет из долины ветром, заиграет на ниве волна и побежит от края и до края, сначала лениво-несмело, потом все веселей и игривей. Будет бежать, наслаждаясь, пока не разобьется о зеленый лес и не уляжется на опушке.
«Вот так и я, – грустно вздыхает отрок, – только-только вышел в мир, набрал разгон в нем, как тут же подвернулась беда. Несправедливо это все-таки и жестоко!»
Так больно сделалось от мысли, от той божьей несправедливости, так захотелось вырваться из этой беды, что Богданко поднялся и сел.
Тихо в тереме и за стенами терема. И душно. Почему тихо, знает: ночь сейчас, спит бабушка, спит ее челядь, спит весь свет. А почему душно и муторно, не поймет.
– Бабушка! Бабушка! – позвал тихонько Богданко, надеясь, что старая еще не успела заснуть.
Но бабушка не отозвалась.
Разве встать и выйти во двор? Там свежее, привольней, а выходить самому не впервой.
Посидел-посидел и все-таки решился: спустил ноги с ложа, поискал ими обувку и пошел, держась за ложе, потом – за стену, к дверям. Знал: те, которые ведут из спальни, открыты, а те, что ведут во двор, на засове. Отодвинет его – и уже на пороге, под ночным небом. Пойдет знакомой тропинкой к дубу, сядет на колоду возле ствола и посидит под звездами, окутанный ночной прохладой.
И двери открыл тихонько, чтобы не слышали спящие, и до колоды дошел. А сел, прислушался – и не почувствовал заметной перемены: здесь, во дворе, было так же тепло и душно.
«Это потому, что недавно повечерело, – думает отрок, – земля не успела остыть. Однако не теплом, а паром обдает тело».
Издалека донеслось до чуткого слуха громыхание, и сразу стало понятно: приближается гроза. Ну конечно, он совсем забыл: именно летом и именно перед грозой бывает так душно.
Надо бы пойти в дом, пока дождь не застал под открытым небом. А стоит ли? Бабуся уже по-всякому лечила его: умывала и заряной водой, и дождевой, выводила под утренние и вечерние росы, велела стоять под летним ливнем, а под громовую воду еще не выводила. Говорила только: Перун – Сварожич и Стрибог – Сварожич тоже: если проносится над землей гроза, один посылает с неба звучное божье слово, мечет молнии-стрелы и поражает ими все злое и порочное на земле, другой приносит дождевые тучи, а с ними и живую воду, которую дарит землянам царевна Золотая Коса, Ненаглядная Краса. Ведь она тоже дочка Сварога, отца всех богов, с ними заодно. Захочет снять с Богданки болезнь и не будет ждать следующей светлой пятницы, наберет в свою десницу живой воды и брызнет ею. Ту воду подхватят ветры, Стрибожьи внуки, и понесут на океан-море, а оттуда, вместе с дождевыми потоками, – на землю. Вдруг именно сейчас, когда Перун мечется среди туч, а ветры поднимают на всем океан-море неистовую бурю, и произойдет это долгожданное чудо? Смотришь, и произойдет!
Богданко поднялся, нащупал дрожащими руками ствол и пошел на подворье – к ветру, порывы которого уже чувствовались, к грому-ворчуну, раздававшемуся все громче и ближе. Ему ли, наказанному слепотой и лишенному возможности наслаждаться белым светом, ему ли бояться гневного божьего голоса? Ведь нет большей кары на земле и быть не может! Пусть боятся ее те, которые имеют все, а ему бояться нечего. Поэтому и пойдет на подворье, пойдет и за подворье, под гром и молнию встанет, чтобы быть поближе к небу и тому желанному спасению, которого ожидает.
Нащупывал ногами тропку и шел, выставляя впереди себя руки, чтобы не наскочить на что-нибудь. А ветер уже налетал сильными порывами, бросал в лицо прохладные капли дождя.
«Вот так, так!.. – радовался Богданко. – Дуй сильнее, Свароже, гуляй-разгуливай по всему океан-морю, неси оттуда и капли дождевые, и ветер буйный, и потоки ливневые. Может, и принесешь с ними желанную живую воду, которая вернет моим глазам высший дар богов – видеть мир земной. Слышишь, Стрибоже, может, принесешь?»
Не было уверенности у Богданки, сверкают ли молнии небе, но догадывался: должны сверкать. Вон как гремит, почти каждое мгновение сотрясает небо, землю то с одной стороны, то с другой. А уж если гремят-переговариваются громы, должны сверкать и молнии одна за другой. Такие ночи, говорила бабуся, называются воробьиными и бывают они всего лишь трижды за все лето: когда цветет рябина, когда краснеют на ней ягоды и в третий – когда поспевают. Потому что это не просто дождевые и буранные ночи, это вселенский праздник, торжество неба и земли в честь зачатия и вызревания плодов на излюбленном дереве богов – рябине, той буйнолистной рябине, которую принесли из небесных садов, с самого острова Буяна всесильные боги и радуются тому, что их дерево плодоносит и на земле… Поэтому Богданко так возбужден, поэтому так торопится навстречу дождю и буре: когда же и надеяться на божью благодать, если не в ночь вселенского торжества? Сейчас распустились листья на рябине, дерево стало темным, словно туча в небе. Нынче у богов праздник, а боги, как и люди, щедры в праздник. Пусть будет что будет, но он, Богданко, не испугается ни ливня, ни грома, пойдет навстречу громовой, а может, и живой воде. Вон как хлещет эта громовая водица в лицо, вон как бьет!
«Боже Свароже! – радовался мальчик дождевым потокам и не чувствовал, есть ли под ногами тропка или нет. – Ты всесильный и всеблагий. Вели детям своим – царевне Золотой Косе, Ненаглядной Красе, богу грома и молнии Перуну, богу ветра Стрибогу – пусть сжалятся надо мной, над моей бедой, принесут из высокой высокости той водицы, что бьет-вытекает из терема-светлицы, из-под ложа царевны Золотой Косы, Ненаглядной Красы. Чтобы омыла она мои оченьки и оживила их. Слышишь, боже, очень тебя прошу!»
Хотел еще заверить всесильного бога, что будет всю жизнь благодарен ему за исцеление, но в ту же секунду наткнулся на ветку и испуганно отпрянул. Что это – одинокое дерево или он дошел до леса?
Подался вправо – ветки, повернул влево – тоже ветки.
«Значит, я в лесу, – подумал и остановился. – Что же делать? Как выбраться и попасть на тропинку, по которой шел?»
Попробовал ногами, опустился на колени и пошарил по земле руками – тропинки не было. И лес не расступался. Выходит, нужно идти назад? Постоял, сориентировался и развернулся. Пошел. На ветки больше не натыкался.
А тропинки все не было и не было. Как же он ее потерял, она же для него как поводырь-провожатый. Отвлекся, молясь богам, да и забыл, что нужно и в терем возвращаться.
«Постой, – сказал он сам себе и остановился. – В лес я шел против дождя и ветра. Теперь же они мне бьют в левую щеку. Значит, я иду не на бабушкино подворье, а неизвестно куда?»
Еще постоял-поразмыслил и пошел за ветром. «Если не на подворье, то на ограду все-таки наткнусь, – утешил себя. – А вдоль ограды дойду и до ворот».
Богданко почувствовал себя уверенней и заспешил. А через секунду-другую снова остановился. Зачем же он отвернулся от дождя и уходит? А живая вода? Как же она попадет в глаза, если дождь бьет ему в спину? Нет, не для того он ушел с бабушкиного двора, чтобы теперь отступать.
Постоял и подумал: если не идти против ветра, дождь не попадет в лицо, в глаза. Нужно двигаться. Что будет потом, все равно, лишь бы сейчас вода попала в глаза, промыла их.
Шел недолго: опять наткнулся на деревья. В одну сторону – ветви, в другую – тоже, густые какие, непроходимая чаща.
«Я сбился с дороги, – подумал. – Зашел в лес и сбился с дороги!»
Богданко очень испугался. Сначала порывался выбраться из ловушки, бросался из стороны в сторону, потом остановился и крикнул, стараясь перекричать ливень, а вместе с ним и собственный страх:
– Бабуся!!! Где вы, бабушка!!!
…Теперь только понял по-настоящему Богданко: кто не может отличить день от ночи, тот наказан тремя самыми страшными карами: одна – не видеть света и людей, другая – не уметь выбирать дорогу и идти, куда зовет сердце, третья – не знать счета времени. Вроде и живешь, потому что слышишь, как гремит гром, хлещет дождь, и вместе с тем словно брошен в яму, такую бездонно глубокую и безнадежно темную, что ни выйти, ни вылезти из нее вовек.
Не знал, сколько времени звал и кричал, чтобы хоть кто-нибудь пришел на помощь, сколько времени бродил, отыскивая обратный путь к бабушкиному терему. Шел, шел, натыкался на стволы деревьев, обходил их и снова шел. И плакал, и сердце сжималось от страха: что, если не выйдет из лесу и не найдет людей? И только тогда, когда перестало греметь и проливной дождь наконец утих, а силы совсем иссякли, наткнулся Богданко на поваленное дерево в лесу и сел передохнуть, а заодно и послушать, не донесется ли откуда-нибудь человеческий голос. А может, залает пес, крикнет, предвещая рассвет, петух? Нет, не слышно ни звука… Лишь дождевые капли падали с листа на лист и словно перешептывались.
«Дальше идти не стоит, – решил отрок. – Могу совсем заблудиться. Но что же делать? Сидеть и ждать утра или звать на помощь? Кто же услышит, если еще ночь?»
Капли реже и реже падали с деревьев. В лесу становилось все тише… И страшней. Но вот уловил Богданко вдруг: где-то журчит вода. Похоже, течет через лесные завалы и подает свой смиренный голос почайна. Прислушался повнимательней. И сразу почувствовал, как хочется ему пить. После долгих блужданий среди деревьев, после падений и волнений совсем пересохло в горле.
Богданко встал и, выставив перед собой руки, пошел на голос почайны. Чем ближе подходил, тем отчетливей слышал: вода бьет из-под земли. Заторопился, натыкался на деревья, падал, но с каждым шагом все больше росло желание утолить жажду. А наклонился над родником, сделал глоток-другой, вроде где-то в стороне услышал волчий вой. Стал как вкопанный от неожиданности. Вой повторился, только теперь уже с другой стороны.
Волки! Слышал от дядьки, которому был отдан в ратную науку: если волк учует добычу, то воем своим он дает знать об этом всей стае. Стая отвечает разведчику и идет на зов. Единственное спасение от волчьей облавы – дерево, если такое случается в лесу. Если же беда приключится в поле, полагайся на быстроногого коня.
Богданко и подумать не успел, что ему делать, вой снова повторился, еще ближе.
Почувствовал, как похолодело и задрожало от испуга тело, как поднялись и стали дыбом волосы на голове. По спине поползли мурашки, словно кто-то невидимый драл кожу.
«Бабуля! Спасите, бабуля!» – хотел крикнуть Богданко, а голос пропал от страха.
Вытянул вперед руки, наткнулся на ветку, видно, низко свисала. Ухватился за нее и не выпускал уже, пока не добрался до ствола. Как влез на дерево – быстро и ловко, – сам не помнил. Сделал рывок – уже на первой ветке, еще рывок – поднялся еще выше. Тело продолжало дрожать то ли от холода, то ли от страха. Когда же уселся и немного успокоился, огляделся и онемел: он видел ствол дерева, за который держался, видел ветки на фоне чистого после дождя неба. Не поверил сам себе: осмотрелся еще раз. Вскинул голову вверх – и увидел усеянное звездами небо.
– Бабуся-а! – закричал все еще дрожащим от волнения голосом. – Слышите, бабуля, я вижу!
Не так далеко, как думал, отозвались на этот крик псы, долетели человеческие голоса, а чуть погодя замелькали между деревьями огни: его, наверное, уже искали.
Тревожные вести летят по земле во всю конскую прыть, радостные же обгоняют птиц. Первым узнал о прозрении Богданки и вознес хвалу богам за милость и щедрость стольный Черн, а уже от Черна пошла гулять весть по всей земле Тиверской – от веси к веси и от верви к верви.
– Слышали, соседка? В стольном Черне сотворилось чудо: прозрел отрок, сын княжий, Богданко.
– Ой! Возможно ли такое? Сколько живу, не видела и не слышала о таком.
– Клянусь богом. Верные люди говорили. Вот хоть у Жданки спросите. Жданка, идите сюда. Моя соседка не верит, чтобы темный да стал видеть. Скажите им, что сын княжий прозрел.
– А то. Сама слышала и вам говорю: прозрел.
– Может, баяны возвратили ему зрячесть? (- аккордеоны. Стопудово. - germiones_muzh.)
– Да нет. Поговаривают, вроде бы заблудился в лесу и набрел на родник, который бил из-под дуба. Только напился воды из него – сразу же и прозрел.
– Ой! Так это ж точно не простой родник и дуб не простой.
– Да. Дух в дубе, жилище божье – дуплище, а вода бьет из-под корня, не иначе как ударом стрелы-молнии добыта…

ДМИТРИЙ МИЩЕНКО «СИНЕОКАЯ ТИВЕРЬ»

ЮРИЙ КУЗНЕЦОВ

НОЧЬ

Ночь!.. Опасайся мыслей
С пёсьими головами.
В душе горят, не мигая
Зелёные лица сов.
И тело стоит отдельно -
Не прикоснись руками,
Когда идёт по восьмёрке
Стрела мировых часов.

Глухие ночные звуки
Из жизни стирают память.
Что различить ты хочешь?
Звук? Уже нет его.
Руки протянешь — воздух
Отхватит тебя с руками.
Бросишь целую гору -
Днём не найдёшь ничего.

Днём здесь была долина.
Сейчас без следа и знака
Лес, существа ночные,
Деревья молчат, скрипя.
Что уловить ты хочешь?
Спичку зажги — из мрака
Все чудовища мира
Ринутся на тебя.

Я знаю, что среди мыслей
Такие вдруг выпадали,
Мне лучше б не видеть света
И жизни вовек не знать!
Четыреста карабинов
В своих пирамидах спали.
Один карабин не выдержал,
Забился и стал стрелять.

ПУСТЫННИК И ДЬЯВОЛ (русское предание, из собрания Владимира Даля)

был пустынник, молился тридцать лет Богу: мимо его часто пробегали беси. Один из них хромой отставал далеко от своих товарищей. Пустынник остановил хромого и спросил: «Куда вы, беси, бегаете?» Хромой сказал: «Мы бегаем к царю на обед».— «Когда побежишь назад, принеси мне солонку от царя; тогда я поверю, что вы там обедаете». Он принес солоницу. (- небось, золотую. Наверняка - рекламная акция: у нашей кампании огромадные возможности! - germiones_muzh.) Пустынник сказал: «Когда побежишь опять к царю обедать, забеги ко мне взять назад солоницу». Между тем на солонке написал: «Ты, царь, не благословясь, кушаешь; с тобой беси едят!» Государь велел, чтобы на стол становили все, благословясь. После того бесенки прибежали на обед и не могут подойти к благословенному столу, жжет их, и убежали назад.

Начали спрашивать хромого: «Ты оставался с пустынником; верно, говорил с ним, что мы на обед ходим?» Он сказал: «Я только одну солоницу приносил ему от царя». Начали беси хромого за то драть, для чего сказывал пустыннику. Вот хромой в отмщение построил против кельи пустынника кузницу, и стал стариков переделывать в горно на молодых. (- востребованный сервис. - germiones_muzh.) Пустынник увидел это, захотел и сам переделаться: «Дай-ка,— говорит,— и я переделаюсь!» Пришел в кузницу к бесенку, говорит: «Нельзя ли и меня переделать на молодого?» — «Изволь»,— отвечает хромой, и бросил пустынника в горна; там его варил-варил и выдернул молодцом; поставил его перед зеркало: «Поглядись-ка теперь — каков ты?»

Пустынник сам себе налюбоваться не может. Потом понравилось (захотелось) ему жениться. Хромой предоставил ему невесту; оба они глядятся не наглядятся друг на друга, любуются не налюбуются. Вот надобно ехать к венцу; бесенок и говорит пустыннику: «Смотри, когда венцы станут накладывать, ты не крестись!» Пустынник думает: как же не креститься, когда венцы накладывают? Не послушался его и перекрестился, а когда перекрестился — то увидел, что над ним нагнута осина, а на ней петля. (- ему отвели глаза стого момента, как воспользовался бесовским сервисом: духовно уж не видел. - germiones_muzh.) Если б не перекрестился, так бы тут и повис на дереве; но Бог отвел его от конечной погибели.

СЕРГЕЙ ДРУГАЛЬ

ВОЗВРАЩЕНИЕ В КОЛЫБЕЛЬ

НТР, НТР… Триста лет слышу о научно-технической революции, а что изменилось? Нет, я понимаю, не слепой. Техника меняет и стиль, и образ жизни. Но техника — это техника. Я лично полагаю, что любую машину в конце концов кто-нибудь сделает. В одиночку или коллективом. Но вот это:
В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сиянье голубом.

Это, прошу простить, ни один самый слаженный коллектив не придумает…
Сейчас многие лепсируют, а я предпочитаю книгу. Листаешь страницы, думаешь, вспоминаешь. Бараньи дрожжи полезны, не спорю. Но хлорелла — это вещь, что бы там ни говорили. Сменный пейзаж за окном? Зачем мне сменный, пусть за окном будет то, что есть. Управляемая погода? А вы под неожиданный дождик не попадали? Придется — не уклоняйтесь. Ну, да, силовые мостовые и туфли на магнитной подушке, но кто сейчас обувь носит?
НТР, а последние сто лет как был радикулит, так и остался. Мучает. Периодически. Не утешайте, разве это здоровье? Ну, завязал дубок узлом, так ведь двумя руками.
Дистанционные сборища друзей, каждый маячит в своем сфероиде? А я вот предпочитаю непосредственное общение, как у нас с Васей. Чтобы руку на плечо положить можно было.
Безэкранное объемное телевидение? Моя Клемма недавно заявила: или я, или енотовидная собака. У меня, говорит, от животного запаха тиристоры пробивает. Хотел я ей загрубить запаховые сенсоры — обиделась. Ты, говорит, хочешь мои восприятия обеднить. Я, говорит, лучше вообще замкнусь накоротко. Э, да что там, у каждого своя Клемма…
С этой собакой вообще неприятно получилось. Она застряла у меня в кабинете после передачи «В мире животных», далеко пахла и гнусно скалилась на Клемму. Спасибо, в тот раз Вася Рамодин остался у меня ночевать — у него роза завяла. Я как прихворну, он меня проведывает. Так он дематериализовал собаку. Вася что сделал: он уменьшил масштаб собаки вдвое, потом еще вдвое и так далее, а потом переключил программу, и все. Кстати, этот случай описан в его статье «Остаточные явления при трансляции голографических изображений. Действительность и мифы». Не читали? Странно. В благодарность мой впечатленец вырастил для Васи черную розу: ему непривычно без цветка на людях появляться. Видели бы вы, как он утром бежал от меня, шлепая по лужам и с розой в зубах. Как всегда, опаздывал на заседание президиума Академии наук, но положенной по рангу леталкой не воспользовался из принципа. За ним, помню, увязался наш домовый гепард. Видимо, чуял хорошего человека. Клемма задумчиво смотрела им вслед из окна, а потом сказала:
— Нет, все-таки хвост — это красиво.
Мы с Васей иногда ходим смотреть на памятник нам. Ну, не нам двоим, всей ломерейской звездной. Впечатляет это — игла, уходящая в небо, пронзает причудливо изогнутые плоскости, символизирующие пространство. Наивный такой символ, очевидный. А потом Вася обнаружил, что скульптор то ли по наитию, то ли из любви к топологии изобразил эти плоскости в виде одной поверхности Мебиуса. Следуй вдоль нее и в ту же точку вернешься. А это уже символ с подтекстом. Нет, гитару у подножия монумента уже потом положили, когда мы с Теоры вернулись…
Летели мы туда в прежнем составе, только осьминог Невсос М-да не поладил с Васей из-за шахмат, вспылил и остался на Земле. В этом, я полагаю, сразу раскаялся, ибо, когда мы были уже на орбите, он в последний момент вышел на видеосвязь и долго таращился на всех нас, непрерывно меняя расцветку. Вася говорил, что он при этом плакал, но вряд ли. Невсос очень волевое существо. Ссора у них вышла какая-то несерьезная. В турнире на первенство звездолета это уж по возвращении с Ломереи — Невсос занял пятое место, обозлился и заявил, что плоские шахматы изжили себя, как игра сухопутная. Дескать, пора выйти в объем и будущее за объемными шахматами, а от плоских останется только поверхностная фигура — ладья. Король по его представлениям должен быть один, не иметь четких очертаний и располагаться в центре объема в виде некой суспензии.
Вася, помню, назвал эту игру ахинеей, чем несказанно обидел Невсоса. Вообще, психика головоногих моллюсков крайне уязвима, и они остро реагируют на резкие выражения.
— Обойдемся, — сказал тогда Си Многомудрый. — С него толку как с козла молока. Все равно спит всю дорогу.
В полете на Теору трудностей не было. Стартовав с околоземной орбиты, наш звездолет словно растворился в пространстве, для земного, естественно, наблюдателя.
Все было как должно быть. Ни одной ошибки в расчетах наших ученых, ни одного сбоя в работе систем навигации, регенерации и жизнеобеспечения. Задолго, еще когда до цели оставались месяцы полета, автоматы включили трансляторы, и корабль стал непрерывно излучать в космос специально подготовленные сообщения. Полагали, что, если есть на планете развитая цивилизация, поймут. И хотя вероятность не превышала тысячной доли процента даже это предположение оправдалось.
Вскоре мы уловили сначала неясные, а потом все более четкие сигналы. Настал день, когда мы услышали сказанное на великолепном линкосе:
— Привет вам, разумные. Мы ждем вам на орбите пятой от звезды планеты. Ваш путь свободен, пространство перед вами чисто. Не бойтесь ошибки. Если понадобится — мы примем вас в колыбель.
Эта самая колыбель на наших экранах схематически изображалась в виде гигантского сгустка вихревых электромагнитных полей: наш звездолет должен был завязнуть в них, как муха в паутине.
— Мы как-нибудь сами, — пробормотал капитан.
На меня, космобиолога, эта схема впечатления не произвела, но бортинженер впал в этакий экстатический восторг.
— Нет, каков уровень техники! — разглагольствовал он в кают-компании. — Источники энергии на внешних планетах, видимо, необитаемых. Излучения взаимодействуют, создавая нечто вроде колоссального соленоида. Чудо инженерного искусства. Мы на Земле не знаем ничего подобного! Уже ради этого стоило лететь!
Между нами — лететь всегда стоит. Хотя и в нашей Солнечной системе дел полно. Не решен, в частности, давно назревший вопрос о перемещении Марса на Фаэтонскую орбиту, а без этого его обводнение не имеет смысла. Затянулось дело с изменением климата и атмосферы Венеры. Да мало ли в системе найдется работ по мелочам и по-крупному…
Нас, постаревших на год, хотя на Земле прошло три десятка лет, встретили на Теоре великолепно: оркестры, речи, приемы, карнавалы. Особенно запомнилась первая встреча.
Мы прибыли на катере, оставив корабль на орбите. Едва мы сошли по трапу и поднялись на возвышение, как из толпы встречающих, затопившей необозримое поле теорианского космодрома, вышел седобородый старец. По белой ковровой дорожке он подошел к микрофону и… запел. Запел, аккомпанируя себе на странном инструменте, помеси тамтама и баяна.
Мы стояли и улыбались, хотя нам было не до улыбок: свои приветствия мы заготовили в прозе. Естественно, мы тут же поняли, что все публичные выступления на Теоре не говорятся, а поются. Теориане утверждают, что такая манера сокращает время совещаний, планерок, пятиминуток и симпозиумов. Я иногда склонен думать, что они правы…
Пока дед — а был он ученым секретарем теорианского совета космонавтики — приятным баритоном на добротном линкосе выпевал приветственную речь, нам все более становилось не по себе, поскольку никто из нас петь не умел ни с микрофоном, ни без.
— Что будем делать, капитан? — спросил побледневший Вася Рамодин.
А дед между тем заливался соловьем, выводя странную, непривычную земному слуху мелодию. Отдельные музыкальные фразы миллионоголосым хором повторяла толпа встречающих.
Капитан поправил воротник куртки — в него была вшита миниатюрная рация.
— Лев, — сказал он вполголоса. — Ты слышишь?
— Слышу, капитан, — ответил дежурный, оставшийся на катере. — Такое орево и не услышать.
— Немедленно разыщи в багаже подарочную гитару и беги сюда. Петь будешь.
Это был выход. Лев Матюшин, известный на Земле специалист по теории вероятностей, а в экипаже корабельный статистик, в свое время лечился от заикания пением. Только он и мог выручить нас.
— Как петь? — спросил Лев. — Не б-буду я петь.
— Б-будешь, — шепотом закричал капитан. — Еще как будешь! Это приказ.
— Есть, капитан!
Здесь мне хочется прерваться. Хочется сказать, что каждый член нашей экспедиции обладал высокоразвитым чувством долга и заслуживает отдельного описания. Но это уже сделано в серии «Жизнь замечательных людей».
Короче, когда старец закруглился, Лев уже стоял с гитарой и заглатывал микрофон. Речь его, пропетая на мотив древней частушки «Подружка моя», произвела на теорианцев неизгладимое впечатление. На нас тоже. В дальнейшем местные композиторы аранжировали ее для сводных симфонических оркестров, и, транслируемая по всем каналам, эта окаянная мелодия преследовала нас все время нашего пребывания на Теоре. Вообще, Теора заселена меломанами.
После торжественной встречи начался всепланетный праздник. Еще бы, ведь мы были первыми людьми, посетившими Теору. Ранее сюда прилетали какие-то пушистые многоглазы, но общего языка с ними теорианцы не нашли. С нами — да, с нами нашли.
Праздник длился больше месяца и продолжался бы до сих пор, когда б не капитан. Однажды он созвал нас по тревоге в свой дворец на берегу голубой лагуны. В самой лагуне поселился Си Многомудрый. Усадил нас капитан на террасе в кружок, окинул взором наши позеленевшие от банкетов лица и сказал:
— Мы что сюда, пить-есть прилетели?
— Капитан, — говорю я после надлежащей паузы. — Неужто мы дисциплины не знаем? Люди приглашают — как откажешься? Но мы ж на фруктовые соки налегаем. В основном.
Капитан придавил пальцем левую бровь, она у него дергаться начала.
— Соки, они тоже разные бывают. А мы, между прочим, сюда работать прилетели, а не лезгинку плясать и не на гитаре вытребенькивать. Ставлю в известность: я просил правительство Теоры с завтрашнего дня праздники упразднить. Переходим к рабочим будням. Жить будем у меня, здесь всем места хватит. Ваши персональные дворцы освободить. Что, спрашиваю, за это время сделано? Молчите?
Тут с преобразователем речи, надетым на голову, высунулся из лагуны Си Многомудрый и разрядил обстановку.
— Я исследовал прибрежные воды, — заявил он.
— Вот, — обрадовался капитан. — Вот с кого берите пример! Я всегда говорил, что дельфины нас не подведут. Сейчас Многомудрый расскажет нам, что он обнаружил.
— Ни черта интересного, капитан. Море как море…
Прозорливость нашего капитана общеизвестна — он первым понял, что в нас клокочет энергия, накопленная за время вынужденного безделья в этом благополучном, безаварийном рейсе.
Разве смог бы я трое суток подряд плясать на карнавале? Не смог бы, но энергия рвалась наружу. Разве прорезался бы у Левы лирический тенор? Не прорезался бы, но энергия выпирала из нас. Разве смог бы Вася, будучи вратарем нашей футбольной команды, забить гол ударом от своих ворот через все поле во время товарищеской встречи со сборной Теоры? Впрочем, Вася смог бы. Еще при нас этот стадион был объявлен заповедным. Отлитая из темно-вишневой сорзы фигура Васи, небрежно, со скрещенными на груди руками опирающегося спиной о стойку ворот, будет вечно украшать это священное для болельщиков место…
Мы принялись за работу с весельем и неутомимостью, так поразившей народ Теоры во время праздников. Теорианцы тут же организовали НИИ по передаче информации нам, землянам. Их радушие было ни с чем не сравнимым, а комиссия по предупреждению желаний землян была в ту пору наиболее авторитетным органом власти на Теоре. Стоило, например, мне обмолвиться о моем интересе к теории старения наследственного вещества, как через час энергичные парни уже укладывали у трапа катера горы ящиков с информкристаллами. Мы набивали корабль чертежами и действующими моделями машин. Мы привезли тонны семян молочных кактусов и мясных деревьев с корой в виде пушистой шкуры под норку. Разве под соболя? Что вы меня путаете — под норку.
А криогенный луч с температурой всего на два градуса выше абсолютного нуля: идеальная линия передачи электроэнергии? Мы радовались, как дети, предвкушая невиданный расцвет земной науки и техники. А способы образования вихревых полей в пространстве? Не перечислить и тысячной доли всего, что мы везли с Теоры…
Когда мы отправились обратно, наш перегруженный звездолет разогнали теориане. Три их корабля буксировали нас чуть не половину пути. Никаких запасов горючего не хватило бы, чтобы придать должное ускорение нашему кораблю, масса которого увеличилась вдвое. Восемь тысяч тонн одних только документов везли мы с собой, восемь тысяч тонн спрессованной информации! Мы с трудом передвигались по тесным проходам между стеллажами и ящиками. Даже в аквариуме Си Многомудрого вместо песка были насыпаны информкристаллы.
Перед стартом нас завалили подарками, но брать их уже было некуда. Лишь по просьбе всего экипажа капитан взял себе теорианского двухголосого поющего котенка (Клемма их терпеть не может), который действительно видит в темноте: одним глазом освещает, а другим смотрит. Я его иногда вместо фонарика использовал, для создания уюта. Напевает себе тихонько дуэтом и светит на страницу, а за стенкой приборы пощелкивают, а ты лежишь у себя в каюте на ящиках, на надувном матрасе, крытом норковым покрывалом, и спускается на тебя покой от сознания выполненного долга…
Так о чем это я? Ах да, о подарках. Лева Матюшин заслужил репутацию великого композитора (упомянутая «Подружка моя», а также «Эй, ухнем», «Ревела буря», «Распрягайте, хлопцы, коней» — это все «его»), так ему пришлось взять — как откажешься? — сборник мелодий Теоры, напетых различными ораторами на встречах, симпозиумах и семинарах. Кто сейчас не знает эту поразительную по эмоциональному воздействию музыку.
Настал день, когда мы поднялись на трап катера, — все было погружено, уложено и упаковано. Это был последний рейс. И снова поле космодрома затоплено народом. Не было только детей до шестнадцати лет: они могли не выдержать скорби расставания.
Прощальный доклад исполнил хор сотрудников комиссии по предупреждению желаний. Дедуля прибыть не мог и дирижировал хором заочно. Мы держались.
Потом микрофон взял наш капитан. Он не стал петь. Он сказал:
— Спасибо вам, люди. За радушие, за доверие, за вашу доброту. Мы не говорим прощайте. Мы говорим — до свидания. Прилетайте к нам тоже за песнями…
Ах, уж этот капитан! Он всегда знал, что сказать и о чем промолчать, провидец. Он поднял руки, и над космодромом зазвучала «Лунная соната», наш прощальный подарок Теоре.
Мы постарели еще на год, а на Земле прошло еще тридцать лет. Задолго, когда до Солнца оставались месяцы полета, автоматы включили трансляторы, и наш звездолет стал непрерывно излучать в пространство два слова: «Мы возвращаемся. Мы возвращаемся». И вскоре мы услышали земное:
— Привет вам, родные наши! Мы ждем вас на орбите Плутона. Ваш путь свободен, пространство перед вами чисто. Не бойтесь ошибки. Если понадобится мы примем вас в колыбель.
Эта самая колыбель на наших экранах схематически изображалась в виде гигантского сгустка вихревых электромагнитных полей…
— Мы как-нибудь сами, — пробормотал капитан.
А Лева Матюшин расчехлил гитару и раскрыл сборник теорианских мелодий, с которым не расставался.

КВАЗИМОДО ЦЕРКВИ СПАСА НА СЕННОЙ (ГЕНИЙ СЫСКА И.Д. ПУТИЛИН). Питер, где-то 1870-е. - I серия из двух

Глава I. ТРУП НА ПАПЕРТИ
было около десяти часов утра. Я, в шлафроке (- домхалат. – germiones_muzh.), сидел за кофе, как вдруг раздался звонок, и в переднюю торопливо вошел любимый сторож-курьер Путилина. От Ивана Дмитриевича, спешное письмецо! -- подал он мне знакомый синий конвертик.
Я быстро распечатал его и пробежал глазами записку.
В ней стояло: "Дружище, приезжай немедленно, если хочешь присутствовать при самом начале нового, необычайного происшествия. Дело, кажется, не из обычных. Твой Путилин". (- исторический И.Д. Путилин стал начальником петербургской сыскной полиции. Есть документальные рассказы о его расследованиях, но антроповские – думаю, вымышленные. Однако ценен сам антураж эпохи. – germiones_muzh.)
Нечего и говорить, что через несколько минут я уже мчался на гнедой лошадке к моему гениальному другу.
-- Что такое? -- ураганом ворвался я в кабинет Путилина. Он был уже готов к отъезду.
-- Едем. Некогда объяснять. Все распоряжения сделаны?
-- Все, ваше превосходительство! -- ответил дежурный агент.
-- На Сенную! -- отрывисто бросил Путилин кучеру. Дорогой, правда, мой друг не проронил ни слова. Он о чем-то сосредоточенно думал.
Лишь только мы выехали на Сенную, мне бросилась в глаза огромная черная толпа, запрудившая всю площадь. Особенно она была многочисленна у церкви Спаса.
-- К церкви! -- отдал отрывистый приказ Путилин.
-- Па-а-ди! Па-а-ди! -- громко кричал кучер.
Проехать сквозь эту живую стену, однако, было не так-то легко. Того гляди -- кого-нибудь задавишь. Но чины полиции, заметив Путилина, принялись энергично расчищать путь нашей коляске.
-- Осади! Назад подайся! Что вы, черти, прямо под лошадей прете? Расходитесь!
-- Что случилось? -- стояла передо мной загадка.
Мы остановились, вылезли из коляски. Толпа расступилась, образуя тесный проход
. Путилин быстро прошел по нему и остановился около темной массы, лежащей почти у самых ступенек паперти.
Тут уже находилось несколько должностных лиц: судебный следователь, прокурор, судебный врач и другие.
-- Не задержал? -- здороваясь с ними, проговорил Путилин.
-- Нисколько. Мы только что сами приехали.
Я подошел поближе, и неприятно жуткий холодок пробежал по моей спине.
На мостовой, лицом кверху, лежал труп красивой молодой девушки, просто одетой, в черной накидке и в черной, смоченной кровью косынке.
Откуда шла кровь -- сначала понять было мудрено.
Меня поразили только ее руки и ноги: они были разбросаны в стороны.
-- Следственный осмотр трупа уже произведен? -- спросил я моего знакомого доктора.
-- Конечно, поверхностный, коллега.
-- И что вы обнаружили? -- полуобернулся Путилин к полицейскому врачу.
-- Девушка, очевидно, разбилась. Перелом спинного хребта, руки и ноги переломлены. Похоже, что она упала на мостовую с большой высоты.
Путилин поднял глаза вверх.
-- А разве вы не допускаете, доктор, что тут возможно не падение, а переезд девушки каким-нибудь ломовым, везшим огромную тяжесть? -- задал вопрос судебный следователь.
Я вместе с моим приятелем-врачом повторно производили осмотр трупа.
-- Нет! -- в один голос ответили мы. -- Здесь, при этой обстановке, неудобно давать вам, господа, подробный отчет о нашей экспертизе. Отвезите труп, мы еще раз осмотрим его, произведем вскрытие и тогда -- все вам будет ясно.
Толпа глухо шумела.
Народ все прибывал и прибывал. Несмотря на увещевания полиции, нас страшно теснили.
В ту минуту, когда труп еще лежал на мостовой, к нему протиснулся горбун. Это был крохотного роста человек-урод.
Огромная голова, чуть не с полтуловища, над которой безобразным шатром вздымалась копна рыже-бурых волос. Небольшое, в кулачок, лицо, один глаз был закрыт совершенно, другой -- представлял собою узкую щелку, сверкавшую нестерпимым блеском. Лицо его, точно лицо скопца, было лишено какой бы то ни было растительности. Несуразно длинные цепкие руки; одна нога -- волочащаяся, другая -- короткая. Огромный горб подымался выше безобразной головы.
Это подобие человека внушало ужас и отвращение.
-- Куда лезешь? -- одернул его полицейский чин.
-- Ваши превосходительства, дозвольте взглянуть на упокойницу! -- сильным голосом, столь мало идущим к его уродливо-тщедушной фигурке, взволнованно произнес страшный горбун.
На него никто из властей не обратил внимания. Никто, за исключением Путилина.
Он сделал знак рукой, чтобы полицейские не трогали горбуна, и, впиваясь в его лицо взглядом, мягко спросил:
-- Ты не знал ли покойной, почтенный?
-- Нет... -- быстро ответил урод.
-- Так почему же ты интересуешься мертвой?
-- Так-с... любопытно... Шутка сказать: перед самой церковью и вдруг эдакое происшествие.
Путилин отдернул покрывало-холст, которым уже накрыли покойницу.
-- На, смотри!
-- О, Господи!... -- каким-то всхлипом вырвалось из груди урода-горбуна.

Глава II. ТЕМНО... ТЕМНО...
Мы с коллегой-врачом долго возились с трупом. Когда его раздевали, из-за ворота простенькой ситцевой кофточки выпала огромная пачка кредитных билетов и ценных бумаг.
-- Ого! -- вырвалось у судебного следователя. -- Да у бедняжки -- целое состояние... Сколько здесь?
Деньги были сосчитаны. Их оказалось сорок девять тысяч семьсот рублей.
Путилин все время нервно ходил по комнате.
-- Ну, господа, что вы можете сказать? Кто она? Что с ней?
-- Девушка. Вполне целомудренная девушка. Повреждения, полученные ею, не могли произойти ни от чего иного, как только от падения со страшной высоты.
-- Но лицо-то ведь цело?
-- Что ж из того? При падении она грохнулась навзничь, на спину.
Путилин ничего не ответил.
Следствие началось.
Было установлено следующее: в семь часов утра, а по другим показаниям -- в шесть, прохожие подбежали к стоявшему за углом полицейскому и взволнованно сказали ему:
-- Что ж ты, господин хороший, не видишь, что около тебя делается?
-- А что? -- строго спросил тот.
-- Да труп около паперти лежит.
Тот бросился и увидел исковерканную мертвую девушку. Дали знать властям, Путилин -- мне, а остальное -- вы знаете. Вот и все, что было добыто предварительным следствием. Не правда ли, не много? Те свидетели, которые первыми увидели несчастную девушку, были подробно допрошены, но из их ясных, кратких показаний не пролился ни один луч света на это загадочное, страшное дело.
Правда, один -- добровольно и случайно явившийся свидетель -- показал, что, проходя после поздней вечеринки по Сенной, он слышал женский крик, в котором звучал ужас. Но, добавил он, мало ли кто жалобно кричит в страшные, темные петербургские ночи?
-- Я думал, так, какая-нибудь гулящая бабенка. Много ведь, их по ночам шляется. Сами знаете: место тут такое... Вяземская лавра... Притоны всякие.
-- А в котором часу это было?
-- Да так, примерно, в пять утра, а может -- позже. Весть о происшествии быстро облетела Петербург.
Целая рать самых опытных, искусных агентов, "замешавшись" в толпе, зорко приглядывалась к людям и внимательно прислушивалась к их речам. (- очтрудно поверить, что были мобилизованы такие силы для столь незначительного дела. Девушки прыгали и топились чаще, чем в наше время. - Ладно, выяснили, что не была беременна или чего похуже. Но автор здесь явно преувеличивает из романтических побуждений. Простим ему? – germiones_muzh.)
Устали мы за этот день анафемски: с раннего утра и до восьми вечера были на ногах.
В девять часов мы с Путилиным сидели за ужином. Лицо его было угрюмое, сосредоточенное. Он не притронулся к еде.
-- Что ты думаешь об этом случае? -- вдруг спросил он меня.
-- А я, признаюсь, этот вопрос только что хотел задать тебе.
-- Скажи, ты очень внимательно осмотрел труп? Неужели нет никаких знаков насилия, борьбы?
-- Никаких.
-- Нужно тебе сказать, дружище, -- задумчиво произнес Путилин, -- что этот случай я считаю одним из самых интересных в моей практике. Признаюсь, ни одно предварительное следствие не давало в мои руки так мало данных, как это.
-- Э, Иван Дмитриевич, ты всегда начинаешь с "заупокоя", а кончаешь "заздравием"! -- улыбнулся я.
-- Так ты веришь, что мне удастся раскрыть это темное дело?
-- Безусловно!
-- Спасибо тебе. Это придает мне силы. И мой друг опять погрузился в раздумья.
-- Темно... темно... -- тихо бормотал он сам про себя.
Он что-то начал чертить указательным пальцем по столу, а затем его лицо на мгновение вдруг осветилось довольной улыбкой.
-- Кто знает, может быть... да, да, да...
Я знал привычку моего талантливого друга обмениваться мыслями с... самим собой и поэтому нарочно не обращал на него ни малейшего внимания.
-- Да, может быть... Попытаемся! -- громко произнес Путилин.
Он встал и, подойдя ко мне, спросил:
-- Ты хочешь следить за всеми перипетиями борьбы?
-- Что за вопрос!
-- Так вот, сегодня ночью тебе придется довольно рано встать. Ты не посетуешь на меня за это? И потом -- ничему не удивляйся... Я, кажется, привезу тебе маленький узелок...
Я заснул как убитый, без всяких сновидений, тем сном, которым спят измученные и утомленные люди. Сколько времени я спал -- не знаю. Меня разбудили громкие голоса: лакея и Путилина.
-- Вставай, вот и я!
Я протер глаза и быстро вскочил с постели.
Передо мною стоял оборванный золоторотец. Худые, продранные штаны. Какая-то бабья кацавейка... Кругом шеи обмотан грязный гарусный (- шерстяная пряжа. – germiones_muzh.) шарф. Дико всклокоченные волосы космами спускались на сине-багровое, все в синяках лицо.
Я догадался, что передо мной -- мой гениальный друг.
-- Ступай! -- отдал я приказ лакею, на лице которого застыло выражение сильнейшего недоумения.
-- Постой, постой, -- улыбаясь начал Путилин, -- ты не одевайся в свое платье, а вот, не угодно ли тебе облачиться в то, что я привез в этом узле.
И передо мною появились какие-то грязные отрепья, вроде тех, которые были на Путилине.
-- Что это...
-- А теперь садись! -- кратко изрек Путилин после того, как я оделся. -- Позволь мне заняться твоей физиономией. Она слишком прилична для тех мест, куда мы идем...

Глава III. СРЕДИ НИЩЕЙ БРАТИИ
-- Бум! Бум! Б-у-ум! -- глухо раздался в раннем, утреннем, промозглом воздухе звон колокола Спаса на Сенной.
Это звонили к ранней обедне.
В то время ранняя обедня начиналась чуть ли не тогда, когда кричали вторые петухи.
Сквозь неясный, еле колеблющийся просвет утра с трудом можно было разобрать очертания черных фигур, направляющихся к паперти церкви.
То были нищие и богомольцы.
Ворча, ругаясь, толкая друг друга, изрыгая отвратительную брань, спешили сенновские нищие и нищенки скорее занять свои места, боясь, как бы кто другой, более нахальный и сильный, не перехватил "теплого" уголка.
-- О, Господи! -- тихо неслись шамкающие звуки беззубых ртов стариков и старух-богомолок, крестившихся широким крестом.
Когда Путилин и я, подойдя к паперти, перешли ее и вошли в сени церкви, нас обступила озлобленная рать нищих.
-- Это еще что за молодчики появились? -- раздались негодующие голоса.
-- Ты как, рвань полосатая, смеешь сюда лезть? -- наступала на Путилина отвратительная старая мегера.
-- А ты, что же, откупила все места, ведьма? -- сиплым голосом дал ей отпор Путилин.
Теперь взбеленились все.
-- А ты думаешь, даром мы тут стоим? Да мы себе каждый местечко покупаем, ирод рваный!...
-- Что с ними долго разговаривать! Взашей их, братцы!
-- Выталкивай их!
Особенно неистовствовал страшный горбун.
Все его безобразное тело, точно тело чудовища-спрута, порывисто колыхалось, длинные цепкие руки-щупальцы готовы были, казалось, схватить нас и задавить в своих отвратительных объятиях, единственный глаз, налившись кровью, сверкал огнем бешенства.
Я не мог сдержать дрожи отвращения.
-- Вон! Вон отсюда! -- злобно рычал он, наступая на нас.
-- Что вы, безобразники, в храме Божием шум да свару поднимаете? -- говорили с укоризной некоторые богомольцы, проходя притвором церкви.
-- Эх, вижу, братцы, народ вы больно уж алчный!... -- начал Путилин, вынимая горсть медяков и несколько серебряных монет. -- Без откупа, видно, к вам не влезешь. Что с вами делать! Нате, держите!
Картина вмиг изменилась.
-- Давно бы так... -- проворчала старая мегера.
-- А кому деньги-то отдать? -- спросил Путилин.
-- Горбуну Евсеичу!
-- Он у нас старшой.
-- Он староста.
-- Безобразная лапа чудовища-горбуна уже протянулась к Путилину.
Улыбка бесконечной алчности зазмеилась на страшном лице урода.
-- За себя и за товарища? Только помните: две недели третью часть выручки -- нам на дележ. А то, все равно, -- сживем!...
Ранняя обедня подходила к концу.
Путилин с неподражаемой ловкостью завязывал разговор с нищими о вчерашнем трагическом случае перед папертью Спаса.
-- Как вы, почтенный, насчет сего думаете? -- с глупым лицом обращался он несколько раз к горбуну.
-- Отстань, обормот!... Надоел! -- злобно сверкал тот глазом-щелкой.
-- У-у, богатый черт, полагать надо! -- тихо шепнул Путилин на ухо соседу-нищему.
-- Да нас с тобой, брат, купит тысячи раз и перекупит! -- ухмылялся тот. -- А только бабник, да и здорово заливает!...
По окончании обедни оделенная копейками, грошами и пятаками нищая братия стала расходиться.
-- Мы пойдем за горбуном... -- еле слышно бросил мне Путилин.
Горбун шел скоро, волоча по земле искривленную, уродливую ногу.
Стараясь быть незамеченными, мы шли, ни на секунду не выпуская его из виду.
Раз он свернул налево, потом -- направо, и вскоре мы очутились перед знаменитой Вяземской лаврой.
Горбун юркнул в ворота этой страшной клоаки, "чудеса" которой приводили в содрогание людей с самыми крепкими нервами.
Это был расцвет славы Вяземки -- притона всей столичной сволочи, обрушивающейся на петербургских обывателей.
Отъявленные воры, пьяницы-золоторотцы, проститутки -- все свили здесь прочное гнездо, разрушить которое было не так-то легко.
Подобно московскому Ржанову дому Хитрова рынка (- в Москве. – germiones_muzh.), здесь находились и ночлежки -- общежития для сего "почтенного" общества негодяев и мегер и отдельные комнатки-конуры, сдаваемые за дешевую цену "аристократам" столичного сброда.
Притаившись за грудой пустых бочек, мы увидели, как страшный горбун, быстро и цепко поднявшись по обледенелой лестнице, заваленной экскрементами, вошел на черную "галдарейку" грязного ветхого надворного флигеля и, отперев огромный замок, скрылся за дверью какого-то логовища.
-- Ну, теперь мы можем ехать! -- задумчиво произнес Путилин, не сводя глаз с таинственной двери, скрывшей горбуна.
-- Ты что-нибудь наметил? -- спросил я.
-- Темно... темно... -- как и вчера ночью ответил он.

Глава IV. МАТЬ ЖЕРТВЫ
В сыскном Путилина ожидал сюрприз.
Лишь только мы, предварительно переодевшись, зашли в кабинет, как дверь распахнулась и в сопровождении дежурного агента вошла, вернее, вбежала небольшого роста, худощавая пожилая женщина.
Одета она была так, как одеваются мещанки или бедные, но "благородные" чиновницы-"цикорки" (- заваривают цикорий вместо кофе. - germiones_muzh.): в подобие какой-то черной поношенной шляпы, прикрытой черной косынкой, в длинном черном пальто.
Лишь только она вошла, как сейчас же заплакала, заголосила.
-- Ах-ах-ах... ваше... ваше превосходительство...
-- Что такое? Кто эта женщина? -- спросил Путилин агента.
-- Мать девушки, найденной вчера перед церковью Спаса... -- доложил агент.
Лицо Путилина было бесстрастно.
-- Садитесь, сударыня... Да вы бросьте плакать... Давайте лучше побеседуем... -- пригласил Путилин.
-- Да ка-а-ак же не плакать-то?! Дочь -- единственная... Леночка моя ненагля-я-дная... Видела ее, голубушку...
Из расспросов женщины выяснилось следующее. Она -- вдова скромного канцелярского служителя, умершего "от запоя". После смерти кормильца в доме наступила страшная нужда.
Она шила, гадала на кофейной гуще, обмывала даже покойников, словом, делала все, чтобы "держаться на линии" со своей Леночкой.
-- А она -- раскрасавица у меня! Характеру Леночка была гордого, замечательного, можно сказать. И-и! никто к ней не подступайся! Королева прямо! В последнее время -- тоже работать начала. На лавки белье шили мы... Шьет бывало, голубушка, а сама вдруг усмехнется да и скажет: "А что вы думаете, мамаша, будем мы с вами богатые, помяните мое слово!" "Да откуда, -- говорю ей, -- богатство-то к нам слетит, Леночка?" А она -- только бровью соболиной поведет. "Так, -- говорит, -- верю я в счастье мое"...
Сильные рыдания сотрясли вдову-"чиновницу".
-- А вот какое счастье на поверку вышло! А-а-ах!...
-- Скажите, сударыня, ваша дочь часто отлучалась из дома?
-- Да не особенно... Когда работу относить надо было...
-- Когда последний раз до катастрофы она ушла из дома?
-- Часов около семи вечера. Жду ее, жду -- нет. Уже и ночь настала. Тоскует сердце. Ну, думаю, может, к подруге какой зашла, ночевать осталась. Ан -- и утро! А тут, вдруг, услышала: девушку нашли мертвой у церкви Спаса. Бросилась туда. Говорят, отвезли уж куда-то. Разыскала. Взглянула -- и с ног долой. Моя Леночка ненаглядная!
-- Скажите, а ведомо ли вам, что за лифом вашей дочери были найдены сорок девять тысяч семьсот рублей?
На вдову нашел столбняк.
-- К... как? Сколько? -- обезумела она. Путилин повторил.
-- А где же деньги? -- загорелись глаза у "цикорки".
-- У нас, конечно, сударыня.
-- А вы... куда ж их денете? Я, ведь, мать ее, я -- наследница. Мы невольно улыбнулись.
-- Нет уж, сударыня, этих денег вы не наследуете... -- ответил Путилин. -- А вот лучше скажите: откуда, по вашему мнению, у дочери могла взяться такая сумма?
Вдова захныкала.
-- А я почем знаю, господин начальник.
Путилин сдал вдову на руки своему опытному помощнику.
У нее надо было узнать подробные сведения о всех знакомых, о тех магазинах, куда Леночка сдавала работу.
Туда по горячим следам должны были быть направлены агенты.
Но я ясно видел, что Путилин распоряжался как бы нехотя, словно сам не доверял целесообразности тех мер розыска, которые предпринимал.
Я хорошо изучил моего гениального друга и чувствовал, что он делает все это больше для очистки совести.
-- Позовите мне X! -- отдал он приказ.
X был любимый агент Путилина. Силач, бесстрашный, находчивый.
-- Слушайте, голубчик, сейчас мы с вами побеседуем кое о чем. Затем он обратился ко мне.
-- Поезжай, друже, домой и ожидай меня ровно в восемь часов вечера. Сегодня ночью мы продолжим наши похождения. Только отпусти лакея.

Глава V. В ЛОГОВИЩЕ ЗВЕРЯ
Стрелка часов показывала ровно восемь, когда я услышал звонок. Я поспешно открыл дверь и попятился удивленный: первою вошла в мою переднюю... девушка, которую я вчера видел убитой на Сенной площади. Крик ужаса…

РОМАН АНТРОПОВ (1876? - 1913)