February 11th, 2020

РАССКАЗ О КОРАБЛЕ ПРИЗРАКОВ (сзападавосточный страх)

...мой отец держал в Бальсоре (- Бассора, Басра - главпорт Ирака в Персидский залив. - germiones_muzh.) маленькую лавочку, не будучи ни бедным, ни богатым, он принадлежал к тем людям, которые неохотно идут на риск, из страха потерять то малое, что имеют. Он воспитал меня в простоте и прямоте и добился того, что я с юных лет мог стать ему помощником. Как раз когда мне исполнилось восемнадцать лет, он решился на первую крупную торговую сделку, но вскоре умер, вероятно, от тревоги, что доверил морю тысячу золотых. Спустя несколько недель ко мне донеслась весть о гибели корабля, на который отец мой погрузил свои товары, и мне осталось только порадоваться, что отца нет в живых. Но моей юношеской отваги эта беда не сломила. Обратив в деньги все имущество, оставшееся после отца, я в сопровождении верного слуги, который, по старой привязанности, хотел до конца разделить мою судьбу, пустился в путь искать счастья на чужбине. С попутным ветром отплыли мы из Бальсорской гавани. Корабль, на котором я приобрел себе место, направлялся в Индию. Около двух недель мы плыли по спокойному морю, как вдруг капитан сообщил нам о приближающейся буре. Вид у него был озабоченный, в этой местности он явно недостаточно хорошо знал фарватер, чтобы спокойно идти навстречу буре. Он приказал убрать все паруса, и мы медленно поплыли по течению. Наступила ночь, стало ясно и холодно, и капитан подумал было, что ошибся в предсказаниях бури. Вдруг, совсем близко от нас, пронесся корабль, которого мы раньше не видали. С его палубы к нам долетели вопли дикого веселья, которые меня в этот страшный час перед бурей изрядно удивили. Но капитан, стоявший подле меня, смертельно побледнел. «Мой корабль погиб! — воскликнул он. — То плывет сама смерть!» Не успел я попросить у него объяснения этого странного возгласа, как к нам с воем и криком бросились матросы. «Видели вы его? — кричали они, — теперь нам крышка». Капитан же велел читать душеспасительные изречения из Корана и сам взялся за руль. Но тщетно! Откуда ни возьмись налетела буря, и не прошло часа, как корабль наш затрещал и остановился. Тотчас же на воду были спущены лодки, и едва успели все матросы спастись, как корабль на наших глазах затонул, и я совершенно нищим очутился в открытом море. Но бедствия этим не кончились. Буря бушевала все сильнее, и управлять лодкой оказалось невозможным. Я крепко обнял своего старого слугу, и мы поклялись держаться друг за друга до последней минуты. Наконец забрезжил рассвет; с первым проблеском зари ветер подхватил нашу лодку и опрокинул ее. Так я больше и не видал никого из экипажа корабля. От падения я лишился чувств; я пришел в себя в объятиях моего верного старого слуги, который спасся на опрокинутой лодке и втащил меня за собой. Буря утихла. Нашего корабля не было и в помине, но мы увидели неподалеку другой корабль, к которому нас несло волнами. Когда мы подплыли ближе, я узнал в нем тот самый корабль, который ночью промчался мимо нас и привел в такой ужас капитана. При виде этого корабля меня охватил какой-то странный трепет: предсказание капитана, столь ужасно оправдавшееся, пустынный вид корабля, с которого при нашем приближении, несмотря на все оклики, никто не отзывался, внушали мне страх. Но то была единственная возможность спастись, и мы возблагодарили пророка, который послал нам столь чудесное избавление. С носа корабля свисал длинный канат. Работая изо всех сил ногами и руками, подплыли мы к нему, чтобы за него ухватиться. Наконец нам это удалось. Я возвысил голос до крика, но на корабле по-прежнему царила тишина. Тогда мы стали взбираться вверх по канату, — я, как младший, впереди. Но, о ужас! Что за зрелище представилось моим взорам, когда я взошел на палубу! Весь пол был залит кровью, двадцать или тридцать трупов в турецких одеждах лежали распростертые на полу; у средней мачты стоял богато одетый человек с саблей в руке, но лицо у него было бледное и искаженное; воткнутым в лоб большим гвоздем он был приколочен к мачте и тоже мертв. Испуг сковал мне ноги, я не смел вздохнуть. Наконец наверх взобрался и мой спутник. И его поверг в ужас вид палубы, где не было ничего живого, — всюду одни лишь страшные трупы. Затем, обратившись в своем смятении с молитвой к пророку, мы решились идти дальше. После каждого шага мы оборачивались, не покажется ли что-нибудь новое, еще более страшное, но все оставалось по-прежнему: куда ни глянь, вокруг ничего живого, только мы да океан. Даже говорить громко мы не смели из страха, что пригвожденный к мачте мертвый капитан обратит к нам взгляд своих неподвижных глаз, либо один из убитых повернет голову в нашу сторону. Наконец мы добрались до лестницы, ведшей в трюм. Мы невольно остановились и взглянули друг на друга: ни один из нас не решался вслух высказать свои мысли.
«О господин! — заговорил, наконец, мой верный слуга, — здесь случилось нечто ужасное. Но если даже там, внизу, полно убийц, я скорее готов сдаться на их милость, чем оставаться дольше тут с мертвецами». Так же думал и я. Мы собрались с духом и, трепеща от ожидания, стали спускаться по лестнице. Но и внизу была мертвая тишина, только гулко отдавался звук наших шагов. Мы остановились перед дверью в каюты. Я приложил ухо к двери и прислушался, но все было тихо. Я отворил дверь. В каюте царил беспорядок. Повсюду вперемешку валялись одежда, оружие и другие предметы. Все было раскидано как попало. По-видимому, экипаж или, по меньшей мере, капитан недавно бражничал здесь, потому что и со стола не было убрано. Мы пошли дальше из каюты в каюту, из одного помещения в другое — всюду мы находили обильные запасы шелка, жемчуга, сахара и так далее. Я не помнил себя от радости при виде такого богатства, ибо раз на корабле никого не было, я полагал, что могу все считать своим. Однако Ибрагим напомнил мне, что мы, по всей вероятности, еще очень далеко от земли и что одним нам, без помощи людей, до нее не добраться.
Мы подкрепились яствами и напитками, которые нашлись здесь в изобилии, и вернулись на палубу. Но тут нас снова мороз пробрал по коже при жутком зрелище трупов. Мы решили избавиться от них, выбросив их за борт; но какой ужас охватил нас, когда мы убедились, что ни одного из них сдвинуть с места нельзя! Они были точно прикованы к полу, и, чтобы их удалить, пришлось бы выломать доски из палубы, но для этого у нас не было инструментов. И капитана тоже не удалось оторвать от его мачты; даже вынуть у него из застывшей руки саблю мы не могли.
День мы провели в печальных размышлениях о нашей доле, а когда стала приближаться ночь, я позволил старику Ибрагиму лечь спать, сам же решил оставаться на палубе, высматривая, не появится ли помощь. Но когда взошел месяц и я по звездам высчитал, что время приближается к одиннадцати, меня стал одолевать сон, и я помимо своей воли свалился на бочку, стоявшую на палубе. Но то было скорей забытье, чем сон, потому что я отчетливо слышал, как билось море о борта корабля, а паруса скрипели и свистели под ветром. Вдруг мне послышались на палубе мужские голоса и шаги. Я хотел приподняться и выглянуть, но незримая сила сковала мне члены, — даже глаз я не мог приоткрыть. А голоса становились все отчетливей; мне чудилась веселая возня матросов на палубе, сквозь шум я различал чей-то громкий повелительный голос, кроме того, я явственно слышал, как подтягивались канаты и крепились паруса. Но мало-помалу сознание мое помутилось, я впал в глубокий сон, сквозь который мне мерещился лязг оружия; проснулся я только когда солнце стояло уже высоко в небе и жгло мне лицо. С удивлением озирался я по сторонам; буря, мертвецы — и все, что я слышал этой ночью, представилось мне сном; но когда я вгляделся, все было по-вчерашнему. Неподвижно лежали мертвецы, неподвижно стоял пригвожденный к мачте капитан. Я посмеялся над своим сном и встал, чтобы отыскать моего старика.
Он сидел в каюте, погруженный в размышления. «О господин, — воскликнул он, когда я вошел туда, — я предпочел бы лежать на самом дне моря, чем провести еще одну ночь на этом бесовском корабле!» Я спросил его о причине такого отчаяния, и он ответил мне: «Проспав несколько часов, я проснулся и услышал над головой какую-то беготню. Сперва я подумал было, что это вы, но нет, — там топталось не меньше двадцати человек, и, кроме того, ко мне доносились оклики и крики. Наконец тяжелые шаги раздались и на лестнице. Тут в голове у меня все смешалось; лишь минутами сознание возвращалось ко мне, и я видел, как тот самый человек, что пригвожден наверху к мачте, сидел здесь за столом, пел и пил вино, а тот, что лежит на палубе неподалеку от него, в пунцовом кафтане, сидел рядом и пил вместе с ним». Так повествовал мой старый слуга.
Вы легко поймете, друзья, каково было у меня на душе, — о заблуждении тут говорить не приходилось, ведь и я отчетливо слышал возню мертвецов. Плыть на корабле в такой компании показалось мне ужасным. И Ибрагим мой снова погрузился в глубокие думы. «Вспомнил!» наконец вскричал он. Ему пришло на ум заклинание, которому научил его дед, человек бывалый и много путешествовавший, и которое помогало против колдовства и наваждений; кроме того, мой старый слуга уверил меня, что если мы будем усердно читать молитвы из Корана, то одолеем на следующую ночь тот неестественный сон, который охватывал нас. Предложение старика пришлось мне по душе. С тревогой ждали мы приближения ночи. Подле каюты капитана был чуланчик; там мы решили спрятаться. Мы просверлили в дверях несколько дыр, достаточно больших, чтобы видеть сквозь них всю каюту; затем мы заперли дверь изнутри как только могли крепко, и Ибрагим написал во всех четырех углах имя пророка. Так мы стали дожидаться ужасов ночи. Было около одиннадцати часов, когда меня неудержимо стало клонить ко сну. Мой товарищ посоветовал мне прочесть несколько молитв из Корана, что мне действительно помогло. Вдруг наверху проснулась жизнь; канаты заскрипели, на палубе раздались шаги, и до нас явственно долетели голоса. Некоторое время мы просидели в напряженном ожидании, как вдруг услышали, что кто-то спускается по лестнице в каюту. Тут старик начал произносить заклятие против привидений и колдовства, которому научил его дед:
Летаете ль вы на просторе,
Скрываетесь ли под землей,
Таитесь ли в недрах вы моря,
Кружит ли вас вихрь огневой, —
Аллах ваш творец и властитель,
Всех духов один повелитель.

Должен сознаться, что я не очень верил в это заклинание, и когда дверь раскрылась, волосы у меня встали дыбом. В каюту вошел тот высокий статный человек, которого я видел пригвожденным к мачте. Гвоздь и теперь торчал у него посреди лба, но саблю он вложил в ножны; за ним вошел еще один, одетый менее богато, и его я видел лежащим наверху. Первый был, бесспорно, капитан; бледное лицо его обрамляла длинная черная борода; дико вращая глазами, оглядывал он каюту. Я совершенно ясно рассмотрел его, когда он проходил мимо; он же, по-видимому, не обращал никакого внимания на дверь, за которой мы скрывались. Он и его спутник уселись за стол посреди каюты и заговорили на не знакомом нам языке громким, почти доходящим до крика, голосом. Голоса их становились все громче и яростней, пока, наконец, капитан не ударил кулаком по столу так, что стены задрожали. С диким хохотом вскочил его собеседник и кивнул капитану, чтобы тот следовал за ним. Капитан поднялся тоже, выхватил саблю из ножен, и оба покинули каюту. Мы вздохнули свободней, когда они ушли; но страху нашему долго еще не суждено было кончиться. На палубе становилось все шумней и шумней. Оттуда доносились беготня, крики, смех и вой. В конце концов шум перешел в адский грохот, словно палуба со всеми парусами обрушивается на нас; послышался звон оружия, крик — и внезапно опять наступила мертвая тишина. Когда спустя несколько часов мы решились подняться наверх, то нашли все по-прежнему: мертвецы лежали, как и раньше, неподвижные и одеревенелые.
Так провели мы на корабле несколько дней; корабль подвигался в направлении к востоку, где, по моему расчету, должна была находиться земля; но если за день он и проходил порядочное расстояние, то ночью, видимо, возвращался вспять, ибо при восходе солнца мы оказывались всегда на одном и том же месте. Объяснить себе это мы могли только тем, что мертвецы по ночам плыли на всех парусах обратно. Чтобы это предотвратить, мы до наступления ночи подвязали паруса и применили уже однажды испытанное средство — мы написали на пергаментном свитке имя пророка, прибавили к этому дедовское заклинание и обернули свитком связанные паруса. С трепетом ждали мы у себя в каморке, что будет дальше. Призраки в эту ночь неистовствовали еще сильнее, — однако на следующее утро паруса были подвязаны так же, как мы их оставили. Теперь, в течение дня, мы стали распускать столько парусов, сколько требовалось, чтобы корабль не спеша двигался вперед, и таким образом за пять дней прошли порядочное расстояние.
Наконец, утром шестого дня, мы увидели невдалеке землю и возблагодарили Аллаха и его пророка за наше чудесное спасение. Весь этот день и следующую ночь мы плыли вдоль берега, а на седьмое утро обнаружили вблизи город; с большим трудом нам удалось бросить якорь, который тотчас же укрепился; затем мы спустили на воду стоявшую на палубе лодку, налегли на весла и поплыли к городу. Спустя полчаса мы вошли в реку, впадавшую в море, и поднялись на берег. У городских ворот мы осведомились, как называется город, и узнали, что город это индийский; находится он неподалеку от той местности, куда я первоначально собрался плыть. Мы отправились в караван-сарай и подкрепились после своего необычайного путешествия. Там же я поспешил разузнать, как мне найти мудрого и ученого человека, и при этом дал понять хозяину, что нужен мне такой человек, который сведущ в колдовстве… Он привел меня в отдаленную улицу, к незаметному домику, постучался, а когда меня впустили, наказал мне спросить Мулея.
В доме меня встретил седобородый старичок, с длинным носом, и спросил, чего я желаю. Я сказал, что ищу мудрого Мулея, и он мне ответил, что он и есть Мулей. Тут я спросил у него совета, как мне поступить с мертвецами и каким способом убрать их с корабля.
Он ответил мне, что матросы, верно, осуждены плавать по морю за какой-нибудь проступок. Он полагает, что чары рассеются, как только мертвецов перенесут на землю; но снять их можно лишь вместе с досками, на которых они лежат. Корабль же со всеми его богатствами принадлежит мне, ибо я его как бы нашел; но все это я должен хранить в глубокой тайне; и если я ему сделаю маленький подарочек от своих излишков, то он вместе со своими рабами поможет мне вынести мертвецов.
Я обещал щедро наградить его, и мы отправились в путь с пятью рабами, снабженными пилами и топорами. По дороге колдун Мулей не мог надивиться, как удачно мы придумали перевить паруса изречениями из Корана. Он сказал, что это для нас было единственным средством спасения.
Солнце стояло еще высоко, когда мы добрались до корабля. Мы все дружно принялись за работу, и не прошло часа, как четверо мертвецов лежали уже в челноке. Рабам было приказано перевезти их на землю и там похоронить. Вернувшись, они рассказали, что мертвецы избавили их от трудов погребения, ибо, едва их положили на землю, как они обратились в прах. Мы продолжали выпиливать доски, и к вечеру перевезли всех мертвецов на землю. Наконец, на борту остался лишь тот, что был пригвожден к мачте. Тщетно старались мы вытащить гвоздь из дерева, никакой силой не удалось выдвинуть его хотя бы на волосок. Я не знал, как быть, нельзя же было срубить мачту, чтобы перенести его на берег. Но из этой беды меня тоже выручил Мулей. Он спешно отправил одного из рабов на берег, приказав ему принести горшок с землей. Когда горшок был принесен, колдун пошептал над ним какие-то таинственные слова и высыпал землю на голову мертвеца. Тот немедленно открыл глаза, глубоко вздохнул, и рана от гвоздя у него на лбу стала кровоточить. Теперь мы без труда вынули гвоздь, и раненый упал на руки одного из рабов.
— Кто привел меня сюда? — спросил он, придя в себя. Мулей указал на меня, и я подошел к нему поближе. — Благодарю тебя, неведомый чужестранец, ты спас меня от долгих мучений. Уже пятьдесят лет мое тело плавает по этим волнам, а дух мой был осужден возвращаться в него каждую ночь. Но теперь головы моей коснулась земля, я получил отпущение и могу удалиться к праотцам.
Я просил его рассказать нам, в чем причина его мытарств, и он заговорил:
— Пятьдесят лет назад я был влиятельным, именитым человеком и жил в Алжире; страсть к наживе побудила меня снарядить корабль и заняться пиратством. Я промышлял этим ремеслом уже некоторое время, когда в Занте на корабль ко мне сел один дервиш, которому хотелось проехать бесплатно. Мы с товарищами были люди грубые и ни во что не ставили святость дервиша; я даже позволял себе насмехаться над ним. Однажды он, в благочестивом рвении, осудил мой греховный образ жизни; ночью, во время выпивки с моим штурманом, я вспомнил его слова и вскипел от гнева. Разъяренный тем, что какой-то дервиш осмелился сказать мне то, чего я не потерпел бы даже от султана, я бросился на палубу и вонзил ему в грудь кинжал. Умирая, он проклял меня и мой экипаж, сказав, что мы не сможем ни жить, ни умереть, пока не коснемся головой земли. Дервиш умер, мы бросили его в море и посмеялись над его угрозами. Но слова его сбылись в ту же самую ночь. Часть моего экипажа возмутилась против меня. Произошла яростная схватка; мои приверженцы были побеждены, и мятежники пригвоздили меня к мачте. Но и они не выдержали полученных ран, и скоро весь мой корабль представлял собой большую могилу. У меня тоже помутилось в глазах, дыхание остановилось, я думал, что умираю. Но то было лишь оцепенение, сковавшее меня. На следующую ночь, в тот самый час, когда мы бросили дервиша в море, мы все пробудились. Жизнь вернулась, но говорить и делать мы могли только то, что говорили и делали в ту роковую ночь. Так мы плаваем уже целых пятьдесят лет — не можем ни жить, ни умереть, ибо как нам было достичь земли? С безумной радостью распускали мы все паруса каждый раз, как начиналась буря, надеясь разбиться об утесы и найти усталой голове покой на дне моря. Но это нам не удавалось. Теперь же, наконец, я умру. Еще раз благодарю тебя, неведомый спаситель! Если сокровища могут тебя вознаградить, возьми мой корабль в знак моей признательности.
Сказав это, капитан поник головой и испустил дух. Тотчас и он превратился в прах, как его спутники. Мы собрали прах в ящичек и закопали его в землю; в городе я нашел рабочих, которые починили мой корабль. Выменяв с большой прибылью те товары, что имелись у меня на борту, на другие, я нанял матросов, щедро наградил моего друга Мулея и направился к себе на родину. Однако я плыл не прямым путем, а приставал к разным островам и странам, продавая свои товары. Пророк благословил мое начинание. Спустя девять месяцев, я прибыл в Бальсору, удвоив наследство, полученное от умершего капитана. Мои сограждане немало удивились моим богатствам и моей удаче и полагали, что, я, наверное, нашел алмазную пещеру знаменитого морехода Синдбада. Я не стал разуверять их; но с тех пор все бальсорские юноши, едва достигнув восемнадцати лет, пускались в странствия, чтобы, подобно мне, найти свое счастье. Я же жил спокойно и мирно и каждые пять лет совершал путешествие в Мекку, дабы возблагодарить в святых местах господа за его милости и умолить его, чтобы он принял к себе в рай капитана и его товарищей...

ВИЛЬГЕЛЬМ ГАУФ (1802 - 1827. всего-то). АЛЬМАНАХ СКАЗОК НА 1826 ГОД ДЛЯ СЫНОВЕЙ И ДОЧЕРЕЙ ЗНАТНЫХ СОСЛОВИЙ

спартанские правила победы; алебарда; и прямой удар вин-чунь

и продолжаем учиться бою.
На этот раз будут спартанские стратегемы. Закон Ликурга: на одних итех же, спартанцы, походом (часто) неходите - неучите воевать врагов. Бегущих неубивайте - пусть знают: бежать им выгодней, чем сражаться.
Оружие: европейская средневековая алебарда. Пехотное, автономное или в рассыпном строю. Прекрасно сочетает рубящие свойства секиры, колющие копья и зацепы крюка. Этим древковым оружьем легко (и нелетально) можно контролировать человек 5-6; поэтому им постоянно пользовалась городская стража и дворцовый телохранитель. Правильный хват алебарды: обе руки строго большим пальцем к острию; возможны смены хвата, но контрольный = этот. Он помогает сливать силу обеих рук и в рубе, и в уколе; а при вращеньях-поворотах подключать через руки вес тела. Бой алебардой ведут активно обеими концами - "вооруженным" и тупым, а парируют как концами, так и срединой. Которой еще и толкают в клинче.
Безоружный бой: прямой удар вин-чунь. Вы его видели, это визитная карточка в кино: торжественно, плавно и красиво одна рука скользит вдоль другой, отмеряющая уходит назад для страховки-обороны, ударная опрокидывает противника... Боец вин-чунь стоит фронтально, удар по центру. - Такой удар идет внутрь, но с вращением суставов по часовой стрелке (если с правой руки), сталобыть он раскрывающий. Физически сложнее и сперва бывает слабей, чем прямой с качем корпуса - но расчитан на выход импульса "ци". Следует иметь ввиду, что импульс "запаздывает" на старте (сначала наклоняют стакан - потом плеснет вода)... Удар направлен нескольковверх. Еще один его секрет втом, что наносится он костяшками нижних пальцев: мизинца и безымянного; такой кулак специально тренируют. - Только так и можно надежно поразить в глаз:)
Я понимаю смысл единоборств как науку терпеть боль, преодолевать страх смерти и защитить слабого от злодея.

о католическом посте

католический пост всегда был легче, чем православный. Католицизм специализируется на компромиссах и уловках, исстари заимствуя их вместе с латынью у римского права. Яица в великий пост? - Можно: это ж еще не птица. А птица - это не мясо, так что... Болотно-речная дичь: утки, кулички - приравнивались к рыбе, а потому дозволялись. Рыбой считался и бобёр (бобрятина и правда пахнет рыбой, однако деликатесом она, по совместительству, является. Ничего, пойдет!) Ну, и хорошего вина. Для пищеварения, конечно:)
- Моё мнение: я против. Жрите что хотите и что найдёте. Но не изворачивайтесь. Излишества - это излишества. Грех - значит грех. Да, все грешны - но в разной мере. И нефиг финтить.

садовая соня

Это зверушка юга и средней иногда полосы. Для нас южан привычна в саду, как и пестрый удод.
Садовая соня походит на мыш, а живет аки белка, на деревьях. Только белка активна днем, а соня просыпается ночью. Глазки у нее большие черные, ночные. Вообще она прелестна: трехцветная мышка с пушистым хвостом завершенным кисточкой, в темных "очках" вокруг глаз, спускающихся до кончика носа. Круглые уши очподвижны - когда соня замирает, причуивается, они крутятся за нее. Но соня редко недвижна, если неспит. Много у нее врагов: ястреб, куница, особенно - совы; собаки и кошки. Потому умеет вжаться в любую щель, уйти вглубь с головой и хвостом. Живет она рядом слюдьми: на грушах-яблонях, в огородах-кустах, в орешнике палисадника. Может на чердаке. Питается постоянно: фрукты (с косточками-семечками вместе), орехи... Но нетолько. Живая пища также нужна для сони - насекомые, улитки, которым прогрызает ракушку. Днем сони спят на ветках межлистьев; и осенью рано, накопив подкожный запасец жирка, надолго укладываются в дупла-норы, в теплые круглогнездышки. До весны. Свернутся калачиком, обвяжутся хвостом... Их тогда можно брать наруки: непроснутся. Часто сворачиваются вместе целой общинкой. Очмилые зверьки; в сезон любви свистят всаду, как птицы. Но найдя птенцов, милая соня скушает их также, как улитку; и яица выпьет. Жизнь есть жизнь, смерть есть смерть в жывотном мире - который вечная война... А с человеком соня невоюет. Поймают - некусается. Развечто может испражниться вам в руки, но это непроизвольно. Даже ручных сонь к горшку неприучишь. Это вам не котэ
Хотя зверек хипстерский. - Похож на вас:)

В ДЖУНГЛЯХ АМАЗОНКИ (1912). - I серия

Глава I ПОСЕЛОК БЕДСТВИЙ
глаза мои долго следили за изящным белым корпусом парохода «Манко», в то время как он исчезал за поворотом реки Амазонки в расстоянии более чем в 2200 миль от Атлантического океана. После 47-дневного беспрерывного путешествия на борту «Манко» я стоял, наконец, на границе Бразилии и наблюдал за струйкой пароходного дыма, повисшей над огромным темным лесом. Эта струйка была последним звеном, связывавшим меня с культурным миром. Наконец, дым рассеялся. Я повернулся и зашагал по мокрому илу к небольшой деревянной хижине, построенной на сваях.
Позади меня была Амазонка, направо река Жавари, а домик, к которому я направлялся, был пограничным постом Бразилии. Противоположный берег реки Жавари принадлежал Перу и представлял собой беспрерывную цепь густого болотистого леса. Впечатление было унылое, так как в это время года, в январе, река затопляла страну.
Мужчина средних лет в форме бразильского пограничника вышел навстречу и радушно приветствовал меня. Он приказал слуге вытащить мой багаж из воды и повел меня по приставной лестнице в дом. Я ему рассказал, что имел намерение отправиться вверх по реке Жавари до поселка Ремати-ди-Малис, откуда хотел углубиться в неисследованные дебри Амазонской области. Пограничник сообщил мне, что в тот же вечер ожидался баркас, который мог меня доставить по назначению. Действительно, вечером прибыл баркас, и я, дружески попрощавшись с изысканно вежливым пограничником, двинулся в путь. Шкипер этого небольшого коммерческого судна оказался столь же гостеприимным и радушным. С первых же слов он принялся убеждать меня, что эта река, а главное поселок, куда мы направились, самое нездоровое и гиблое место, в особенности для иностранца. Он знал только одного белого — англичанина, которому удалось прожить несколько лет на Жавари: от лихорадки он, правда, не умер, но зато допился до белой горячки.
Ночь была очень темная и сырая. Высокая, черная стена деревьев — таково было мое единственное впечатление от этого путешествия. Наконец, мне удалось заснуть на каких-то мешках с кофе, и когда я проснулся, баркас уже причалил к поселку Ремати-ди-Малис.
Первым моим впечатлением был низкий берег реки и ряд грязных домишек, освещенных свечами. Я пошел по главной и единственной улице городка, которому суждено было стать моей штаб-квартирой в течение многих месяцев. Жители сидели на улице в гамаках, покуривая папиросы; слышался лай собак, кваканье лягушек и трещанье кузнечиков.
Ремати-ди-Малис — последний более или менее культурный пункт на верхней Амазонке; за ним простирается область, карта которой еще не составлена. Это маленькая деревушка, построенная на сваях. Когда дожди выгонят из лесов всякое живое существо, которое не может найти убежища на деревьях, добыватели каучука собираются в этом поселке и стараются взять от жизни все, что она может им дать в этой местности. В такое время года количество населения достигает 500 человек, по большей части бразильцев и оседлых индейцев.
Ничто не может дать лучшего представления о «привлекательности» этого городка, как присвоенное ему название. В переводе Ремати-ди-Малис значит «Поселок бедствий».
Около тридцати лет назад в это место, у слияния рек Итакуаи и Давари близ экватора, прибыл разведчик каучука с. семьей и рабочими, всего человек двадцать. Они приехали по единственной существующей дороге — по реке — и решили здесь поселиться. Вскоре различные разрушители человеческой жизни, которыми изобилует область верхнего течения Амазонки, стали проявлять свою губительную деятельность на членах маленькой колонии, уменьшив их число до четырех и угрожая уничтожить всех целиком. Но разведчик не сдался, и ему удалось стать твердой ногой в этой дикой местности. В память о том, что пришлось пережить ему и оставшимся в живых колонистам, поселок получил свое многозначительное прозвище.
Ремати-ди-Малис, отделенный многими неделями пути от ближайшего, сравнительно культурного пункта, изумительно вырос за этот короткий срок. Каким бы унылым и ничтожным он ни казался по моим описаниям, он все же является живым доказательством всепобеждающей энергии человека и его способностей. Можно с уверенностью сказать, что ни одному пионеру не приходилось вести более тяжелой борьбы, как этим бразильцам, стоявшим одной ногой в «могиле белого человека», как называют в Южной Америке район реки Жавари. Мировой рынок нуждается в каучуке, и добыча его дает жителям этого поселка ежегодно несколько месяцев работы в лесах и довольно большой заработок.
Поселок расположен в месте, где Итакуаи впадает под прямым углом в Жавари, и правый берег Итакуаи образует его главную и единственную улицу. Все дома фасадом обращены к этой улице; они очень примитивны и все стоят на пальмовых столбах, превышающих обычный уровень воды в период наводнения.
На противоположном берегу Итакуаи, против Ремати-ди-Малис, имеется десяток хижин, образующих деревню Сан-Франсиско, а на противоположном, перуанском, берегу Жавари расположен несколько более крупный поселок Назарет. Река Жавари составляет на всем своем протяжении в 700 миль границу между Бразилией и Перу. Эта пограничная линия — источник курьезных инцидентов между должностными лицами обеих стран. Я помню случай, происшедший во время моего пребывания в поселке. Один из временных жителей нашего городка, индеец с реки Итуи, совершил убийство, задушив женщину. Он бежал в Назарет, переплыв реку в челне, прежде чем бразильские власти успели арестовать его, и спокойно уселся в гамаке у крыльца назаретского дома и закурил папироску, уверенный, что его преследователи не посмеют вступить на перуанскую землю. Но наши власти нашли выход из этого положения. Они отправились на берег, напротив Назарета, и, спрятавшись за деревья, стали целиться в преступника из своих винчестеров. Переход через границу, рассуждали они, мог бы вызвать международные осложнения, но никто не мог запретить пуле перейти границу. Однако их план не удался: после нескольких неудачных выстрелов беглец встал, скрылся в джунглях, и больше о нем не слыхали.
Ремати-ди-Малис состоит из 65 домов, построенных вплотную друг к другу. У каждого дома лестница, ведущая с улицы в главный и единственный этаж. У основания каждой лестницы имеется примитивная мостовая, состоящая из 50–60 бутылок из-под виски или джина, повернутых горлышками вниз. Таким образом, в период дождей, когда высота воды на улице достигает семи футов, лестницы имеют прочный фундамент. Пол состоит из расколотых пальмовых бревен, уложенных круглой стороной вверх. Пальмовые листья образуют крышу, а стены в большинстве случаев сделаны из волнистого листового железа. У каждого дома имеется нечто вроде заднего двора и кухня, тоже на сваях, соединенная с домом мостом.
Сквозь крышу и бревенчатый пол проникают всякого рода насекомые. Никогда не забуду первой ночи, проведенной мною в таком доме, и неприятного знакомства с москитами и муравьями. Под домами, между сваями, живут козы, свиньи и прочие домашние животные, которые иногда оказываются в нежелательно близком соседстве с обитателями дома, благодаря промежуткам между бревнами в полу. Так бывает в сухое время года. Зимой, то есть в период дождей, домашних животных загоняют в дом, а их место внизу занимают обитатели рек — аллигаторы, водяные змеи и хищные отвратительные рыбы, которые неизвестны за пределами Южной Америки.
В центре поселка возвышается местный «небоскреб», Отель ди Аугусто, который может похвалиться одним этажом с четвертью. Рядом с ним правительственное здание, окрашенное в синий цвет, а дальше почта желтого цвета и «Народный Дом» розового цвета, еще дальше резиденция священника, владельца каучуковых плантаций и местного плутократа, а в конце поселка стоит неокрашенная церковь. Все эти здания — такие же домишки, как и остальные, и отличаются от них они разве только тем, что фасад их более неряшлив.
Почта и метеорологическая обсерватория, помещающиеся в одном, довольно обветшалом доме и управляемые одним должностным лицом, заслуживают более подробного описания. Начальник почты, одетый всегда в пижаму, одним своим видом нагонял страх на скромных добывателей каучука, являвшихся за получением писем через большие промежутки времени. Я не раз видел при этих случаях, как он вскидывал в отчаянии руки, что ему помешали, и с самым свирепым видом принимался разбирать почту. Нельзя было сказать, что учреждение, которым он управлял, было перегружено работой, так как почтовый пароход приходил только один раз в пять недель, а между тем у почтмейстера был всегда вид переутомленного человека. Но особенно он был озабочен и важен, когда он возился в своей метеорологической обсерватории, состоящей из максимального и минимального термометров и дождемера, причем этот последний помещался в плотно закрытом ящике на высоком столбе. Я находился в Ремати-ди-Малис, когда устраивали обсерваторию, и после того как она функционировала неделю, заведующий пригласил меня осмотреть ее и высказать свое мнение.
При осмотре оказалось, что термометры были испорчены, чем объяснилось поразительное явление всегда одинаковой температуры, показываемой на диаграмме. Дождемер находился в ящике, а потому трудно было бы убедить ученых, что в период дождей Ремати-ди-Малис затопляется водой.
Гостиница, в которой я провел несколько месяцев, напоминала те летние пансионы, которые обычно высмеиваются в юмористических журналах. Самым оригинальным в нем было — добавочные четверть этажа, что делало его самым высоким зданием в поселке. За все время своего пребывания в этой гостинице я никогда не отваживался взбираться по лестнице, ведущей в этот добавочный этаж, без винчестера в руке, и я видел, что так поступают и остальные. Не знаю, с какой целью был выстроен этот этаж, но фактически он служил кладовой и идеальным убежищем для всякого рода гадов, а гады Амазонской области опасны и ядовиты, а не просто надоедливы, как у нас.
Крысы водились там в изобилии, равно как и смертоносные тысяченожки (Scolopendra), а по стенам разгуливали огромные пауки — птицееды.
В главном этаже здания посередине были две большие комнаты, одна спереди, другая сзади. По бокам с каждой стороны размещались четыре маленькие комнаты. Большая передняя комната служила столовой, и в ней стояли два широких стола, сделанных из строганых пальмовых стволов. Боковые комнаты считались спальнями, но большую часть времени, которую я там провел, в них помещались свиньи и козы, как это всегда бывает в период дождей.
Нет ничего проще, как оборудовать гостиницу в районе верхней Амазонки. Каждая спальня в Отеле ди Аугусто была снабжена парой железных крюков для подвешивания гамака, о котором позаботиться должен был сам постоялец. Кроме этих крюков, в комнатах ничего не было. Перегородки между комнатами не доходили до крыши, а потому казалось, что находишься в общей комнате. В полу между бревнами были большие щели, сквозь которые видна была земля или вода, в зависимости от сезона.
Пища здесь очень однообразна и типична для этого района. Продукты питания привозятся за бешеные деньги за тысячи миль, так как местное сельское хозяйство здесь отсутствует. Даже сахар и рис, являющиеся главными продуктами Бразилии, можно получить в Нью-Йорке за десятую часть той цены, которую за них платят туземцы в Ремати-ди-Малис. Жестянка сгущенного молока, например, стоящая в Америке восемь или девять центов, продается в районе верхней Амазонки за шестьдесят центов, консервированное масло стоит один доллар двадцать центов за фунт, а картофель шестьдесят центов. (- деньги стоили тогда много дороже, чем теперь. – germiones_muzh.)
При таких обстоятельствах запас продуктов очень скуден, и в ходу главным образом консервы. Случаи, когда закалывают мелких домашних животных, так редки, что их нельзя принимать во внимание. Да и кроме того мясо употребляется не в свежем виде, а в вяленом; мясо вялят, чтобы иметь возможность сохранить его в течение нескольких месяцев. В реке ловят рыбу, но амазонские рыбы, за немногими исключениями, не слишком приятны на вкус; к тому же туземцы не умеют их приготовлять.
Типичное меню хорошего амазонского стола состоит, во-первых, из сухой муки, получаемой из истолченного корня растения ятрофы. На наш вкус эта мука похожа на опилки, но для бразильца она является необходимым добавлением ко всякой пище. Он посыпает ею мясо, сыплет ее в суп и даже в вино и варенье. Затем следует черная фасоль, которая так же безвкусна, как и мука; к фасоли подают рис, а в особо торжественных случаях вяленое мясо, столь же нежное и сочное, как подошва охотничьего сапога. В большом количестве пьют кофе, очень крепкий и без молока и сахара. Все эти блюда подаются зараз, так что они остывают раньше, чем до них дойдет очередь, отчего становятся еще менее вкусными.
В течение всех пяти месяцев, проведенных мною в гостинице, регулярно изо дня в день повторялось одно и то же меню. Но что могут поделать местные жители? Прожиточный минимум в десять раз выше, чем в Нью-Йорке. Земледелие невозможно в стране, где земля ежегодно затопляется, а пароходство крайне затруднительно.
Для иллюстрации жизни, которой я наслаждался в гостинице, приведу следующий случай. Однажды у одной женщины внезапно захворал трехмесячный ребенок. Ребенку становилось все хуже; отец ребенка был в отсутствии на каучуковой плантации, и мать, не желая оставаться одна, пришла в гостиницу с больным ребенком и попросила впустить ее. Ребенка положили в гамак, где он жалобно кричал, затем плач стал стихать и ребенок умер.
Мать и хозяйка гостиницы немедленно принялись за приготовления. Они убрали приборы и еду с одного из столов в столовой и внесли трупик, одетый в белое платье с красными, желтыми и голубыми лентами. На тельце набросали листьев и веток, вокруг расставили пустые бутылки из-под виски и джина, в горлышко каждой из них вставили свечи и зажгли их.
Стало быстро темнеть, и так как двери были настежь открыты, то скоро собралась большая толпа, привлеченная блестящей иллюминацией. Казалось, все население городка вливалось беспрерывным потоком в нашу столовую. Обедать по колено в воде мне уже приходилось, но кушать, имея в трех футах от себя труп, было новым ощущением, и наше вяленое мясо и бобы не были от этого вкуснее. Народ все прибывал, чтобы поклониться праху ребенка, которого вряд ли кто знал при его жизни. Во все время этой церемонии мать сидела в углу на сундуке и спокойно курила трубку, видимо гордясь тем почтением, которое оказывали ее умершему ребенку.
Из кухни принесли большой поднос, уставленный чашками с дымящимся кофе. Посетители уселись вокруг стен на деревянных ящиках и принялись пить кофе с бисквитами. Женщины курили трубки и были особенно веселы; они, казалось, забыли о причине их пребывания здесь, радуясь случаю показать свои праздничные платья. Мужчины собрались вокруг второго стола, который к тому времени был убран, заказали виски и пиво и засели за карты.
Я скромно спросил, как долго продолжается этот праздник, так как моя комната была смежная со столовой и была отделена только тонкой перегородкой, и то не до самого потолка. Хозяйка со счастливой улыбкой сообщила мне, что траурное заседание продлится до утра, когда прибудет баркас для перевозки покойника и гостей на кладбище.
Всю ночь женщины пили черный кофе, а мужчины играли в карты и дули виски, причем пустые бутылки немедленно пускались в ход в качестве добавочных подсвечников. К утру благодаря их героическим усилиям трупик ребенка был совершенно не виден за множеством бутылок. Едва держась на ногах от усталости, я, наконец, заснул в девятом часу, когда гости разошлись. Врач установил у умершего ребенка хроническое несварение, явившееся результатом кормления трехмесячного младенца мясом и фасолью.
В период дождей в гостинице были и другие развлечения. Я уже говорил, что мне приходилось обедать по колено в воде. Это случалось довольно часто в те недели, когда вода достигала наивысшего уровня. Однажды, когда мы обедали, в открытую дверь въехал в челне человек и, обрызгав наш стол водой, проплыл мимо нас в заднюю комнату.
В это время года дома без охотничьих сапог обойтись невозможно. Спать несколько удобнее, так как гамаки подвешены фута на три выше уровня воды, но новичок по части спанья в гамаке может ночью окунуться в воду, как это известно мне из собственного опыта.
Нужно помнить, что здесь в период дождей площадь, равная одной трети Соединенных Штатов, совершенно покрыта водой. На всей этой огромной территории имеется только несколько возвышенных точек, которые остаются сухими. Ремати-ди-Малис находится в самом сердце затопляемой области. Когда я приехал сюда в феврале, река еще не выходила из своего русла, и вода была на десять футов ниже уровня улицы. А спустя несколько недель нельзя было шагу ступить по сухой земле.
Вода, выпроваживающая из лесов добывателей каучука, выгоняет также и зверей, и некоторые из них ищут убежища в поселке. Однажды во дворе гостиницы временно поселился огромный аллигатор, пропутешествовавший быть может до этого несколько десятков миль по затопленному лесу. Во все часы дня и ночи слышно было, как он совершал экскурсии под дом, чтобы поживиться кухонными отбросами; но мы отлично понимали, что он с гораздо большей радостью схватил бы какого-нибудь обитателя гостиницы, случайно упавшего к нему в воду.
Теперь несколько слов о жителях этого поселка, принужденных жить в описанных мною условиях и все же продолжающих борьбу, несмотря на то, что, как они сами говорят, «каждая тонна каучука стоит человеческой жизни».
Первым долгом я хочу исправить ложное представление о нечистоплотности, которое могло, пожалуй, создаться под влиянием моего замечания, что животных держат в жилых помещениях. Бразильцы щепетильно чистоплотны, хотя принятие ванны сопряжено у них с большими затруднениями. Никому не может прийти в голову выкупаться в реке, так как в девяти случаях из десяти это было бы равносильно самоубийству. Поэтому вдоль берега у них построены бани, где они моются. Так же чистоплотны они относительно одежды и белья, и главным занятием бразильской женщины является стирка. На стряпню они не обращают внимания, а чистить и полировать железные стены не стоит, — они все равно заржавеют (из-за большой влажности. – germiones_muzh.).
Все население так или иначе связано с каучуковой промышленностью, и город обязан своим существованием необходимости иметь в этом месте пункт для погрузки и продажи каучука. Каучук собирается в дальних плантациях, расположенных по берегам Жавари и Итакуаи, и доставляется на баркасах и челнах в Ремати-ди-Малис. Здесь он грузится на пароходы Амазонской пароходной компании, которые приходят в период дождей, и отправляется в Манаус или Пара, откуда развозится в порты всех стран.
Никакой другой труд здесь невозможен, страна не дает других продуктов. Трудно представить себе, каким образом можно было бы заниматься в этой местности земледелием или скотоводством, а если это даже представлялось бы возможным, то дало бы в четыре или в пять раз меньше, чем дает добыча каучука. Труд добывателя каучука оплачивается очень хорошо — по восьми или десяти долларов в день, и люди работают в надежде вернуться на родину богачами. Но надеждам этим никогда не суждено сбыться: гибельный климат сводит их преждевременно в могилу, а их место немедленно занимают другие. Зато владельцы больших каучуковых плантаций, загребающие деньги чужими руками, крупные богачи.
В Ремати-ди-Малис женщин меньше, чем мужчин, и нельзя сказать, чтобы они отличались красотой. По большей части это индианки или бразильянки из провинции Сеара, с очень смуглой кожей, черными волосами и глазами и острыми, зазубренными, как у акулы, зубами. Здесь сталкиваешься с несообразностями, типичными для людей, впервые приобщающихся к культуре. Как правило, женщины ходят босые, что не мешает им тратить бешеные деньги на модные наряды, так как даже на верхней Амазонке существует свой «крик моды». Ярким, кричащим цветам отдается предпочтение; одно время в большой моде была красная юбка с зелеными звездами и желтыми горошинами. Женщины не жалеют денег на элегантные лакированные туфельки, которые они обыкновенно носят на босую ногу, и употребляют шелковые платки, надушенные парижскими духами, за флакон которых платят от 14 до 15 долларов. Разряженная таким образом в особо торжественные дни, с неизменной трубкой во рту, здешняя женщина представляет весьма любопытную картину…

ЭЛЬГОТ ЛЕНДЖ (1884 - ? шведский путешественник)