February 7th, 2020

опьяняющий напиток кеу папуасов Новой Гвинеи

кеу единственный опьяняющий (и наркотический) напиток, зафиксированный старыми путешественниками - в томчисле "человеком с Луны" Миклухо-Маклаем - у папуасов. Зато напиток этот у них пользовался большим почитанием - и воспрещался женщинам и детям, которые прочем, неофициально вовсю жевали корни и листья piper methysticum в "сухом" виде...
Рiper methysticum из семейства перечных - единственный, кроме воды, компонент кеу. Корень, стебель, листья этого растения плющились между камней и заливались водой (вместо этого зачастую разжевывались, но небудем о грустном). Приготовление занимало немного времени и осуществлялось прямо во время пира (ай). Раздробленное растение заливалось водой и процеживалось из одной скорлупы кокоса с отверстием в другую, целую. Чаши для питья из черепов тож кокосов с искусной резьбой расставлялись на площадке для пира заранее - в ямки, сделанные тупым концом копья.
Кеу приводил пьющего в состояние энергичной эйфории. Для чего требовалось употребить всего три-четыре столовых ложки. Напиток зато был стражно горький и вяжущий: перед принятием его внутрь папуасы плевались. - Чтобы не делать этого после. Заедали струганым кокосом. Кеу вызывал у счастливцев обильное мочеиспускание, которое и производилось сразу неотходя от кассы. Чего стесняться? Пьющие тутже естественным образом делились на две категории: одни предпочитали принять лишнего и тутже засыпали (сновидения эротические) - другие веселились "в реале": общались межсобою и поражали трезвых наблюдателей энергией пляски, включавшей молниеносную чечетку стоя, вприсядку и впрыжке под грохот барабанов-барум...
Выпивая кеу вместе, воины папуасы совершенно точно знали всё о приоритетах и реакциях своего товарища. Жизнь их была открытой, как ладонь (а вот имя своё они хранили и досих пор хранят втайне и невыдают никому. Вместо него пользуются прозвищами)

антифашыстская педагогика от дяди Хулиганыча

у нас в офисе, где работаю завредакцией, редактором, грузчиком, экспедитором, курьером и типографским подмастерьем, есть один мужичок. Педагог-методист, типичный интеллигент. Маленький такой, очень русский, кстати, фамилия типа Федькин. Смешная. Так вот, он очобщительный, любит выпить. И полон всяких вздорных установок, которые в пьяном виде беспардонно высказывает. Я знаю, что пьяный что малый, и не предъявлял – просто уходил от него, и всё. Но как-то он на трезвом глазу стал мне вкручивать про войну, любов к родине и ненависть к врагам.
- К оккупантам неможет быть никакой пощады! Они для меня не люди!
- Мудак ты, - с сожалением и презрением нештатского человека ответил я.
Он стукнул по столу и что-то пролаял. И я решил неуходить. Аккуратно снял с него очки. Он не вставал: сидячего же бить неудобно. Но бить я нестал, а взял ему голову на перекрут, как сворачивают шею, и повернул тумблер под разумным углом. Выбрал, таксказать, слабину.
- Ты убить меня хочешь? – проскрипел несчастный.
- К мудакам у меня неможет быть никакой пощады, - грустно ответил я. – Они, видишь ли, не люди.
Он посучил ручонками.
- Это не поможет, untermensch. – (Думаю, в данном контексте это слово стоит писать не с большой буквы).
Он уже не возражал и не трепыхался, и я решил, что хватит. Отпустил, отряхнул ладошки и ушел к себе.
Понимаете. Нихрена вы конечно непонимаете. Но именно на войне пощада совершенно необходима. (И это притом, что технически очень неудобна, большой риск. Прикончить легче). - Иначе война незакончится, никогда.
Федькин написал мне несколько писем через стенку. И я честно попытался объяснить ему суть своего педагогического эксперимента. Он даже понял меня, и пришел извиниться. А недавно принес головку чеснока (я простыл на работе)…
Так кто из нас хуже? Понятно, что я. - Я ведь не извинился...
Ну и ладно.

из цикла О ПТИЦАХ

КАМЫШОВКА САДОВАЯ (СОРОКАПЕСЕННИК)
садовую камышовку зовут в народе "сорокапесенником". - Все птицы поют удивительно. А камышовка садовая поёт невероятно. И просто.
Сначала долго, с удовольствием распевается. Ци-ви! Чак-Чак! Ци-ви! Чак-чак! Ци-ци-ци-ци... А потом как забулькает. Как зацыркает! И "берёт" всё новые и новые инструменты. И на каждом-то - всего одно коленце... Неутомимо и неповторимо выстраивает и обрушивает она звуки. Ниукого такой песни нет. Соловей - грустный гений русских садов, их душа. А камышовка садовая - веселая отдушина.
Послушайте только:
https://arkhivov.livejournal.com/346815.html?view=3764159#t3764159
- Это малая и очскромная птичка семейства славковых. Светлокоришневая сверху, беложелтая снизу. Неясная такая, как верно сказали, светлая "бровь" у нее над глазом... Ловит мух (ах, лето красное! Любил бы я тебя - Когдабы не жара, да комары, да мухи). Ну и всё. Нет! Гнездо камышовки это шедевр: так свить из травинок, так выложить конским волосом. Да так повесить эту красоту на какойто паре камышинок на ветру!!! Обалдеть. А она еще умудряется по две кладки птенцов сделать в один сезон: на первое гнездо сажает самца, на другое садится сама. Такчто он нетолько песни распевает. - Но как, шельма, распевает!
- Скоро уже прилетит. Денег нет, но держитесь:)

ЕЛЕНА ВЕРЕЙСКАЯ (1886 - 1966. дочка академика, советская детская писательница)

ДЖИАХОН ФИОНАФ

между дачей, где жил Дима, и хозяйским домиком был сад, и от дачи к домику шла прямая дорожка. На полпути она пересекала лужайку, а посреди лужайки стояла калитка. Так смешно: никакого забора, а прямо поперёк дорожки — калитка. Дорожка раздваивалась, обегала калитку двумя тропочками с обеих сторон и шла дальше, а под самой калиткой росла густая трава. В стороне от калитки стояла скамейка и перед нею стол.
Дима выбежал на лужайку и у стола увидел своего младшего братишку Вовку и хозяйскую (- хозяев дома, куда приехали на лето в деревню. – germiones_muzh.) дочку Марусю. Маруся растирала кукле Дуньке живот, а Вовка лил в куклин рот лекарство. Это они играли в папу-маму.
— А почему у вашей Дуньки один глаз больше, чем другой? — спросил Дима, подходя. Ему было скучно на даче, и от скуки он приставал к малышам.
Маруся загородила Дуньку спиной.
— Не знаю. Отстань!
— А почему вдруг калитка? — спросил Дима. — Глупо: забора нет — и вдруг калитка.
— Не знаю. Говорю тебе — убирайся!
— „Не знаю“, — передразнил Дима. — Что ни спроси, всё „не знаю“ да „не знаю“!
Маруся заложила руки за спину, выставила ногу вперёд, задрала подбородок кверху и противным голосом сказала:
— Ах ты, знайка какой! А ты знаешь?
— Про что знаю? — не понял Дима.
— Да почему калитка?
— Конечно, знаю, — сказал Дима.
— Ну почему? Ну скажи!
— Не скажу. Не хочу. — Дима повернулся уходить.
— Ага! — закричала Маруся. — А вот и не знаешь! А вот и наврал! Сказать-то не можешь, вот и уходишь! Ага!
— Да, да, знаю, а вот не хочу сказать! А ты не ори! — крикнул Дима.
— Не знаешь! Не знаешь! Не знаешь! — хохотала Маруся. — Хвастун ты, ничего ты не знаешь! Правда, Вовка, он ничего не знает?
Вовка подскакивал, сидя на скамейке, и тоже хохотал:
— Не знает! Ничего не знает! Хвастун!
Надо было сейчас же, сразу, придумать что-то очень интересное про калитку! Сразу, скорей! И ничего не придумывалось…
Дима сел на скамью, сунул руки в карманы и спокойно сказал:
— Дурачьё. Ну, чего хохочете? Ну, хотите, скажу. Только это большой секрет.
Маруся сразу перестала смеяться.
— Ой, скажи! — прошептала она. — Мы никому не скажем!
— Мы никому не скажем! — повторил Вовка.
Как на зло, — ничего не придумывалось!
Дима сказал:
— Я боюсь вам говорить. Вы маленькие, разболтаете.
— Ни за что! — затопала ногами Маруся. — Ни за что, никому!
— Ни за что, никому! — повторил Вовка.
И вдруг — придумалось! Дима подсел ближе и зашептал:
— Калитка — это потому, что тут живёт волшебник… Джиахон Фионаф…
— Ой! — вскрикнула Маруся.
— Ты чего?
— Очень страшное имя… — пробормотала Маруся.
— А он сам ещё страшнее! — Дима захлебнулся. — Он такой страшный, такой страшный! Большой, как вон та ёлка, глаза как сковородки, и на голове перья…
Маруся и Вовка сели близко-близко к Диме и притихли. А у Димы вихрем закружились мысли в голове, и всё стало само придумываться, прерываться…
— По-вашему, это — лужайка? А на самом деле это всё — замок Джиахона Фионафа. Только днём замка не видно, ни ограды, ни стен, а видна только калитка. А в девять часов вечера сам Джиахон Фионаф стоит у калитки и всех ловит, кто проходит…
— И ест? — спросил Вовка шёпотом.
— А это как ему вздумается. Кого съест, а кого и отпустит. А руки у него чёрные, и, на каждом пальце по штыку, как у винтовки.
— А ты… не врёшь? — еле слышно спросила Маруся.
— Ну вот! Зачем мне врать! Я сам его видал…
— Ну-у?! — Маруся прижалась к Диме.
— Конечно, сам видал! — захлёбывался Дима.
— Когда?!
— А вот помнишь, — я к вам прибегал вечером, мама присылала. Бегу назад, — а уж девять часов было, — а он стоит. У самой калитки. Поймать меня хотел, да я увернулся. А он мне кричит: „Если ещё раз попадёшься, поймаю и съем! И если болтать будешь, тоже съем“. Ну, вот, я и молчал.
— Мы никому не скажем! — уверила Маруся.
— Мы никому не скажем! — повторил Вовка.
— Конечно! — шептал Дима. — Ведь если вы скажете, вы меня погубите. И себя тоже. Видите, вон ворона сидит. Вы думаете, — это ворона? Это слуга Джиахома Фионафа. Она вот всё слушает, что говорят, а потом Джиахону Фионафу рассказывает…
Маруся ахнула.
— А она не слышала, что ты нам сказал?
Дима покачал головой.
— Нет, она же далеко, а мы говорили шёпотом. А потом днём Джиахон Фионаф ничего не может. Только с девяти часов.
— А где же его замок? — спросила Маруся.
— Вот тут, везде. — Дима широко развёл руками.
Маруся и Вовка со страхом посмотрели на лужайку. Лужайка была: такая весёлая, ярко-зелёная, через неё бежала жёлтая дорожка, а по дорожке мелькали между тенями деревьев солнечные зайчики. А среди лужайки торчала из земли серая, угрюмая калитка — дверь в невидимый замок Джиахона Фионафа.

* * *
С этого дня Диме больше не было скучно на даче. И Вовка, и Маруся слушались его. Он хотел играть в казаки-разбойники, — играли в казаки-разбойники. Он хотел играть в пограничников, — играли в пограничников. А когда Маруся заикалась про игру в папу-маму или в куклы, Дима таращил глаза и шептал:
— Джиахон Фионаф не выносит, чтобы маленькие играли в больших… А ты видела, сколько сегодня ворон в саду?
И Маруся превращалась в разбойника.
Один раз, правда, она робко спросила:
— А как же? Ведь разбойники тоже большие? И в них, значит, нельзя?
Дима очень рассердился.
— Это же совсем другое дело! Это же не папа-мама!
И Маруся успокоилась.
Когда Диме надоедало играть, он уходил в сад и придумывал новое о Джиахоне Фионафе. Теперь он искал Джиахона Фионафа везде. Сидел на своём любимом бугре над прудом и старался разглядеть подводных слуг Джиахона Фионафа. Лежал в траве на спине и сквозь ветки деревьев смотрел, как по синему небу бежали белые облака, и в этих облаках искал страшное лицо Джиахона Фионафа. А потом рассказывал малышам, как из облака в пруд что-то упало, и из пруда высунулась огромная-огромная, — во-от такая! — рыба и поклонилась облаку… Наверное, на облаке ехал сам Джиахон Фионаф!
Маруся и Вовка жались к Диме и слушали, разинув рты. А обе мамы очень удивлялись, — раньше, бывало, никак не загонишь ребятишек вечером из сада, а теперь малыши сами следили, чтобы к девяти уже непременно быть дома.
Но не всё, о чем думалось Диме, рассказывал он Марусе с Вовкой. Они же ещё малыши, разве они поймут, как Диме хотелось бы быть сильным-сильным и смелым-смелым, и вот сразиться бы со страшным Джиахоном Фионафом, и победить его, и заставить служить себе… Дима освободил бы всех пленников, заточённых в невидимом замке злого волшебника, и заставил бы его сделать этот замок видимым, и заставил бы его снести противную старую калитку, а на её месте высились бы красивые высокие ворота, и Дима поселился бы сам с мамой, папой и Вовкой в этом замке и поселил бы в нём всех, кого обидел и обездолил жадный Джиахон Фионаф, и роздал бы Дима им все несметные сокровища из замка… А потом… потом Дима узнал бы от побеждённого великана секрет, как становиться невидимым (- и тоже – великаном… Правда, Дима? – germiones_muzh.), и вот тогда… ого! Сколько чудесных дел натворил бы тогда герой Дима!..
И придумывалось, и придумывалось без конца новое и новое, одно увлекательнее другого, — но этого Дима никому не рассказывал.

* * *
Однажды Дима пробирался в самой чаще сада, — и вдруг остановился. Ему показалось, точно где-то пыхтит автомобиль: „Туф-туф-туф-туф…“
Дима прислушался. Странно, откуда тут быть автомобилю? Пыхтенье вдруг смолкло. Но, как только Дима двинулся дальше, — снова: „Туф-туф-туф-туф…“
Дима снова остановился. Теперь он хорошо слышал, что кто-то шевелится очень близко, у самых его ног. Он наклонился, раздвинул траву и увидел круглый, колючий комочек — ёжика. Ёжик вздрагивал всем телом и, совсем как автомобиль, громко пыхтел: „Туф-туф-туф-туф…“
— Ишь ты, какой сердитый! — рассмеялся Дима, присел на корточки и дотронулся до ёжика пальцем. Ёжик вздрогнул и стал вдруг ещё круглее и ещё колючее.
„Позову Маруську с Вовкой!“
Маруся и Вовка сидели у стола на лужайке; Маруся что-то рисовала на клочке бумаги, а Вовка, весь вытянувшись, не спускал глаз с её карандаша. Дима остановился за их спинами и, задыхаясь, сказал:
— Ежа нашёл! Скорей, а то убежит! Маруська, возьми корзину, палкой его туда закатим и домой возьмём!
Маруся бросила карандаш и вскочила на ноги, но вдруг остановилась.
— А если… если это ёж Джиахона Фионафа? — спросила она шёпотом.
— Вот глупости! Ёж как ёж самый обыкновенный. Ну, скорей!
Маруся не двинулась с места. Вовка посмотрел на неё и сказал:
— А если это ёж Джиахона Фионафа?
— Да нет же! — крикнул Дима.
— А вдруг?.. — прошептала Маруся.
— А вдруг?.. — повторил Вовка.
— Трусы вы! — рассердился Дима. — А я так вот…
— Карр!.. Карр!..
Дети оглянулись. На калитке сидела ворона. Огромная, с чёрными крыльями и большим клювом. Сидела и смотрела на детей.
Маруся закрыла лицо руками и ткнулась носом в стол. Вовка вцепился в Диму.
— Ты… чего? — спросил шёпотом Дима не то Вовку, не то ворону.
— Карр!.. — крикнула опять ворона.
Вовка заревел. Ворона тяжело взмахнула крыльями, медленно поднялась, пролетела над головами детей и скрылась за деревьями.
Вовка ревел. Маруся так и застыла, уткнувшись в свой рисунок. А Дима очень громко — только голос у него немножко дрожал — сказал:
— Мы не будем трогать ежа.
Маруся вдруг подняла голову, схватила Диму за плечи, приблизила к нему лицо и страшным шёпотом сказала:
— Видишь!
На Вовкин рёв из дачи уже бежала мама. Дима только успел шепнуть Вовке:
— Не рассказывай! Скажи, ушибся!

* * *
В тот же день вечером, — Вовка уже засыпал в своей кроватке, а Дима ещё сидел за столом и читал, — мама сказала:
— Ах, Димочка, я и забыла, что у нас чёрного хлеба нет к ужину. А с поздним поездом может папа приехать. Сбегай-ка к хозяевам, попроси до завтра немного хлеба.
Дима вышел на крыльцо. Вечер был шумный, ветреный. Весь сад качался и шумел на разные голоса. По небу быстро-быстро мчались оборванные облака, и половина луны то пряталась в них, то вдруг выскакивала на небо и тоже как будто бежала. А по всему саду бегали чёрные тени деревьев и обрывки лунных пятен. Всё бежало, побежал и Дима, и ему казалось, что в нём, отдельно от него, бежит его сердце.
А в комнате у хозяев было очень светло и совсем не страшно. Хозяин сидел за столом и ел щи, хозяйка что-то варила на примусе, а Маруся в углу раздевала куклу. Примус громко шумел, и за его шумом не было слышно, как шумит сад. Дима перевёл дух и попросил хлеба.
— Хорошо, — сказала хозяйка, — я как раз сегодня свежий испекла. Только подожди минутку, видишь, я занята. Посиди пока.
Дима был рад, что не сразу снова идти. Он подошёл к Марусе. Но Маруся смотрела на него испуганными глазами.
— Ты что? — спросил он.
Маруся ничего не сказала, только ущипнула Диму за руку и глазами показала на стенные часы. Дима посмотрел на часы, и сердце у него чуть-чуть ёкнуло. Было без пяти девять.
У Маруси задрожали губы. Она бросила куклу и подошла к матери.
— Мама, я отрежу Диме хлеба. Можно?
— Нет, нет, — сказала мать. — Ты не знаешь, от которого. Ещё чёрствого дашь. Я сейчас.
— Мамочка, Дима… спешит…
Хозяйка обернулась к Диме.
— Дима, можешь подождать минутку?
— Мо… могу… — прохрипел Дима, не отводя глаз от часовой стрелки. А стрелка всё двигалась, всё двигалась, всё ближе, ближе к девяти.
Маруся под шум примуса шепнула Диме на ухо:
— Глупый! Зачем сказал, что можешь? А вдруг не поспеешь!
— Поспею! Ничего!.. Ты не бойся! — храбрился Дима. А сам глаз не мог оторвать от стрелки.
„Пшш-шш…“ — потухал примус. Хозяйка поставила кастрюлю на стол. В полуоткрытое окно сразу ворвался шум деревьев. Хозяйка долго выбирала, от какого каравая отрезать. Дима и Маруся впились глазами в часы…
Без полминуты девять. Дима выскочил в сени, забыв поблагодарить. За ним выскочила Маруся.
— Беги! Изо всех сил беги! Поспеешь! — Толкнула в спину. Дверь из сеней на крыльцо хлопнула за Димой. У Маруси в сердце что-то крутилось, точно волчок.
— Маруся! Иди же кашу есть!
Маруся села за стол, взяла ложку.
„Бам!“ — первый удар часов. Маруся вздрогнула. Нет, Дима, конечно, уже пробежал мимо калитки… Три, четыре, пять… Конечно, успел!.. Шесть, семь, восемь… А вдруг?.. Девять!
И вместе с девятым ударом — из сада:
— А-а-а! А-а-а!
— А-а-а! А-а-а! — завопила Маруся. Схватилась руками за уши, головой упала на стол…
— Что?! Что?! Маруся, что с тобой?
Отец схватил Марусю на руки. Маруся кричала:
— Спаси! Спаси Диму! Это его… а-а-а! а-а!.. это его… Джиахон Фионаф! А-а-а!
— Что?! Кто? Какой Финаф?
— Съест!.. а-а-а!.. съест!.. спаси!..

* * *
Когда дверь за Димой захлопнулась, он остановился. Ещё быстрее бежало всё: и тучи, и луна, и тени, и светлые пятна. Сад шумел. Испуганные деревья метались из стороны в сторону. Дима не разобрал: что это, ветер шевелит у него на голове волосы или они сами шевелятся? Он рассердился на себя, топнул ногой и вполголоса сказал сам себе:
— Какие глупости! Ну, и что же, что девять часов? Ведь я же сам выдумал Джиахона… — Он не договорил „Фионафа“, так стало страшно. „Вот что, — подумал он, — зажмурю глаза и побегу во весь дух! Дорожка прямая. И ничего не увижу!“
Он крепко прижал мягкий, душистый хлеб к тому самому месту, где скакало сердце, крепко-накрепко зажмурился, весь наклонился вперёд и понёсся. Ветер подгонял его сзади, босые ноги (- советские дети в тридцатых годах ходили в минимуме одежды, водой холодной обливались и готовились к спортивным и трудовым рекордам. ГТО и всё такое. – germiones_muzh.) звонко шлёпали по хорошо натоптанной дорожке, хлеб вкусно пахнул, и это как-то успокаивало. Дима разогнался и летел вовсю. И вдруг… Что-то со страшной силой ударило его в лоб, в нос, в глазах вспыхнули огни, и он со всего маху отлетел назад, в холодную и влажную траву.
— А-а-а-а-а! — закричал он от ужаса, от боли, открыл глаза, сел. Тучка сбежала с луны, и Дима сквозь слёзы, так и хлеставшие из глаз, увидел перед собой ярко освещённую калитку.
„Налетел… дурак!“ — выругал он себя, вскочил на ноги, подхватил далеко отброшенный хлеб и уже с открытыми глазами помчался дальше.
И только дома, когда мама всплеснула руками и вскрикнула: „Дима! Что с тобой?!“ — Дима громко, в голос, заревел и ткнулся окровавленным носом в мамино платье.

* * *
Утром Вовка и Маруся выбежали с разных сторон на лужайку.
Калитки не было. Трава была срыта, дорожка шла прямо, а две тропиночки обегали кусочек свежеутрамбованной земли.
— Где же калитка? — остановился Вовка.
— Калитку папа убрал. Давно собирался, забор ещё прошлый год сняли, а калитка очень глубоко вкопана была. И калитки нету, и никакого Джиахона Фионафа нету! Это всё Димка выдумал, чтобы нас пугать, а мама сказала, что Димку надо выпороть, не ври! — одним духом выпалила Маруся.
Вовка стоял, разинув рот, и ничего не мог понять.
Через несколько минут из-за кустов вышел Дима и увидел: на том месте, где вчера была калитка, прыгали, взявшись за руки, Маруся с Вовкой и громко пели:
— Нету Джиахона!
— Нету Фионафа!
— Нету Джиахона!
— Нету Фионафа!
Увидали Диму, остановились. Маруся показала на него пальцем и захохотала:
— Нос-то! Нос-то! Фуфлыга синяя, а не нос!
Дима собрался с духом и громко сказал:
— Ну, давайте в казаки-разбойники.
Маруся подняла обе руки, показала Диме длинный нос и, не сводя с него глаз, крикнула:
— Вовка! Я принесу Дуньку, давай в папу-маму!
— В папу-маму! — обрадовался Вовка.
Дима быстро повернулся на пятках и пошёл в сад. Он чувствовал, что сейчас заревёт. Оттого ли, что очень болел нос, оттого ли, что хохотала Маруся, или оттого, что не было калитки?.. Он сам не знал.
Маруся крикнула ему вслед:
— А тебя надо выпороть, не ври! (- ну, это непосоветски! Ненаш метод? – germiones_muzh.)
Дима, глотая слёзы, пошёл на бугорок над прудом. Там можно было прятаться, кругом кусты. По небу бежали белые облака, отражались в пруду. Но только в облаках уже не было страшной рожи Джиахона Фионафа, а из пруда уже не глядели его верные слуги… И некого было спасать из таинственного невидимого замка…
А на лужайке не было больше старой замшелой калитки. И везде казалось пусто-пусто и скучно-скучно…
„Что ж… пойду домой, почитаю“…
На дорожке Дима сразу натолкнулся на маму.
— Дима! Что с тобой? Ты плакал?
— Мама, ты не сердись… А только мне так жалко… так жалко!.. моего… моего Джиахона Фионафа!..