January 14th, 2020

ВОЛЬФ ДУРИАН

ВОЛОСЫ ЛЕДИ ФИТЦДЖЕРАЛЬД
когда я вошёл, сэр Джон Фитцжеральд в одиночестве сидел у камина, в высоком мрачном зале, со стен которого уставились поблёкшие лица предков на старинных портретах. Глухо тикали тяжёлые напольные часы. Кругом царила нежилая тишина.
Сэр Джон не обернулся в мою сторону. Соединив кончики длинных бледных пальцев, он, словно в оцепенении, пристально смотрел на потухший жар углей. Его склонённое лицо казалось узкой, белой как мел полосой; тяжело нависшие над тьмой глазниц кустистые брови, резкие заострённые линии подбородка и носа, узкие бледные губы, в углу которых залегла глубокая складка, точно отметина.
Я ждал, пока лорд заговорит со мной. На часах до полуночи оставалось десять минут. Он сидел в полном молчании, не шевелясь. Я всё ждал. В старом замке веяло промозглой холодной тишиной. Вот часы пробили двенадцать глухих ударов.
Странно. Удар за ударом ощущал я — думпф-банг — но не слышал звука. Звук врывался в мозг. Он впивался сквозь сознание в воображение — глухие, страшные удары — а мой слух оставался незатронутым. Ни одна звуковая волна не коснулась барабанных перепонок.
Едва замер последний удар, как из кресла донёсся глубокий вздох. Сэр Джон встал и повернулся ко мне лицом. Его губы артикулировали слова, которые были внятны мне. Никогда прежде мне не приходилось внимать такому чистому и благозвучному голосу, как у сэра Джона. Однако ухо моё оставалось глухим и мёртвым.
«Вы водолаз?» — прозвучал вопрос.
«Да, милорд», — хотел было ответить я, но голос не слушался. Я силился произносить слова — всё напрасно. Голосовые связки отказывались повиноваться. Язык не двигался.
Сэр Джон кивнул. Он понял меня. Я видел, как он задал следующий вопрос:
«Вы были свидетелем гибели „Океании“»?
«Да, милорд», — изо всех сил попытался ответить я. И поскольку по выражению лица сэра Джона было ясно, что он понял то, о чём я хотел сказать и не смог, я добавил: «Судно торпедировали 07. 09. 1916 года в пять часов пополудни».
«Верно». Сэр Джон кивнул. Его лицо с заострённым подбородком подалось вперёд и приобрело выражение напряжённо-испуганного внимания, когда был задан третий вопрос.
«Как вы полагаете, возможно ли отыскать место гибели корабля?»
«Пожалуй, да, — согласился я. — „Океанию“ подбили западнее Святой Агнессы, из группы Сцильских островов. Она отправилась ко дну на наших глазах.»
Тут я заметил, как глаза сэра Джона заблестели от радости, и мелкая дрожь пробежала по мышцам лица. Прошло некоторое время, пока он вновь взял себя в руки. А затем произошло следующее: он заговорил торопливо, взахлёб, в нетерпеливом стремлении всё высказать, чтобы затем успокоиться с сознанием выполненного долга. «Леди Ровена Фитцжеральд Эванс, моя жена, утонула на „Океании“. Она отправилась из Балтимора третьего сентября и должна была прибыть десятого — одиннадцатого в Саутгемптон. Вместо неё пришло известие о гибели: Ровена с большими, кроткими карими глазами, омываемая волной золотисто-рыжих волос; Ровена с ласково-горькой улыбкой на ярко-алых губах; Ровена, совершенное воплощение красоты и любви, более не вернётся в мои распростёртые в порыве пылкой страсти обьятья. Заточённая в чреве корабля, она лежит на дне моря. Мёртвая среди мёртвых. Зажатая толщей воды в каком-нибудь углу. Медузы и морские звёзды ползают по её нежному телу цвета слоновой кости, сосут её застывшую кровь через безжизненно-холодную кожу. Рыбы гложут её изящные белые пальцы. О… великий Господи!»
Рыдания задушили речь. Тело сэра Джона обвисло под собственной тяжестью. Ему пришлось усесться в кресло и замолчать. Грудь сотрясали судорожные конвульсии. Он извивался под натиском боли. Лицо его потемнело. Я решил, что он задыхается, и поспешил было на помощь, но лорд отрицательно покачал головой. Невероятным усилием воли уже в следующее мгновение ему вновь удалось овладеть собой.
«Волосы… — задыхаясь, выдавил он. — Волосы… Я должен получить волосы Ровены. Ни у одной женщины, когда-либо озарённой солнцем, не было таких прекрасных волос. Она была божественно красива душой и телом, но волосы затмили всё. Думать о Ровене — значит думать о её волосах червонного цвета. Я должен собственными руками притронуться к ним, зарыться лицом в их шелковистую массу, припасть к ним губами… без этого мне не умереть. Сто тысяч фунтов стерлингов, если вы мне добудете волосы леди Ровены… нет… больше… золота, сколько пожелаете, если достанете со дна моря волосы Ровены.»
«Достать волосы леди Ровены со дна моря?»
«Да, — воскликнул сэр Джон, и голос его эхом отозвался в пустоте высокого зала, — да, вы должны это сделать… обязаны сделать.»
Я раздумывал недолго. Сто тысяч фунтов стерлингов для такого бедняка, как я, большая сумма. В качестве водолаза мне приходилось не раз проникать в затонувшие останки кораблей, спасать письма и ценные вещи. Почему бы не попытаться достать со дна волосы красивой женщины? Коль скоро эти волосы так красивы, да ещё цвета червонного золота, как описывает лорд, то, пожалуй, существует немалая вероятность отыскать их, даже если процессы распада и тления зашли далеко. Волосы всегда остаются волосами. Я буду искать их, пока не найду, затем отрежу и подам сигнал к подъёму наверх.
«Я постараюсь это исполнить», — произнёс я.
Сэр Джон вскочил так резко, что кресло с грохотом опрокинулось к камину. «Вы принесёте мне волосы Ровены?».
«Да, — сказал я, — я приложу все силы, чтобы доставить их вам.»
«Когда?»
«Может быть, дней через тринадцать я вернусь.»
«Через тринадцать дней», — повторил он тихим, ласкающим голосом.
Он протянул мне свою узкую белую ладонь.
На ощупь она была ледяной и жёсткой.
В высоком зале часы пробили своё тревожное «думпф-банг». — Час ночи.
В этот миг лорд сел в своё кресло. Лицо его склонилось. Я различал узкую, белую как мел полоску с глазницами чёрными, как ночная тьма.
«Доброй ночи, милорд», — прошептал я.
Нет ответа.
Лорд сидел молча, неподвижно. Я зашагал прочь. Глухо звучали мои шаги.

Стоял прохладный пасмурный день. На море молочно-белым саваном легла густая пелена тумана. Мы бросили якорь. Пока мои люди занимались приготовлениями, я стоял на палубе, закутавшись в толстое шерстяное пальто, и курил сигарету с опиумом. Я упоминаю эти детали, ибо при письменном изложении они с осязаемой ясностью всплывают в моей памяти. Это непостижимое событие от начала до конца разыгрывалось на фоне повседневной прозаичной реальности. Как всегда, на маленьком судне пахло смолой. Люди болтали и смеялись. Всё привычные лица и жесты — постоянные спутники моих рейсов. События при отчаливании из Лэндсэнда, настроение в пути, два парусника, которые выросли перед нами из серебристо-серого утреннего тумана со стороны Волф Рока, будто пара бледных призраков, и пересекли наш курс на север — всё это тоже осталось в моей памяти.
Море было неспокойным. Однако я сгорал от нетерпения поскорее справиться с заданием и решил начинать погружение в четыре часа пополудни. Замеры лотом показали, что останки корабля залегают на морском дне на глубине сорока трёх метров. Я велел увеличить нагрузку на грудь и спину до 85 фунтов, затем облачился в костюм и свинцовые боты и распорядился привинтить шлем. Ровно в четыре часа я спустился в море. А теперь мне хочется детально описать физические ощущения во время погружения. Ничего чрезвычайного: обычные явления, возникающие у людей на морской глубине. Первые признаки их и воздействие на организм я знал и ожидал заранее. Если я изображаю их так подробно, то лишь затем, чтобы показать, что речь идёт о физических испытаниях. Именно воспоминание об этих подробностях — железная дверь, преграждающая путь их осмысленному постижению. Мне пришлось испытать телесные неудобства, зачастую болезненные. И всё-таки найти обьяснение странным фактам, произошедшим после, можно лишь с точки зрения фантастических, воображаемых событий.
Чтобы сэкономить силы для решения предстоящей задачи в останках корабля, требующей, без сомнений, крепких нервов, я приказал медленно разматывать трос, добросовестно следя за обязательными паузами и сигналами, подаваемыми из глубины. До отметки примерно в двенадцать метров спуск произошёл в течение часа без особых жалоб с моей стороны, конечно, если не считать физического недомогания, шума в ушах, давления на виски и глазные яблоки, всякий раз возникающих в самом начале погружения. Я подал первый условный знак. Минут через пять тошнота исчезла. Я потянул за сигнальный трос и медленно заскользил ко дну. При постепенном нарастании давления воды так же постепенно усиливалось ощущение тяжёлой физической нагрузки. Кровь устремилась к голове, искры посыпались из глаз. Появилась одышка и чувство подавленности. Я подал сигнал и ждал, пока тело не приспособилось к новому давлению. Отныне одна и та же процедура повторялась со всё более короткими интервалами. Как только подступала тошнота, я дёргал за трос и замирал в висячем положении. В большинстве случаев тошнота быстро проходила. В конце концов давление на виски и мозг осталось позади. Мысли тяжелели и обрывались. Я ещё мог в ясном сознании обдумывать этапы погружения и взвешивать последующие шаги, однако терял представление о предстоящем мне задании. Физическую способность чувствовать заслоняла пелена. Чувства притуплялись, впечатления теряли суть и форму и, казалось, улетучивались в призрачную даль. Каждое решение, каждое движение требовало дополнительного времени и усилий. У самой цели я отдал приказ к долгой паузе. Примерно через двадцать минут перенапряжение прошло, и наступила своего рода эйфория. Возникновение этого состояния временной адаптации всегда служило для меня знаком к началу работы. Тут уж я более не мешкал, подал в костюм надлежащую порцию воздуха и заскользил к грунту. В блёкло-зелёном полумраке я увидел перед собой, будто сквозь грубо отшлифованное толстое стекло, неясные очертания остова корабля. Казалось, за исключением огнестрельной пробоины судно было мало повреждено и располагалось выгодно для моих планов. Палуба давала лёгкий крен набок, однако преодолевалась без вспомогательных средств. Благодаря этому я сберёг уйму времени и сил. Следует вдуматься: лёгкая работа, занимающая на воздухе десять минут, на моей глубине требовала целого драгоценного часа. Причём физические усилия или быстрые движения исключались. В лучшем случае я смог бы продержаться без опасности для жизни часа два.
По свисающему тросу я подтянулся на палубу, ухватился за поручни и осторожным шагом двинулся вперёд к носу корабля по наклонной поверхности. Как мне было известно, именно там находился дамский салон первого класса. Дверь стояла открытой настежь. Я вошёл. Косяк серебристо мерцающих рыб бросился врассыпную. Два страшилища, усеянные жёсткими иголками, с шарообразными животами и горящими глазами, резко отпрянули от ступенек и исчезли в чреве корабля. Могильная тишина окружала меня. В окно едва сочился бледный свет. Постепенно из тьмы и молчания передо мной вырастали неясные, облачённые пеленой контуры. Я разглядел, что над изогнутыми, обитыми шёлком стульями в стиле Людовика XVI, над шкафами и резными балюстрадами зависли большие ленивые медузы. Медленно я пересёк помещение, где когда-то звучали смех и непринуждённая болтовня. Дверь в салон для завтраков была заперта. Ударом топора я взломал её. В дыре образовалась бурлящая воронка. Вдруг из водоворота молниеносно вырвались два, три трупа… мимо меня и вверх. Смутная дрожь проняла меня до костей. Я двинулся дальше. Пучеглазые рыбы вынырнули прямо передо мной и неторопливо поплыли своей дорогой. Из тёмного угла длинная морская свинья метнулась к стеклу скафандра. Неуклюжий шлем напугал её — прочь!
По лестнице я спустился вниз в столовую. Дверь оказалась закрыта. Стоило трудов открыть её, преодолевая сопротивление толщи воды с той стороны. Я упёрся плечом. Получилось! Облако чёрного ила взвилось, окутав меня серым мраком. Густая дымка вяло потянулась в сторону. Страшная картина пристально уставилась на меня из таинственного освещения. Зал, длинный мрачный зал. А под потолком в жутком молчании повисли они — труп подле трупа.
Течение, возникшее благодаря открытой двери, захватило их… постепенно тела закачались, запрыгали. Паря под потолком зала, они ритмически заколебались; безжизненные члены задрожали, медленно закружились перекошенные в ухмылке кукольные лица, жирно распухшие, с пустыми глазницами. Раздутые тела, ударяясь, отскакивали друг от друга, прыгали вперёд, раскачивались как маятники. Они двинулись ко мне. Прямо на меня, пританцовывая, плыла женщина в белой ночной сорочке, осклабясь остекленевшим лицом. Я попытался шире раздвинуть дверь в зал. Её заклинило. Я давил на неё кулаками, тряс. Внезапно дверь поддалась. От стены метнулось одно из тел. Удар сбил меня с ног. Труп пулей ринулся наверх… Мимо проследовала, кружа в танце, та ухмыляющаяся дама в ночной сорочке. Ещё мгновение, и её тело, рванувшись, исчезло где-то наверху. Это был сигнал для остальных. Или течение стало сильнее? Внезапно все покойники пришли в движение. Они принялись раскачиваться, подпрыгивать, колебаться, кружить, толпой устремились к широко открытой двери зала. По углам тела сбивались в клокочущие комья, которые тут же разворачивались в ряды подскакивающих, бестолково снующих трупов. Осклабленные в страшной ухмылке мертвецы таранили друг друга, создавая пробки у стен. В длинном кошмарном полонезе смерти все они тянулись мимо меня, затем их засасывало воронкой, и они стремительно взмывали вверх. Труп за трупом, пара за парой, сцепившись в комья, пританцовывая и припрыгивая, они подтягивались из дальних углов зала, паря над стульями и столами. Зал опустел. Я огляделся по сторонам. Исчезли все. Все, кроме одного, который остался. Он единственный сидел там, в зале, в чёрном костюме, зажатый между спинкой стула и краем стола, не шевелясь, соединив кончики длинных бледных пальцев. Склонившись вперёд. В бутылочно-зелёных сумерках проступала узкая, белая как мел полоска лица, тёмные глазницы под кустистыми бровями, заострённые линии носа и подбородка, тонкие губы, в угол которых врезалась глубокая складка, будто отметина.
— Сэр Джон Фитцжеральд.

(no subject)

В КОМ НЕТ ЛЮБВИ, ТОТ СКОРО РАЗДРАЖАЕТСЯ, СКОРО ПРИХОДИТ ВО ГНЕВ, СКОРО РАСПАЛЯЕТСЯ НЕНАВИСТЬЮ. В КОМ НЕТ ЛЮБВИ, ТОТ РАДУЕТСЯ О НЕПРАВДЕ ДРУГИХ, НЕ СОСТРАЖДЕТ ПАДАЮЩЕМУ, НЕ ПРОСТИРАЕТ РУКИ К ЛЕЖАЩЕМУ, НЕ ПОДАЕТ СОВЕТА НИЗЛОЖЕННОМУ, НЕ ПОДДЕРЖИВАЕТ КОЛЕБЛЮЩЕГОСЯ. В КОМ НЕТ ЛЮБВИ, ТОТ ОСЛЕПЛЕН УМОМ, ТОТ ДРУГ ДИАВОЛУ, ТОТ ИЗОБРЕТАТЕЛЬ ВСЯКОГО ЛУКАВСТВА, ТОТ ЗАВОДЧИК ССОР, ТОТ ДРУГ ЗЛОРЕЧИВЫХ, СОБЕСЕДНИК НАУШНИКОВ, СОВЕТНИК ОБИДЧИКОВ, НАСТАВНИК ЗАВИСТНИКОВ, РАБОТНИК ГОРДЫНИ, СОСУД ВЫСОКОМЕРИЯ. ОДНИМ СЛОВОМ, КТО НЕ ПРИОБРЕЛ ЛЮБВИ, ТОТ ОРУДИЕ ПРОТИВНИКА, БЛУЖДАЕТ ПО ВСЯКОЙ СТЕЗЕ И НЕ ЗНАЕТ, ЧТО ВО ТЬМЕ ХОДИТ. (Святой Ефрем Сирин)

О ГНОМАХ И СИРОТКЕ МАРЫСЕ. - V серия

Глава третья
КОРОЛЬ СВЕТЛЯЧОК ПОКИДАЕТ ХРУСТАЛЬНЫЙ ГРОТ
ночь была тихая, теплая, еще не рассветало. Возвращаясь с ярмарки, Петр Скарбек вдруг увидел какой-то свет на горе, будто горит что-то. «Что за диво? – думает. – Огонь не огонь… Может, клад? Старики говорят, в старину в этих местах разбойники жили и добычу здесь зарывали: серебро, золото… Не иначе, волшебный огонек горит, деньги в нем от крови и слез очищаются… Сто лет гореть будет. А если сиротский грош, то и все двести… Никому тот клад не дается, пока вся обида не выгорит… А нашел – с бедняками, с сиротами поделись, не то впрок не пойдет. Эх, кабы мне найти!…»
Подстегнул Петр кнутом свою клячу и поехал прямо на свет. «Погаснет или нет? – думает. – Коли не вышел срок, обязательно погаснет».
Но свет не гас; наоборот, разгорался все ярче. Из-под камней лилось радужное сияние, словно солнце играло в каплях росы. У Петра сердце заколотилось. Мужичонка был он бедный, как церковная мышь, а тут еще жена померла полгода назад, оставив ему сирот – двух белоголовых мальчуганов. Ребятишки, жалкая хатенка, кляча да телега – вот и все его богатство.
Хоть он и занимался извозом, скитаясь по дорогам в погоне за лишней копейкой, все равно в доме частенько не бывало хлеба. Ох, пригодились бы денежки, еще как пригодились бы!
Едет бедняга, а сам молится про себя и мечтает: «Вот куплю у соседа полоску, картошку посажу – ребятишки сыты будут…» Вдруг видит – бегают, суетятся в этом сиянии малюсенькие человечки, от земли не видать; бороды длинные, одеты чудно, но вроде на людей похожи. – Гномы! – прошептал Петр, и по спине у него забегали мурашки. Он натянул вожжи, торопясь свернуть в сторону, чтобы на глаза им не попадаться.
Да поздно!
Толпа гномов окружила телегу и ну кричать:
– Эй, эй, хозяин! Подвези вещички!
И, не дожидаясь ответа, уже карабкаются на телегу. Один за дрожину уцепился, другой – за грядку, третий по спицам взбирается, четвертый – по оглобле. Прямо напасть! Стоит Петр, глядит, что дальше будет, а на душе кошки скребут: и страшно, и вроде стыдно бояться такой мелюзги. Как тут быть? Но раздумывать некогда. Едва несколько гномов вскарабкались на воз, другие стали подавать им какие-то чудные ларцы, сундучки – от них-то и разливалось чудесное сияние, – швырять в телегу бруски золота и серебра, словно обыкновенное железо.
Вокруг стучало, звенело, сверкало. У крестьянина чуть в голове не помутилось – он уже и сам не понимал, во сне или наяву видит все эти чудеса.
То огнем полыхнут из ларца красные рубины – камни как на подбор, каждое с перепелиное яйцо; то даже посинеет все кругом от голубых сапфиров, ясных, как небесная лазурь; то зеленый отсвет упадет на лица от сундучка, полного изумрудов. Перстни, ожерелья – прямо глаза разбегаются, не знаешь, на что и смотреть.
И среди этих многоцветных сокровищ проворно хлопочут гномы, пестрые, как тюльпаны весной.
Вот уже телега нагружена чуть ли не доверху. Последние сундуки и ларцы вынесены из Грота. И вдруг засиял чистый, яркий свет, будто утренняя звезда взошла. Петр даже глаза рукой заслонил от внезапного блеска, а когда открыл, то увидел выходящего из Грота короля гномов в золотой короне, в пурпурной мантии и с золотым скипетром, в котором сиял огромный брильянт. От него стало светло как днем.
Оробел Петр – отродясь не видывал такой важной персоны. Из царей он знал только Ирода, которого мальчишки на рождество показывали, обходя деревню с самодельным кукольным театром.
Растерялся он, не знает, что и делать: то ли поклониться маленькому королю, то ли удирать без оглядки.
Но король милостиво склонил свой скипетр и сказал:
Здравствуй, добрый мужичок!
Близок путь твой иль далек?
Подвези-ка, удружи,
Гномам службу сослужи!

И стал взбираться на телегу, в чем ему усердно помогали придворные, увиваясь вокруг, – каждому хотелось услужить королю. Но влезть оказалось не так-то просто. Пурпурная мантия зацепилась за борт телеги, скипетр – за чеку, корона чуть с головы не упала, а красные златотканые туфли соскользнули с ног и провалились в сено. Король изо всех сил старался вскарабкаться на телегу, но очень уж ему мешал его паж, по имени Колобок. Грузный, неповоротливый, как чурбан, он то на мантию наступит, то назад ее потянет, а как стал в сене туфли разыскивать, и вовсе на короля повалился. Никакого от него проку, только зря под ногами путается.
Увидев, что гномы ничего плохого ему не делают, Петр приободрился и даже прыснул украдкой в кулак, до того потешное было зрелище. Он не раз слышал, что с гномами надо хорошо обходиться, и того, кто им угодит, они не только не обидят, а еще и одарят.
Дед покойный сказывал ему, что гномы любят в хатах у добрых людей селиться – по запечкам, по мышиным норкам, а ночью вылезают и всякую работу по дому делают: масло за хозяйку собьют, тесто замесят, пряжу спрядут, да такую белую, ясную – прямо серебром отливает.
Но не всегда сидят они в избе. Случается, и на конюшню заглянут:
лошадям гриву заплетут в мелкие косички, скребницей вычистят, да так, что шерсть как зеркало блестит…
А во время жатвы сядет гномик на меже и качает младенца, подвешенного в платке под ивой, чтобы спал крепко и не мешал матери жать. Захнычет младенец – гномик ему песенки чудесные поет. Потом, когда подрастет ребенок, песенки эти всплывают у него в памяти, словно кто их нашептывает.
А люди, глядя на мальца, только головой качают да приговаривают:
– Что за чудо! Поет и на свирели играет, будто кто его выучил! И невдомек им, что он просто песенки вспоминает, которые пели ему гномы, баюкая в поле под ивой.
Рассказывал еще дед, что его самого гномы так же вот петь научили, и он всегда потом оставлял для них на краешке лавки хлебных да творожных крошек. С полу они подбирать не станут – брезгают. А когда, бывало, в хате шла праздничная стряпня, дед отщипнет по кусочку от каждого кушанья – от пирога, от колбасы – и на лавку положит для своих маленьких помощников.
И дела у деда шли хорошо – кони были рослые, что твои лоси, шерсть на овцах пышная, как соломенная стреха, а таких дойных коров, как у него, во всей деревне не сыщешь. И не диво – покойная бабка всегда гномам молочка оставляла в ореховой скорлупке.
Так и шло, пока живы были старики и отец Петра. А после их смерти взял сирот под опеку дядя – новые порядки завел, хозяйство запустил, все, что только можно, себе тянул.
Обидел он сирот, разорил их вконец.
Тогда гномы среди бела дня, на виду у всех, вылезли из запечка, вышли из хаты и зашагали прочь. А с ними исчез и последний достаток. Ничего не осталось у сирот, но и дяде сиротское добро не пошло впрок. Вот о чем думал Петр, стоя в сторонке.
А гномы тем временем погрузили последние сундуки и шкатулки, расстелили дорогой бархат, усадили на него короля, придворные уселись тут же, пониже, а вся остальная братия разместилась как попало и загалдела, закричала, торопя крестьянина:
На оглоблю, на дрожину
Влез король со всей дружиной,
Сел в телегу в добрый час!
Эй, вези скорее нас!

– А куда везти-то? – спросил Петр, уже совсем приободрясь и повеселев. – Направо или налево?
А гномы в ответ:
Камень справа – полевей!
Камень слева – поправей!
Поезжай-ка, да живей
!
Петр опять спрашивает:
– Да куда везти-то?
А гномы в ответ:
На поля, в леса, к ручьям,
Ближе к солнечным лучам!

Почесал Петр в затылке.
– А велика ли будет плата?
Может, головка мака сухого,
А может, и просто доброе слово…

отвечают гномы.
– Э, нет, так дело не пойдет! Не согласен! Лошадь моя, телега моя, и все добро на ней – мое!
Не велик у гнома рост.
Да не так-то гномик прост!
Умён, смышлен самый малый даже!
Твой конь, твой воз – не твоя поклажа!

закричали гномы и забряцали саблями.
– Ну ладно, половину давайте!
– Слушай, добрый человек! – тихим голосом сказал король Светлячок. – Тебе не то, что половины – миллионной доли этих сокровищ хватило бы, чтобы погибнуть. Богатство калечит хуже злой болезни. Тело становится немощным, дух слабеет, и человек сбивается с пути.
И гномы запели хором:
Эй, богач! Зачем живешь,
Коли хлеб чужой жуешь?

Когда они замолчали, король продолжал:
– Не все сокровища отдала мать-земля людям – она доверила их и нам, своим маленьким слугам. Мы стережем их, но не богатеем. Мы не превращаем слез бедняков в жемчуг, не покупаем и не продаем брильянтов, не чеканим из золота монеты. Мы только любуемся блеском драгоценностей, славим землю и верно храним ее богатства.
– Коли вы такой добрый, скажите, откуда же взялись эти сокровища? – спросил Петр.
– Из земли. Сокровища – это все, что потерял и чем пренебрег человек: пропавшая даром минута – сапфир; брошенный кусок хлеба – сверкающий жемчуг; сила, не послужившая на пользу людям, – чистое золото. Если бы люди не теряли своих сокровищ, они бы разбогатели. А так сокровища уходят в землю, и мы их стережем.
Петр разинул рот.
– Так, значит, вы, как слепые кроты, в земле живете? Что же вы там делаете?
А гномы хором ему в ответ:
Считаем, считаем
Песчинки в песке
И капли воды
В ручейке и в реке,
Капли росы,
Капли пота в жару,
Цветы на лугу,
Иголки в бору,
Заносим березкам
Итог на кору!

– Тьфу! – плюнул Петр. – Пойми тут! Велите, король, сидеть им тихо, а то у меня голова кругом идет! Ехать так ехать; только сперва скажите, в какую сторону и сколько вы мне заплатите.
Он взял вожжи в руки, собираясь идти рядом со своей клячей, потому что сесть ему было некуда.
– Будь покоен, добрый человек, – сказал король и поднял скипетр, – не обидим тебя, наградим за труды.
– Ладно! – отозвался Петр. – Положусь на твое королевское слово! Так куда же мы поедем?
Гномы закопошились, загудели, как пчелы в улье. Один предлагал одно, другой – другое. Тихий голос короля тонул в этом шуме.
Тут встал Чудило-Мудрило и заявил:
– Ни одно государство не может обойтись без ученых и ни один ученый – без книг, а потому пусть этот добрый поселянин отвезет нас туда, где много гусей; там я найду себе новое перо и покрою себя новой славой.
Тут Хвощ, который по уши провалился в сено, вскочил и закричал:
– Чепуха это все! На что мне твои книги и твоя слава, если я голоден? Сытое брюхо важнее всего, а остальное выеденного яйца не стоит! – И, обернувшись к королю, продолжал: – Если вы хотите, ваше величество, чтобы у вас в королевстве было спокойно, позаботьтесь, чтоб не было голодных. Вот мой совет: пусть крестьянин везет нас туда, где в горшках варится каша, а на сковородке шкварки шипят! Иначе я не согласен. – Верно! Верно! – закричали остальные. – Мы тоже не согласны!
И зашумели в телеге, словно повздорившие горожане. Король поднял сверкающий скипетр и, чтобы положить конец спорам, сказал:
– Раз нет меж вами согласия, слушайте мой приказ. – И обратился к Петру. – Вези нас, добрый человек, куда хочешь. Петр ухмыльнулся, левый глаз прищурил, а правым на Хвоща покосился и подумал: «Ну погоди ты у меня, толстяк! Других уж, так и быть, свезу с королем туда, где посытнее. А тебя, я не я буду, коли в Голодаевке не высажу. Там небось похудеешь!»
Щелкнул кнутом и тронулся в путь…

МАРИЯ КОНОПИЦКА (1842 – 1910)