December 31st, 2019

(no subject)

учит нас авва Филимон отшельник нрав держать простой, речь нехитростную, ступание нетщеславное, а голос непритворный.

Рубенс (1577 - 1640) - и ван Дейк (1599 - 1641)

ученик Рубенса - Антонис ван Дейк, несмотря на юность, мог неменьше своего учителя. Однажды мастер ушел по придворным делам, оставив свежедописанную картину. Подмастерья тут же взялись вертеть и обсуждать полотно - и неосторожно смазали краски. Картины Рубенса стоили на вес золота; что делать? Антонис взял кисть и уверенно дописал вещь заново. Рубенс вернулся, посмотрел... и ничего несказал. Сторонники ван Дейка утверждают, что старик ничего незаметил... Но после этого Рубенс посоветовал Антонису ехать в Италию.
- В мастерской он ему был уже ненужен.

КЛЫКАН II серия

— …приходите завтра послушать музыку, гражданин Клыкан! Будет передача из Москвы.
Клыкан уже знал, что музыку делает Человек-Ухо.
— Приходите запросто... так сказать, на чашку чаю.
Однако Клыкан войти в Дом постеснялся. Тем более что Веселый в Дом не был приглашен: у него было довольно уютное местечко за порогом кухни.
— Это Девятая симфония композитора Бетховена, — пояснил Веселый, оказавшийся большим знатоком в музыке. — Знаменитый композитор!
Девятой симфонии он дал такую оценку:
— На мое ухо куда лучше треск и свист в антенне. Но, конечно, у собак слух изощреннее людского!
Клыкан же о Девятой симфонии высказался при помощи сравнения:
— Моряки во время штормов, фрр, считают валы: самый могучий вал — девятый. Я помню шторм, бушевавший в тысяча восемьсот семьдесят первом году между мысом Барроу и мысом Челюскиным. Такого, пфу, девятого вала за мою жизнь не случалось. Казалось, Океан собрал все свои воды, чтоб выплеснуться до дна. Я думал, он размечет материки, как стайку гагар.
С этого времени началось пристрастие Клыкана к радиопередачам. Специально для Клыкана был поставлен на антенной мачте громкоговоритель.
Люди все время были в работе: строили и перестраивали Усадьбу, сражались с пургой, исследовали морское дно, ловили ветер, меняли в Усадьбе, словно мебель, широты и долготы.
На Земном шаре происходили грандиозные события: два крылатых воздушных корабля пролетели через Полюс в Америку, — небывалые рейсы! — крылья Славы были их крыльями. Арктика, затаив дыхание, слушала гудение заоблачных полетов. Потом пролетел третий. Крылья Смерти — были его крыльями. Стояли густые туманы. Лились ледяные дожди. Тяжело дышали штормы. Гудела пурга. Третий в Америку не прилетел.
Человек-Ухо сутками прислушивался к эфиру. Человек-Глаз и Человек-Ноги, отрываясь от повседневной работы, вглядывались в мутные дали. По их примеру Веселый смотрел, ничего не видя, в облака. Хозяин Полюса, надев лыжи, уходил за десятки километров от Усадьбы. В величайшей тревоге проходила жизнь па льдине. И эта тревога, казалось, перешла к самой льдине, которая быстрее понеслась к зюйд-весту. Время шло. Бились сердца. Молчала ледяная пустыня. Третий бесследно пропал.
— Пора! — в сотый раз говорил себе Клыкан, думая о своей службе на Полюсе.
И медлил.
На льдине за лето натаяло большое озеро. Хозяин Полюса выехал его обследовать в резиновой лодке. Клыкан ему сопутствовал.
Это была последняя поездка в клиперботе: уже на обратном пути озеро стало подмерзать. Клыкан спохватился: дрейф отнес его Полынью далеко от Полюса.
Полярный День кончался. Ударили свирепые морозы. Замерцали на небе бледные звезды. Злее завыла пурга. И вот однажды вместо солнца на небосклоне встал утром яркий месяц. Туже стянулись Полярным кругом ребра меридианов. Железом зазвенели льды, приветствуя приход арктической Ночи! Началась великая перекличка мертвых стран Норда. С Земли Гейльприна вверх и вниз через Полюс прокатилось приветствие: «Доброй Ночи!» Земля Бэнкса и Земля Беринга перекликнулись с островом Гея. Из Берингова пролива в Гренландское море, из моря Кэна в море Лаптевых, из дельты Юкона, из дельты Мэкэнзи в дельту Лены промчался могучий клич: «Привет, братья и сестры, привет! С наступлением Полярной Ночи!» От стужи трещали моря. Как зрелые плоды, падали на лед метеоры. Полыхали, освещая для эскимосов и чукчей, для отважных полярных зимовщиков бесконечный зимний мрак, Северные Сияния.
Люди на льдине по-прежнему жили трудовой жизнью. Клыкан удивлялся: как им не холодно! Им было холодно, -- еще бы: 40, 50 и 60 градусов! У Месяца капало из носу!
Как-то раз, когда люди спали, Веселый сторожил усадьбу и дрог. Понемногу и его глаза стали смыкаться. Вдруг он увидел: за грядами торосов, справа и слева, подымаясь и закругляясь, возникли две дороги. Высоко, под самыми звездами они сошлись. Образовалась как бы гигантская арка. Но это были действительно дороги, хранившие в глубоких колеях следы колес, мерцавшие розоватой пылью, зеленевшие в промежутках между колеями травой и ягелем.
Веселый, повизгивая от удивления, осмотрелся по сторонам. Так же, как пустынны были обе дороги, пустынна была и льдина.
Он побежал через торосы к тому месту, где начиналось восхождение одной из дорог. Бежать пришлось долго. В снежном безмолвии ночи он слушал только свое собственное прерывистое дыхание и легкое скольжение четырех лап по снегу. Снег лежал твердой корой, не прилипал к лапам и не проваливался.
Пробежав около десяти километров, Веселый очутился в узкой долине, зажатой двумя грядами высоких, причудливо изломанных торосов. Отсюда начиналась воздушная дорога.
Веселый побежал вверх.
Подъем оказался трудным. Помог десятикилометровый разбег.
Розовато-перламутровая пыль летела клубами из-под его разгоряченных лап. Смешивалась с паром дыхания. Трава щекотала высунутый язык. Приближались высокие звезды.
Взбежав на вершину, где дороги сошлись, он сел и перевел дыхание.
Где-то далеко внизу едва виднелась Усадьба. Это было так низко, что Веселый прищурился.
Он посмотрел в сторону Большой земли.
В неизмеримой дали, на северном побережье Норвегии сидел у костра Лопарь и ел мороженую рыбу. Вокруг бродили олени, разрывали копытами снег и волосатыми губами щипали ягель.
Веселый жадно втянул обеими ноздрями воздух, но запаха дыма не услышал. Однако в груди его поднялась и подкатила к сердцу тоска по сладкому, теплому дыму костра, по запаху оленьего пота, по земле под снегом, по земле, на которой растет мох.
Он поднял морду над самой высокой звездой и протяжно, на все пространство, очерченное Полярным Кругом, завыл.
Выл он добрых три часа, надорвал глотку, охрип и смолк. Обернулся и посмотрел в другую сторону.
Шерсть поднялась у него дыбом. Пасть снова раскрылась. Если бы у него был еще голос, получился бы страшный несобачий вой, который, может быть, был бы слышен у другого Полюса.

Словно на лыжах, не сбежал, а скатился он вниз, быстрее бурана пробежал все расстояние от Торосовой Долины до Усадьбы, ворвался в Дом и упал к ногам Хозяина Полюса, который, как был в меховом мешке, вскочил с постели, ничего не понимая.
— Скорее!.. — хрипел Веселый и тянул Хозяина Полюса за руку.
Люди освободились от мешков, выбежали.
— Удивительное Северное Сияние! — воскликнул Человек-Ноги. Похоже на две дороги в небо — к Созвездию Малой Медведицы! Молодец, Веселый, что разбудил!
— Куда ты меня тянешь?! — отбивался от Веселого Хозяин Полюса,
— Оттуда видно… — с трудом выдавил из горла Веселый слова, — сверху... Он погиб...
— Не понимаю! — сказал Хозяин Полюса и взволновался.
— За тысячу километров от нас... среди Больших Торосов... в ледниковом ущелье...
— Что ты видел?! — закричали все.
— Воздушный корабль, потерпевший крушение...Это он!
— Ты во сне, мой друг! — сказал Хозяин Полюса, потрепав Веселого по спине. — Или замечательное Полярное Сияние вызвало у тебя бред?
Не потеряй Веселый голоса, может быть, он сумел бы все рассказать и убедил бы людей подняться вверх — к слиянию двух дорог. Но он только скулил и хрипел, и Человек-Глаз, пощупав его пульс, сказал:
— Наш песик, кажется, заболел! Надо дать ему аспирина!
Человек-Глаз считал себя доктором, потому что умел щупать пульс.
Сияние затуманилось, померкло, стало невидимым.
Люди ушли в Дом. Каждый погладил Веселого. У каждого в глазах была печаль.
С Полюса спустилось стадо дельфинов. У одного из них было письмо Клыкану от начальника Большого Полярного Стада Моржей. Письмо дельфин принес во рту: это был круглый, гладкий камушек, — предварительно его подержал во рту начальник Стада, теперь заложил его за щеку Клыкан, — такой способ переписки существует у моржей с незапамятных времен. В письме начальник Стада делал строгий выговор Клыкану за отлучку. Из-за потери Полюса, но вине Клыкана, в Центральном Полярном Бассейне возникло несколько пограничных инцидентов у Большого Полярного Стада со Стадом Новой Сибири.
— Клыкан уезжает! — сообщил Веселый.
Люди огорчились, дорожа моржовой дружбой, — но удерживать Сторожа Полюса не стали.
Решено было устроить Клыкану проводы.
За большим ледяным столом, поставленным на площадке перед Домом, Хозяин Полюса, который предпочитал, чтоб его называли теперь Хозяином Дрейфующей Льдины, поднял свой бокал и сказал:
— Дружба — великая вещь, товарищи! Может быть, ничего нет выше дружбы, кроме любви к родине, — но и любовь к родине — та же дружба, ведь родина — это самое большое содружество, товарищи, содружество миллионов людей, спаянных общим делом, общими радостями и общим горем, если они есть, общей жизнью, общим подвигом, общей славой. Однако и малая дружба, дружба только шести — чуть я не сказал: человек! — сидящих за этим столом, большое счастье. За нашу дружбу, товарищ Клыкан! За новые встречи! За благополучное твое отплытие!
И все чокнулись и обнялись с Клыканом.
Клыкан пил только морскую воду, но так как он пил из двадцатилитрового бидона, то хмелел не меньше других.
Зажав ластом свою чару, он отвечал на тост:
— Мне выпало счастье, — сказал он, — стать участником, пфу, великолепного рейса. Я помню, друзья, другой дрейф: дрейф, фрр, на фрегате «Фраме» варяжского викинга Фритьофа Нансена. Вы о нем слыхали: прекрасный дрейф! Скажу без лести: вы также, ребята, не сдрейфили, но ваш дрейф получился еще замечательнее. И я горжусь, что не остался в стороне от него, что до некоторой степени, фрр, дружбой вашей включен в историю вашего подвига. За вашу великую родину, рождающую героев! За вашу славу!
Клыкан возвращался к Полынье, слегка пошатываясь: вода в Гренландском море была крепче, чем в верхних широтах. Веселый нежно поддерживал его «под руку».
Прежде чем нырнуть под лед, Клыкан в последний раз помахал ластом:
— Счастливо оставаться на льду!
— Счастливого пути!
И, подняв голову к луне, которая светила над Полыньей, как матовый, круглый фонарь, Веселый негромко, но от всего сердца повыл несколько минут, прежде чем вернуться в Усадьбу.
Вскоре луна погасла.
Началось, как всегда, с легкой поземки, быстро перешедшей в пургу. Льдина заскрипела. Заворочались торосы. Снег пошел сплошной стеной. Дул норд-остень-норд.
Люди плохо спали в своих меховых мешках. Никогда еще не было такой качки на льдине. Дом колыхался, как шлюпка.
Внезапно раздался голос Клыкана — разве он не уплыл к Полюсу?
— Авария! — закричал Клыкан, стараясь перекричать пургу. — Выходите!
И ломился в Дом.
— Что такое?
— Великой Льдины больше нет!
— Где же она? — смутился Хозяин Полюса.
— Разбита и разбросана по всему Гренландскому морю! Пфу!..
— А где же мы?
— На жалком обломке, который крошится, как сухарь!
— Черт возьми!
Под самым Домом прошла трещина. Начали быстро выносить имущество.
За пургой ничего не было видно. Но льдина ходила, словно качели, подвешенные к дальним звездам. Стоял ужасающий грохот.
— Шторм начался внезапно, как будто сорвавшись с цепи, за Землей Ламберта, — рассказывал Клыкан. — Я не успел еще пройти Землю Гудсона, вижу: навстречу знакомый Лахтак. «С хорошим штормом! Не выходи наверх, — сказал он мне. — Можешь получить куском льда по голове!» Я понимал, фрр, что дрянной заяц меня дразнит, и, куснув его слегка, поднялся на поверхность. Гренландское море казалось большой ступой, в которой толкли лед. Тысячемильные ледяные поля в громе дробились невидимыми пестами. «Хм!» — сказал я сам себе. И вернулся. Хорошо, что вовремя!
День приближался. Где-то полыхала Большая Заря. Она стала видимой, когда перестал идти снег.
Тогда люди увидели себя на таком крошечном облом¬ке льдины, что удивились.
В Океане варилась ледяная каша. Старик Шторм весело помешивал ее огромной ложкой и при этом помахивал бородой и шевелил бровями, похожими на обрывки туч. Летели брызги. Вздувалась пена. В котле клокотало. Ледяная крупа кипела вместе с базальтами Гренландского берега, оторванными штормом.
Великолепная заря раскрылась пурпурным парашютом со стороны острова Ян-Майена. Как близко горы Гренландии! Гранитные громады берега, громоздясь друг на друга, рвались всей грудью к морю, навстречу валам. И там, где встретились громады гор с громадами валов, произошло смешение трех стихий: земли, воды, огня Большой Зари. Четвертая — воздух, — гонимая штормом, дико выла от страха, стремясь через Датский пролив укрыться в Атлантике. На гибнущих льдах, как сигнал бедствия, грохотали выстрелы. Вселенная возвращалась к первозданному хаосу, среди которого четыре Человека и один Пес плыли в утлой ледяной ладье.
Хозяин Полюса, Человек-Ухо, Человек-Глаз и Человек-Ноги, сняв меховые рубахи, так им стало жарко на морозном ветру, — строили себе новое жилище изо льда.
— Приятный сквознячок между океанами! — говорил Хозяин Полюса. — Не простудитесь, ребята!
И весело подмигивал Шторму:
— Ну-ка, хрыч, понатужься! Поддай жару!
Люди вырубали кирпичи изо льда и складывали стены. Человек-Глаз, всматриваясь в дно океана, говорил:
— Синяя глина!
Человек-Ноги, посмотрев вверх, сказал:
— Семьдесят четыре градуса шестнадцать минут норд, шестнадцать градусов двадцать четыре минуты вест.
Человек-Ухо сказал:
— Ничего не слышу: антенна оборвалась!
Вдруг Веселый взвизгнул: на обломке антенной мачты он увидел полярную приятельницу Пуночку. Бедняжка, ее изрядно потрепало штормом!
— Хм! — удивился Клыкан. — Какими судьбами?!!
— Продержитесь еще немного! — едва отдышавшись, пропищала Пуночка. — Четыре корабля вышли из советских морей! За вами! По кораблю на человека!
И все семеро закричали:
— Ура!
— Вот черти! — сказал Шторм и сплюнул.
Пришли корабли. Льдина к тому времени стала такой маленькой, что ее легко было взять на борт корабля.
Веселый и люди звали с собой Клыкана, но он сказал:
— У каждого свое место на земле. Мое место — Полюс. Фррр!..
Друзья расстались до новой встречи.

АНДРЕЙ ГЛОБА