December 18th, 2019

(no subject)

криминология — наука, изучающая преступников, которые попались... Наука, которая изучает удачливых преступников, именуется иначе — политология. (Ларри Бейнхарт)

полёт, разрыв, погоня, и сизый туман (СССР, 1970-е)

— …а если б я была хромая, ты бы меня любил?
— «Если бы» не существует,— напрягся шагом Леха. (- верно. - germiones_muzh.)
— А я бы любила! Даже если б ты без двух ног был. Даже если б тела у тебя не было, все равно любила бы!
Леха оторопел. С трудом выкорчевывая из головы слова, сказал:
— Слушай, а ты случайно не того?
Она снова засмеялась.
— Я живу, Алеша! Я, может, только теперь это знаю!
И побежала... полетела... вниз, через кусты, в темноту оврага.
Догоняя ее, он упал, но успел схватить ее за руку в неясном стремлении поймать, остановить внезапно возникшее, тревожное, непонятное ему состояние мира,— и она пресеклась, упала на траву рядом с ним. Он томился тревогой, но она не чувствовала этого, настойчиво искала его губы.
Ночь пульсировала — то сжималась до чернильного пятна, то шумела широкой свежестью заовражной березовой рощи. Правее оврага, на краю поселка, зряшно по цепочке брехали собаки. Еще дальше, за поселком, на товарной станции, лязгали сцепляемые вагоны. Волна блаженного безразличия пошла по телу. Леха прикрыл глаза, помня весь мир, кроме себя, и в этом мире вся жизнь была рассчитана и угадана, все находилось на точном месте, как в часовом механизме.
тик-так
тик-так
Месяц... год... тысяча лет...
У махового колеса откололся зубчик, сломался анкер, соскочил с оси храповик, последний раз дернулись и замерли стрелки. Леха был уже один. Прошелестели кусты, и со склона оврага донеслось убегающее: «Подожди, я сейчас!»
Леха повернулся на бок и стал ждать. Намокшая от росы рубаха холодила тело свежестью жизни. Свободно пахло мятой и какими-то забытыми травами. Можно было поднести к лицу пальцы и потрогать себя, как посторонний предмет... Таня... Думать о ней было сладко и страшно. Началось новое — то, чего он не хотел умом и чему верил вопреки себе... Ждать, ждать! Он может ждать хоть вечность, ведь он бессмертен. Теперь он уже точно знал — смерти нет. Во всем мире тяжело дышали, плакали и ненужно страдали люди, еще не подозревая этого. Он скажет им. А пока он один жил за всех будущей вечностью. Леха потянулся на земле, почесал спину о выступающий бугорок... и вдруг очнулся, как после наркоза, дико посмотрел вокруг. Предметы сместились, утеряв свои границы. Почему так долго нет ее? Крикнуть? Неловко как-то. Может, она нарочно спряталась, чтобы подшутить над ним... Леха подошел к краю пологого спуска и напряг зрачки, просеивая темноту. Ничего не видно! Все сливалось в черной воронке оврага.
«Аааа-аа!» — выстрелил во чреве оврага крик и — глухо умолк, как под воду ушел. Кругами пошла тишина. Леха еще вслушивался в себя, повторяя в памяти крик, чтобы разобрать его лучше, а легкие уже вытолкнули ответное: «Таня, ты где?!» — и тело, качнувшись, как от ветра, верхней тяжестью ухнуло вниз. Кусты и мелкие деревца в испуге шарахались в стороны. Наконец он скатился на дно оврага. Здесь вытягивался мелкий ручей, перепоясанный шатким деревянным мостиком. Веером раскинул Леха взгляд по длине овражной ночи — и белый сгусток курточки засветился на другой стороне ручья, под смутной ивой. Пробежав по мостку, Леха встал у тела. Он сразу понял, что она мертва. Наклонившись, он узнал подтверждение этому: висок, ухо и волосы вокруг виска были залиты кровью. Она лежала ничком, как после долгого бега.
Леха подержал ее за запястье, перевернул на спину и приложил ухо к груди. Нет! Она уже не жила, земля ждала ее. (- дурак. дурак! дурак!! такого. себе. непрощают. – germiones_muzh.)
За что? Почему? — забилась кровь в висках. Видно, что внезапно,— одежда не смята, свободно волнится по телу. А он проспал, скололся, как последний цунек! От отчаяния Леха дернул головой так, что хрустнула шея. И тотчас увидел, как по верху перелоя метнулось человеческое пятно. Вскинул руку, будто карабин схватить,— да нету, нету никакого оружия! Остается гон, взять зверя вручную. Плевать, что шум и треск пойдет,— тварь и так знает, что ее по зрячему гонят.
Цель найдена, и можно не думать! От сознания этого наливаясь радостной силой, взлетел Леха по склону. Увидев на поляне приседающую в беге фигуру, твердо понял: не ототрется. Переложив ногу на другой шаг, Леха побежал легко и свободно, в раскачке ловя нужный темп. Тот, за кем он бежал, не понимал таких хитростей. (- это бандит. это случайно. это навек. - germiones_muzh.) Его бег был бегом зайца, спасающегося смётками и не ведающего, что идет за ним не случайный пес, а кровный выжлец, не знающий ни времени, ни усталости. (- Леха мыслит терминами охотника. – germiones_muzh.)
Расстояние между бегущими сжималось медленными тисками. Леха уже различал коренастое тело со вдавленной головой. Поляна скоро кончалась. Левее начинался кустарник, отсекавший рощу и начало офицерских дач; по правую руку темнел табор поселка.
Леха еще сильнее раскачал тело, увеличивая шаг и готовясь к последнему броску. Беглец явно стал выдыхаться. Несколько раз он сбивался с ноги; стало слышно его хриплое, наждачное дыхание. Видно, поняв, что ему не оторваться, он вдруг остановился и выбросил вперед руку со сверкнувшим, как блесна, ножом. Леха уже летел на него, открытый, как книга. Чудом успел перекантоваться в прыжке и, приземляясь, ударил ногой по коленной чашечке противника. Оба оказались на земле. Беглец первым вызмеил тело в полуподнятие, покачиваясь на две стороны, как вратарь перед пенальти: левым глазом на Леху, правым ловя блеск утерянного при падении ножа. «Летит, сука!» — гортанно вскрикнул Леха, резко поднимая руку к небу. Коренастый против воли вскинул голову, и в следующий миг Леха врезал ему но кадыку. Противник осел, как мыльная пена, схватился за горло, захрипел-заскулил утробно. Получив передышку, Леха углядел отлетевший нож, в прыжке подобрался к нему. Наклонившись за ножом, на мгновенье потерял точность тела, и коренастый, почуяв это, ринулся сзади со слепой яростью. Леха не успел найти точку опоры, упал и смог только перевалить противника через себя. Коренастый был крепок и изворотлив, но сила его подтачивалась мыслью о побеге. Долго никому не удавалось взять верх, хотя Леха все ближе подбирался к горлу противника, чтобы зажать его со спины в расщеп руки. Из-за ловкости коренастого большая часть Лехиных усилий пропадала зря. Несколько раз, находясь в странных положениях, когда никто не мог заиметь преимущества, будучи крепко схвачен другим, оба жадно ели воздух. В какую-то минуту Леха ослабил бдительность упора, и коренастый, извернувшись, ударил его коленом в пах. Пока Леха корчился, он вскочил и побежал.
Раз... два... три... Леха считал про себя секунды, как судья над упавшим боксером, боясь перележать на земле больше, чем требовалось для дальнейших сил в погоне.
Наконец он поднялся и снова рванул за беглецом. Леха чувствовал, что запас его бега больше, а ноги длиннее, и все же коренастый по-прежнему опережал его на длину взгляда. Так пронеслись они тремя улицами, миновали старое здание поссовета, будку сапожной мастерской, шпалы у железнодорожной насыпи. На поляне Леха сократил-таки расстояние, но по шпалам коренастый пробежал ловчее его — так что, когда Леха взобрался на насыпь, противник был далеко впереди. Он двигался вдоль трогающегося товарняка, выискивая, где поспособнее прыгать на тормозную площадку. Минута, другая — и вот он уже схватился за поручень и вскочил на подножку. Леха рванулся сверх сил, опережая ход поезда, чтобы подбежать как можно ближе к вагону с коренастым. Это было рисково — впереди могло не оказаться тормозной площадки, а поезд шел все быстрее.
Наконец Леха понял, что медлить больше нельзя, уцепился за поручень и в два рывка забрался на площадку. По прикидке выходило, что беглец находится не далее чем через два-три вагона. Пока поезд разгонялся, Леха то и дело метался от одного края площадки до другого, боясь, что коренастый все-таки спрыгнет в начавшуюся после переезда темноту. Но, кажется, прыжка не было. Состав набрал железную, свистящую скорость. Одолевая напор воздуха, тугой, как накачанная шина, Леха полез на крышу. Став ногами на перильца площадки, ухватился за вертикаль перекладины и попробовал подтянуться. Едва оторвав ноги, понял, что не получается, и вернул ногам опору.
Есть еще один шанс. Отдышаться. Теперь вперед. Спуститься вниз, к сцепке, пока возможно, страхуясь руками. Так... спокойнее... спокойнее. Постоять, привыкая к раскачке. Выбрать момент и... Толчок! Нет, все сначала. По-другому. Спуститься ниже, почти лечь на сцепку. Перенести на ту сторону сначала ступни, потом колени... Проклятые стыки! Теперь упор спиною. Можно выпрямиться, упираясь руками в балку. Оп! Руки перенесены. И по скобам — на верх вагона.
Вагон с углем, гружен полностью. Леха пробежал его в минуту. Вгляделся в следующий — тоже с углем. До него — метра два. Леха решил прыгать. Несколько раз примерялся, пробуя, как держится уголь под ногой, даже притрамбовал площадку. Почувствовал вдруг, что еще секунда — и забоится. Коротко разбежался, перенес тяжесть тела на одну ногу и оттолкнулся. Ночь ударила в лицо, ослепила на время выдоха. В следующий миг он врезался ногами в угольную тьму и понял: жив.
Пробежал весь вагон, готовясь на ходу прыгать на следующий, но, едва выдвинул лицо над тормозной площадкой, как увидел внизу коренастого со светлячком сигареты во рту. Беглец тоже заметил его и странно дернулся. От неожиданности он метнулся через перильца на буфер, стремясь к другому вагону, но не удержался, упал на рельсы. Сквозь громыхание колес и встречное напряжение воздуха услышал Леха смертный вскрик коренастого... Закрыв лицо руками, сел на уголь.
Состав несся по узкому коридору. Справа и слева темнотой, неразличимой в своих отдельностях, густел лес. Неделимой массой он возвращал поезду его лязг и грохот, и шум этот метался в узком пространстве от поезда к лесу и обратно, возрастая многократным эхом, будто кругом рубили, ломали, корежили землю, деревья, металл... На крутом повороте, когда товарняк притормозил и поджался, Леха прыгнул и кубарем скатился с насыпи. Для ночного прыжка довольно удачно — рук-ног не переломал, а ушибы не в счет. Назад пошел не по шпалам, а по припутейным зарослям, страшась увидеть то, чем стало тело коренастого, лишенное души.

Уже мерцало сияние утра, и тишина была готова разговеться первыми птичьими голосами, когда Леха вернулся домой.
Дарья выла, сидя на кончике стула. Желтая лампочка горела над ней остаточным ночным светом. Шла беда, чуяла Дарья, шла, забирая таким широким неводом, что не было от нее никакого спасу. Беда, как снегопад, зависала от неба до земли, принимала женские черты, дышала в лицо грубой насмешкой, веселилась сиюминутным бессмертием молодости.
Леха шел с намерением уберечь жену от гибельной правды, но под одиноким светом лампочки увидел вдруг, что ложь еще гибельнее. Он стал перед Дарьей на колени, обхватив ее ноги в спасительном уничижении. Дарья в слабом негодовании отталкивала его лицо с неузнаваемыми чертами. Она могла бы горько бросить: «Что пришел ободранный, как кот? Исцарапала тебя эта стерва московская?» — но даже это казалось ей слишком ничтожным.
— Я двух человек убил, Даша,— сказал Леха так тихо, что она сразу поверила. (- да, это ты, оба раза. – germiones_muzh.)
Стыд! Срам!-— но душа вдруг облегчилась и возликовала — не изменял! Тьма отчаяния нашла позже, минуту спустя. Он говорил — она слушала его, как далекое радио в соседнем доме. Главное, никак не могла связать в одно: убил, но— не виновен, виновен, но — не убивал.
— Сиди! — хрипло приказала она.— Я сейчас, сейчас...
Отчаяние не притупило мысли — не забыла схватить кошелек,— и туда, во тьму на исходе. Домик бабки Макриды крайний по улице, неуклюжий, присевший, как от удара. Стучала, стучала в окошко — никак не проснется бабка.
— Да хто там? — проскрипел наконец деревянный голос.
— Это я, бабуль. Жихарева Дарья.
— Чего тебе, касатка?
Занавеска откинулась, сквозь мутное стекло завиднелось пятно лица.
— Бабуль, выручай, мужу похмелиться надо.
Вернулась домой, бутылку на стол: пей! Леха очнулся, ошалело глянул на ладони — горят, проклятые, будто только сейчас от лопаты отнял. Все равно теперь. Куда не шла, туда приехала. Дарье спасибо, в ножки надо поклониться. Стакан, другой. Врагу не сдается наш гордый «Варяг», пощады никто не желает. Спи, веселая душа, Леха Жихарев! Не качает над тобой ромашка детской своею головкой, василек не разжигает синие уголечки — пырей ползучий по тебе ползет, пырей да осот! Был ты, Леха, поймой с медвяными травами, стал чапыжником колючим…

АЛЕКСАНДР ЛАВРИН «ЛЮДИ, ЗВЕРИ И АНГЕЛЫ»

как Бразилия была империей (1822 - 1889)

очевидно, невсе знают, что Бразилия - родина кофе и рабыни Изауры - называлась империей аж 67 лет: с 1822 года по 1889. Бразилия - это пол-Южной Америки. Северовосток, но у них север как у нас юг. Богатейшая страна, чего только нет! Порядка? Ну... Практически Бразилия (и немного Уругвая) была колонией европейского Португальского королевства - маленького такого. А когда в 1808 плохой Наполеон оккупировал Португалию, ее хороший король Жуан со всем двором и другими консептами и гаджетами цивилизации убежал. Через море в колонию. И так ему понравилось, что решил остаться! Португальцы после сброса Наполеона обиделись, были военные разборки - но у них вочередной раз незаклиматило, ушли. Тут бразильцы решили, что самое время объявиться империей. Всёравно в обеих Америках они самые-самые? США в товремя еще далеко нерулили. И аж два Педру правили новой империей с пышного трона в Рио-де-Жанейро: желдороги тянули, европейских эмигрантов (они полезные) приманивали... Решили отменить рабство, как культурные. - Нетут-то было! Кофейные магнаты оказались против. Купили генералов, по желдорогам привезли в столицу войска - и добрый Педру II отрекся, чтоб небыло крови. (Крови и неслучилось практически...) И перестала Бразилия быть империей: стала республикой. А рабство вернуть всеравно недали англичане:) Кто-то ведь должен мешать.
Но Бразилия по-прежнему лидирует в мире по производству кофе. Футбол там народная игра. И - более 1700 видов птиц: от страуса нанду до колибри. Вот о них в другой раз и расскажу.