December 16th, 2019

ИВАШКА БЕЖИТ ЗА КОНЁМ (XII век, Русь). - VI серия

Глава одиннадцатая НЕЯСЫТЬ
весь этот день ладья простояла в тихой заводи, и кормчий всю её осмотрел, нет ли где слабого места, всё ли надёжно. Гребцы лежали на бережку, грелись на солнышке, отдыхали, набирались сил к завтрашнему, к страшному. А господин Гензерих, бранясь и хлопая руками, бегал вокруг них, как встревоженная наседка вокруг разбежавшихся цыплят.
Весь день кормчий и господин Гензерих кричали друг другу на ухо, пытаясь покрыть голосом грохот воды, — никак не могли договориться. Кормчий всё повторял: это издавна так повелось — рабов связанных гонят берегом, товар переносят на плечах. Хорошо бы и ладью перетащить волоком, да тяжела, людей мало, придётся ладье водой плыть.
Но господин Гензерих не соглашался. Он кричал:
— Ты хитрый старый человек! Ты хочешь меня обмануть. Нельзя товар выносить. Все люди — воры, я знаю. Всё украдут.
Кормчий кричал:
— Волны-то высокие, в недобрый час захлестнёт. Товар подмочит, рабы захлебнутся.
— Э! Э! Старый человек, всё врёшь, обмануть хочешь! Это глупая девица положит все яйца в одну корзину, хлоп, споткнулась, яйца разбила. Нельзя так делать. Рабы идут по берегу, а товар будет в ладье. Товар подмочит — рабы целы. Рабы убегут — товар остался.
(- товара у него нет: показывать нечего. Но надо делать вид. - germiones_muzh.)
Кормчий рассердился, закричал:
— Глупому дитяти ученье не впрок! С тобой спорить — глотку надорвёшь, а толку чуть. Пусть будет по-твоему.
На другое утро, чуть заря занялась, вывели мужиков-ладейников из-под палубы. У них от солнечного света глаза щурятся, от свежего воздуха кружится голова. Ноги хоть развязаны, а нетвёрдо ступают, будто конопляные, гнутся.
Как увидели они гребцов, Ярмошкин дядька завопил:
— Братцы, помогите! Не холопы мы, не рабы! Мы свободные люди, смоленские мы, из Лодейниц из села. Нас проклятый немец обманом заманил, продавать хочет. Спасите!
Из гребцов один отвечает:
— Мы того не ведаем, своими глазами не видели.
А другие отвернулись в сторону, головы опустили, молчат.
Господин Гензерих Ярмошкиного дядьку хлясь по губам, всех ладейников одной бечевой накрепко связал, погнал берегом. А гребцы на ладью взошли, от берега оттолкнулись, рекой поплыли.
Обогнули выступ, увидели порог.
Бешеная вода бушует, во все стороны мечется, к небу взносится, водоворотом кружится, бездной разверзается, хочет ладью потопить. Кормчий правит широким кормовым веслом, гребцы шестами отталкиваются.
Господин Гензерих, мужики-ладейники стоят, смотрят, ужасаются. Волны вздымаются ввысь и вкруг ладьи рушатся, да покамест ещё не могут захлестнуть — у ладьи борта высоко нашиты. А кормчий, ума он, что ли, лишился, в самый кипяток правит. Сейчас погибель.
Господин Гензерих от волнения на одном месте прыгает, кричит:
— Куда? Куда?
Он кричит, рот открыт, губы дёргаются, а голоса не слыхать.
Ой, время-то тянется, будто вовсе остановилось и ладья будто навек на месте застыла — таково медленно продвигается.
А этот кормчий, он опытный был, он своё дело знал, ему не впервой было. Где глубже-то, с виду страшней, а вода сама ладью вынесет. На мелком месте опасней — на камни напорешься.
Миновала ладья этот порог, впереди ещё шесть порогов проходить.
Господин Гензерих гонит мужиков-ладейников берегом, а берег там нехорош — обломки скал навалены грудой и меж них узкие щели. У мужиков руки за спиной связаны, ухватиться, удержаться нечем, ступают осторожно, лодыжка бы не подвернулась, ногу бы не сломать. А господин Гензерих их торопит, пинками и колотушками подгоняет.
Ладья миновала второй и третий пороги.
Впереди Неясыть, страшный, ненасытный, погубительный. Длиной-то он без малого верста. С каменной гряды, в два человеческих роста вышиной, вода отвесно вниз падает.
Как лютый зверь, накинулся Неясыть на ладью, скалами-клыками ощерился, из тысячи пастей пена бежит. То поймает ладью, то отпустит, играет с ней, подкидывает и ловит, из стороны в сторону мотает, готовится пожрать.
А не достанется тебе эта добыча, Неясыть-порог! Ладья крепкая, гребцы сильные, кормчий верный. По каменным губам тебя помажет, а поглотить не даст. Выплывет, выплывет, цела будет!
Внезапно высокий вал накатился с одной стороны, всей тяжестью обрушился, а ладья накренилась, зачерпнула воду и легла на бок. Гребцы покидали шесты, бросились к другому борту, высоко поднявшемуся над водой.
Медленно-медленно ладью несёт вниз по течению. То её поперёк реки завернёт, то она ударится о торчащий камень, то заденет камень подводный. С треском обламываются насаженные бока, разбило и смыло палубу. Всё более погружаясь, ладья повернулась кверху дном, а гребцы вскарабкались на широкое днище, плывут, как зайцы на коряге в половодье.
Вниз, вниз, с двухсаженной высоты. За сверкающей радугой падающей воды ничего не видать.
Вынырнула ладья, несёт её к берегу. Людей не смыло ли? Чудом удержались, лежат, висят, цепляются за выбоинки, за трещинки, за неведомые занозинки.
Наконец ладью поднесло к берегу, она уткнулась носом меж двух валунов. Гребцы, ошарашенные, избитые, мокрые, ступая по колено в воде, выбрались на берег и упали изнеможённые. Все ли тут? Троих не досчитались.
Всё это время мужики-ладейники стояли оцепенев, не могли глаз отвести от страшного зрелища. Вдруг господин Гензерих очнулся, диким голосом взвыл:
— Аллес ист хин! — упал ничком, кулаками колотит по камням.
Аллес ист хин — всё пропало.

Глава двенадцатая ИВАШКА ПЛЫВЁТ В ЦАРЬГРАД
Гребцы до самых до костей промокли, ни одной ниточки на них не осталось сухой, они хотят костёр развести, обсушиться. А один из них, бывалый человек, не позволяет, говорит:
— Нельзя костёр жечь. Дерево-то, плавун, рекой выкинутое, сырое, дыму будет много. А здесь во всех местах половцы бродят, таких, как мы, потерпевших крушение, поджидают. Увидят они дым, придут, всех нас пленят.
Сидят мужики мокрые, злые, на господина Гензериха косятся. А он бегает по бережку, смотрит, нельзя ли чего спасти.
Видит, ныряет в волнах всё его достояние, ящик с лоскутом.
Господин Гензерих приказывает:
— А прыгайте, люди, в реку, вытащите ящик!
Тут они вовсе обозлились, в ответ кричат:
— А сам прыгай, коли тебе жизнь не дорога. У нас дома жёны и детушки. Мы им кормильцы, нам помирать неохота. Не послушал ты доброго совета, товар на берег не вынес. Сам виноват, так тебе и надо!
Господин Гензерих к ладейникам подбегает, поспешно им руки развязывает, кричит:
— Прыгайте в реку, вытащите ящик!
А они молчат, с места не двигаются. Господин Гензерих кричит:
— Все вы глупые люди! Товар потонет, нечем мне будет с вами рассчитываться.
Как гребцы это услыхали, вовсе обезумели, вопят:
— Мы сколько труда положили, сколько мук приняли, а ему, вишь, рассчитываться нечем! Возьмём тебя, убьём и в реку кинем, тогда будешь знать, как людей обманывать!
Они на него наступают, кулаками машут, а он на коленки стал, кланяется, просит его пощадить. Он прощенья просит, если кого невольно обидел, а злого умысла у него не было. Он кланяется, кается, если что не так сделал, так теперь видит, что нехорошо вышло. Как вернутся в Киев, он им втрое, вдесятеро за всё заплатит.
Они кричат:
— Ты нас сладкими словами не улещивай, выкладывай денежки!
А у него нет.
Тут они накинулись на него, стали колотить. Уж он вопил-вопил, хрипеть начал. Мудрила их разнимает, уговаривает:
— Да бросьте его, братцы. До смерти его убьём, на нашей совести будет.
Они отпустили немца, он в сторонку отполз.
Тут стали они обсуждать, как им дальше быть. Не век здесь торчать, надо домой ворочаться. Мимо порогов ладью на плечах обратно перенесут — она стала много легче, а народу-то теперь много прибавилось. Дальше потащат ладью на бечеве, которой ладейники были перевязаны. В Киеве ладью починят, продадут, поделятся. Сколько ни выручат, всё не даром трудились.
А немца с собой не хотят брать. Опять обманет, собака.
Они ладью из валунов высвободили, опять вниз дном перевернули, к скале привязали. А уж ночь наступает, они спать полегли.
Господин Гензерих к Ивашке с Ярмошкой подполз, лежит, жалобно стонет.
Ивашка спрашивает:
— Больно тебе?
— Ой, больно, пить хочу!
Ярмошка говорит:
— А, такой-сякой, не нравится? А нам, думаешь, под палубой сидючи, нравилось? Нам, верёвками связанным, нравилось? Не нравится, то-то!
Ивашка говорит:
— Не дразни его, Ярмошка. Он хоть немец, а тоже человек. Его тоже пожалеть надо.
Взял у господина Гензериха шапочку, пошёл, зачерпнул воды, напоил немца.
Вот они лежат рядышком, господин Гензерих и говорит:
— Эти злые люди хотят меня здесь оставить. Я один тут умру, моё тело птицы исклюют, кости растащат.
— Небось подавятся! — пищит Ярмошка. Господин Гензерих всхлипывает. Стонет, сквозь слезы жалуется!
— Я слабый, мне самому не спастись. Мне самому до ладьи не добраться, от берега её не оттолкнуть. Я бы в ладье отсюда убежал, добрые люди бы мне встретились, спасли бы меня.
Ивашка спрашивает:
— Куда же ты бежать хочешь?
Господин Гензерих голову набок склонил, одним глазом в него вглядывается, говорит:
— А ты куда хотел бы?
Ивашка отвечает:
— Мне в Киев ворочаться ни к чему. Мне надо в Царьград.
— И мне в Царьград, — быстро говорит господин Гензерих.
Ивашка повернулся к Ярмошке, шепчет ему на ухо:
— Прощай, Ярмоша, не поминай лихом. Уж нам, может, не свидеться. Я с немцем в Царьград поплыву, меня там Аннушка дожидается.
— У, такой-сякой! — шепчет Ярмошка. — Хорош дружок! Меня на немца променял? Ладью-то уведёте, меня на растерзание оставляете? Мой дядька, такой-сякой, за ладью с меня шкуру спустит и гребцы руку приложат. Что у вас, места, что ли, мало? И я с вами.
Мужики-то, гребцы и ладейники, за день умаялись, крепко спят. Не слыхали они, как Ивашка с Ярмошкой немца в ладью перетащили, как бечеву отвязали, обломком шеста оттолкнулись от берега.
Поплыла ладья без вёсел, без паруса. Ночь тёмная, впереди ещё три порога. (- да, план у них хотькуда! - germiones_muzh) Вода ревёт, бушует, утопить грозится. Господин Гензерих без памяти лежит. Ивашка с Ярмошкой друг за дружку уцепились. В темноте хоть не видать, не так страшно смотреть, как гибель придёт.
Крутит, кидает ладью, волна захлестнёт её, накренит, с другой стороны опять вода выльется. Дно по камням заскрежещет, проедется, а пробоины будто нету.
К утру выплыли. Широкая река несёт их вниз по течению. Плывёт ладья то носом, то кормой вперёд, а то вовсе её боком повёртывает, к низкому, левому берегу относит.
— Эх, — говорит Ярмошка, — без таких-сяких вёсел нам к Царьграду не добраться, в этих местах всю жизнь будем крутиться! Седые бороды по пузо отрастим. Надо нам хоть какую-нибудь доску в воде подобрать или хоть ветку древесную. Я бы грести стал, опять на серёдку бы выгреб.
Ни доски, ни ветки в волнах не видать, а уж берег — вот он.
Вдруг господин Гензерих как вскочит, как закричит:
— Эйн вундершёнер энтенбратен — очень прекрасная жареная утка!
Они смотрят — у самого берега утиный выводок плавает. Впереди-то сама утка, а за пей цепочкой утята, а селезень плывёт сбоку, сторожит своё семейство. А как услышал громкий господина Гензериха голос, селезень круто к берегу повернул. Утята вмиг перестроились, плывут за ним цепочкой, и сама утка сзади плывёт, подгоняет.
Ярмошка разгневался, говорит немцу:
— Дурак ты, такой-сякой! Ты бы ещё громче орал, глотка лужёная!
Ивашка говорит:
— Не дразнись! Нам бы их всё равно не добыть. У нас лука со стрелой нет, стрелять нечем.
Ярмошка отвечает:
— А мне лука не надобно. У меня своё оружие всегда с собой. — И вытаскивает из-за пазухи пращу, из кармана, из штанов — пригоршню камушков.
Он выбрал подходящий камушек, в пращу вложил, надел петлю на запястье, другую верёвочку-узелок зажал в ладонь. Завертел пращу, отпустил узелок, камень вылетел, самого селезня уложил на месте, а утка утят скорей прочь увела.
Ладья ткнулась кормой в берег, они выскочили, подобрали селезня, а что с ним теперь делать?
Ивашка говорит Ярмошке:
— Зря ты его сбил. Сырого-то есть всё равно нельзя. (- можно. Но уметь надо. - germiones_muzh.)
Господин Гензерих говорит:
— Очень хорошо убил. Нельзя сырого есть. Надо костёр жечь.
— Нельзя жечь костёр. Гребцы говорили, здесь половцы бродят, увидят дым.
Господин Гензерих ногами топочет, кричит:
— Надо жечь! Надо жарить! Надо есть!
— Не ори, немец! — пищит Ярмошка. — Ты своим таким-сяким голосом половцев приманишь. Господин Гензерих кричит:
— Эйн вундершё…
И не успел он договорить, как вдруг со свистом пролетела стрела и вонзилась в землю у их ног…

ОЛЬГА ГУРЬЯН

(на доброту дня)

в Випитено (Италия, но немецкоговорящая: Южный Тироль) традиционное шествие ряженых - рождественскими чертями Крампусами, карающими плохих детей недостойных подарков Святого Клауса - наказало африканских мигрантов попытавшихся из соображений возможно исламского благочестия срывать с шествующих маски. Отколотили метлами и гнали по городу. - Всё в рамках традиций: не суйтесь со своим уставом в чужой Випитено!

тайна - и дружба

одним из величайших утешений в нашей жизни является дружба, а одно из утешений дружбы — то, что есть кому доверить тайну. Но друзья связаны не парами, как супруги; вообще говоря, у каждого бывает больше, чем по одному другу, — так получается цепь, у которой нельзя найти конца. Поэтому, когда кто-нибудь доставляет себе утешение посвятить друга в свою тайну, он тем самым даёт последнему возможность доставить и себе самому то же утешение. Правда, он просит его ничего никому не говорить, — и такое условие, если бы придерживались его в самом строгом смысле слова, непосредственно оборвало бы весь поток утешений. Но вообще практика установила обычай не передавать тайну никому, кроме столь же верного друга, связав его лишь тем же условием. Так от одного верного друга к другому тайна проходит по бесконечной цепи, пока не достигает слуха того или тех, кому первый говоривший как раз собирался никогда её не сообщать. Всё же ей приходилось бы оставаться в пути довольно долго, будь у каждого всего лишь два друга: тот, кто ему доверяет, и тот, кому он в свою очередь передаёт то, о чём обещал молчать. Но ведь есть люди особо удачливые, насчитывающие друзей сотнями... (Алессандро Мандзони)

уход учителя - и приход одноклассника

…за этой страшной ночью (- боя с напавшими на посёлок речных людей. – germiones_muzh.) последовал ряд спокойных и мирных лет, и жизнь в маленьком поселке на сваях не омрачалась никакими происшествиями.
За эти годы Крек не раз отличался своим мужеством, изобретательностью и ловкостью. Его часто хвалили, но он сумел остаться скромным, и поэтому все любили его, и никто не завидовал ему, как бы ни отличали его старшие. Каждый видел в нем бесстрашного защитника поселка, будущего вождя.
Гель и Рюг охотно признавали за ним первенство и любили его по-прежнему.
Старейший радовался, видя, как уважают его любимого ученика. Одно огорчало старика: он знал, что не доживет до того дня, когда резной жезл вождя перейдет в руки Крека.
Силы покидали старика, и он явно слабел. Он почти не сходил на берег и все свое время проводил у очага, беседуя с начальниками племени или занимаясь какой-нибудь легкой работой.
Когда же Старейший почувствовал, что конец его близок, он тайно поручил Гелю и Рюгу передать Креку в день, когда тот станет вождем, древний знак высшей власти – резной жезл из кости северного оленя, которым сам Старейший честно и гордо владел почти сто лет. (- это жезл племени, из которого они вместе ушли, чтоб спасти Крека, не усторожившего пещерный огонь. – germiones_muzh.)
После этого Старейший перестал выходить из своей хижины и через несколько дней умер.
Обычно жители свайного поселка хоронили своих умерших на дне озера, около самой деревни, засыпая их тела грудой камня и гравия. Но Старейший – вождь, он оказал племени много услуг. Поэтому в знак особого уважения его решили похоронить в земле.
Так и сделали. Старейшего торжественно похоронили далеко от озера, в спокойной, поросшей лесом горной долине. На похоронах кроме Крека с братьями присутствовали все вожди племени и отряд воинов. Над могилой набросали большую груду камней. Затем все отправились в обратный путь к уютным хижинам на озеро.
Крек и его братья шли молча, лишь изредка оглядываясь на исчезающие в тумане леса и холмы, те леса, среди которых покоился Старейший. Но остальные воины возвращались веселые, оживленно беседуя о своих делах. В те времена людям жилось слишком трудно, и они не могли долго грустить или радоваться. (- у дикарей всегда так. И дети природы счастливы этим. – germiones_muzh.)
Так и теперь: едва похоронив Старейшего, они уже ни о чем другом не думали, как о возвращении в родные хижины и о будущих охотах.
К ночи отряд вышел из лесу на открытую равнину. В эту минуту передовые воины-разведчики остановились.
Они увидели юношу и двух молоденьких женщин, сидевших на корточках на земле. Рядом с ними лежал какой-то человек, много старше их, который, казалось, только что умер или умирал. Трое незнакомцев изнемогали от усталости и перенесенных в пути лишений.
В нескольких шагах от старика в луже крови валялся труп медведя.
Разведчики криком предупредили шедших сзади. Воины вместе с вождем живо окружили несчастных.
Молодые женщины и юноша с трудом поднялись на ноги. Они взглядами и жестами умоляли пощадить их. Юноша обратился к вождю с речью. Но никто из озерных жителей не мог понять его слов. В эту минуту подоспел Крек. Едва слова незнакомца долетели до его слуха, как он вздрогнул и быстро оглянулся на братьев. На лицах Рюга и Геля отражалось такое же изумление и тревога.
Что же так взволновало братьев?
С тех пор как братья попали в озерный поселок, они быстро освоились с языком его обитателей и так привыкли к нему, что и между собой не говорили иначе как на озерном наречии. Но язык родной пещеры они не позабыли. Отдельные слова они еще помнили. И теперь они услышали их из уст незнакомца.
Юноша говорил на языке их родного племени!
В сумерках трудно было разглядеть лица и одежду этих несчастных. Но братья не сомневались, что перед ними беглецы с берегов их родной реки.
Они поделились своей догадкой с вождем, и тот приказал им немедля расспросить злополучных путников.
Пока они беседовали, воины разложили костер и предложили чужеземцам воду и пищу. Путники, измученные жаждой, накинулись на воду, но от еды отказались.
Попытались также влить хоть несколько капель живительной влаги в сжатые губы старика, лежавшего на земле, но старик был мертв.
Крек стал расспрашивать несчастных, внимательно вглядываясь при свете костра в их худые, костлявые лица, покрытые грязью и царапинами.
Молодые женщины молчали, видимо совсем изнуренные, говорил только юноша.
– Мы пришли издалека. – Так начал он свой рассказ. – Наша родина там, – и он указал рукой на темнеющий лес, – за этими горами и лесами. Там, в пещерах на берегу огромной реки, проживала наша семья. Нас было много, наши охотники были искусны, пещера была надежным приютом – мы не голодали и легко переносили суровые холода. Но вот две или три зимы тому назад поблизости поселилось чужое свирепое племя. Эти разбойники не только истребляли дичь в соседних лесах, но и нападали на наших охотников. Они устраивали засады возле нашей пещеры, похищали и убивали детей и женщин. Каждую ночь мы ждали нападения на пещеру. Мы не раз давали им суровый отпор. Но их было слишком много, и победить их мы не могли. Пришло время, когда почти все наши воины и охотники погибли в кровавой схватке с врагами. Оставшиеся в живых решили покинуть пещеру и, забрав женщин и детей, ушли искать спасения в лесах. Но враги гнались за нами, многих перебили или захватили в плен. Только я, эти женщины и этот старик спаслись от преследования. Мы шли, бежали куда глаза глядят, не останавливаясь ни днем ни ночью, и наши враги мало-помалу отстали. Тут только мы немного отдохнули. Этот старик взялся вывести нас к берегам прекрасного озера. Но путь был очень тяжел; старик был слаб: не раз он отчаивался и просил бросить его в лесу.
– Почему он просил вас об этом? – сказал Крек.
– Ему казалось, что он только обременяет нас, он был слеп.
– Слеп?
– Да, слеп. Он ничего не видел. Он был чужой нашему племени. Мы встретили его в лесу во время охоты. Он бродил в лесной чаще, умирая от голода. Откуда он, никто не знал. Наши вожди его подобрали и приютили.
– Приняли к себе слепого! На что он годен? – вскричал удивленный Крек. – Ваши вожди поступили не очень умно.
– Наши старейшины думали не так, – ответил юноша. – Они приняли слепого чужеземца потому, что он обещал, если ему сохранят жизнь, отблагодарить со временем за такую милость. Он обещал указать нам дорогу в неизвестную прекрасную страну, где тепло и много дичи, много вкусных плодов и кореньев. Там, говорил он, живется легко и привольно, и люди устраивают себе дома на воде.
«Так этот слепой видел наше озеро!» – подумал удивленный Крек.
– Слепой воин жил и кормился у нас, ожидая, когда наши старейшины решатся, наконец, переселиться в другую страну. Но они слишком долго собирались… «Слепец много знает и полезен нам своими советами», говорил самый старый из наших вождей. И в самом деле, чужеземец знал и учил нас многим важным вещам.
– Значит, он сумел стать вам полезным, и вы были правы, оставив ему жизнь и приютив его у себя, – сказал Крек.
Крек, как и все первобытные люди, считал, что калек, убогих, обессилевших от болезней или старости – всех, кто стал тяжелой обузой для остальных, – надо изгонять, обрекая на гибель. Это был такой же долг, как помощь товарищу на охоте или отважная смерть в бою при защите родного очага. (- античные скифы в старости принимали чашу с ядом; и даж у славян бытовало такое в демучих дебрях: сын относил дряхлого отца на закорках в лес, и оставлял там… - germiones_muzh.)
Молодой чужеземец продолжал свой рассказ:
– Мы не бросили слепца, и я кормил его тем, что добывал на охоте. Он был добрым советником и опытным вожатым. Мы рассказывали ему о том, что видели и встречали на своем пути, – о небе и земле, о деревьях и растениях, – словом, обо всем. А он указывал нам, в какую сторону идти.
Путь был долгий и трудный. Слепой слабел с каждым днем. Он боялся, что умрет, прежде чем доведет нас до чудесной страны. И вот однажды вечером он рассказал, куда нам идти. Он заговорил о народе, с которым мы должны встретиться.
«Они, наверно, дадут вам приют, потому что вы придете к ним просителями, а не врагами, – сказал он и затем прибавил: – Когда-то я тайно бродил по их владениям; я был не один, и глаза мои еще видели солнечный свет. Много дней я следил за этими людьми. К ним я и веду вас теперь. Они мирно ловили рыбу на берегах озера, плавали по воде на древесных стволах, искусно выдолбленных внутри. Мы захотели овладеть их прекрасными жилищами, чудным оружием, великолепными лодками. Тогда мы могли бы спокойно спать и всегда иметь обильную пищу. Мы несколько раз пытались победить их. Но все наши попытки были тщетны! Эти счастливые люди умели постоять за себя. Наконец мы решили захватить их врасплох и напали ночью на сонный поселок. Но и это не удалось. Много наших воинов погибло в бою. Некоторые, и среди них я, пытались спастись, бросившись в темные воды озера…»
– Но вдогонку за ними кинулись победители, – подхватил Крек, с жаром перебив молодого чужеземца. – Вожатый должен был и это открыть вам, – прибавил он с усмешкой торжества. – Только один из беглецов остался живым. Как он спасся, я не знаю, но у него в схватке с нашим воином были выколоты глаза (- это сделал его брат Гель, преследуя врага под водой. - germiones_muzh.)!
– Вождь, ты прав! – воскликнул юноша. – Я вижу, что попал к тем самым людям, о которых говорил мне старик. Вы как раз из этого племени, на которое он некогда напал. Вождь! – продолжал молодой человек твердым голосом, протягивая руки. – Делай со мной что хочешь, но пощади этих несчастных женщин! Я ваш пленник, но вашего врага уже нет в живых. Слепой и слабый, он умер как храбрый воин в схватке с медведем, который напал на него, пока мы ходили искать воду. Он был храбрец, и звали его Безглазым. Я сын вождя и меня зовут Ожо.
Крек и его братья вскрикнули от удивления.
– Ожо!.. – повторили вместе три брата. – Ожо!
– Да, Ожо.
– Это он!.. Это брат!.. – прошептали Гель и Рюг, сжимая руки Крека и дрожа от радостного волнения.
– Я тоже так думаю, – пробормотал Крек, – но, – прибавил он, верный своей осторожности, – быть может, это враг, его зовут именем нашего брата Ожо.
И, обращаясь к чужеземцу, Крек громко спросил:
– Кто эти женщины?
– Эти женщины мои сестры, дочери вождя.
– Их зовут?
– Маб и Он.
Едва эти слова сорвались с уст незнакомца, как его обняли чьи-то сильные руки, и он услышал приветливые восклицания.
– Ожо, Ожо! – кричал вне себя от радости Крек. – Разве ты не узнаешь меня, и Геля, и Рюга?
Не нужно описывать изумление Ожо при этих словах, оно понятно и без слов.
Маб и Он казалось, что они видят во сне, будто маленький Крек превратился в прекрасного молодого воина.
Затем Крек подошел к вождю, который прилег у костра, пока братья разговаривали с молодым незнакомцем. Крек рассказал ему, с кем они встретились, и почтительно просил его помиловать Ожо и сестер.
– Их привел сюда наш враг, но теперь он мертв. Ожо – ловкий, осторожный, преданный и честный юноша. Он будет усердно служить племени, которое примет его к себе. Я отвечаю за него, – сказал Крек.
– Если это так, Крек, я должен благодарить тебя, – сказал вождь, – ты даришь нашему племени нового полезного члена. Пусть будет по-твоему. Завтра я покажу нашим молодого воина.
Ночь прошла спокойно. Воины крепко спали, но Крек, Гель-рыболов и Рюг-большеухий, сидя у костра, наперебой рассказывали Ожо и сестрам, как они живут в поселке на озере. А Ожо еще раз повторил свой рассказ о последних годах жизни в пещере и гибели их семьи.
– Еще задолго до битвы, которая стала роковой для нашей семьи, – так закончил Ожо свою печальную повесть, – старейшины простили тебе, Крек, смерть огня и сожалели, что ты ушел…
Наступал рассвет. Вождь проснулся и приказал немедля двинуться в путь. Через несколько часов дети пещеры подошли к берегам прекрасного озера. Годы тяжелых странствий и горькой разлуки окончились для них навсегда.

ЭРНЕСТ Д’ЭРВИЛЬИ «ПРИКЛЮЧЕНИЯ ДОИСТОРИЧЕСКОГО МАЛЬЧИКА»