November 20th, 2019

ЕКАТЕРИНА БАЛОБАНОВА (1847 - 1927. дворянка, кельтолог, биб-карь; осталась, ослепла, умерла в нужде)

ДЯДЯ КОША И ЕГО ПТИЧНИК

в детстве мы часто подолгу гостили на хуторе одного нашего дяди, дяди Кости, или, как мы звали его, дяди Коши.
Дядя Коша был добренький старичок, очень маленький и худенький, и всё на его маленьком хуторе было небольшое, но необыкновенно интересное. Сад у дяди Коши был крохотный, -- всего-то на всего было в саду четыре дорожки; но зато столько в нём было малины, крыжовнику, смородины, вишен, слив и яблок, что он казался нам самым большим и, конечно, самым прекрасным в свете садом.
-- Кушайте, ребята, на здоровье! -- говорил дядя Коша, угощая нас в своём саду.
И мы ели всего и порядком-таки опустошали садик, несмотря на все ссоры с гувернантками, тётей и даже мамой.
Мама не любила нас возить на дядин хутор.
-- Нашалятся, набегаются, наедятся всякой всячины, а потом за доктором посылать надо, -- говорила она.
Но так как дядя Коша очень любил нас, то и папа, и мама всё-таки часто возили нас на хутор, а моего младшего брата Серёжу даже совсем отдали жить к дяде, и Серёжа очень важничал, показывая нам чудеса дядина дома.
В доме было ещё лучше, чем в саду. В гостиной дощечки паркета поднимались, и оттуда выскакивали разные диковинные вещицы: то мышь, то паяц с погремушками, то Ванька-встанька. Всё это выточил сам дядя Коша, -- он был отличный токарь.
Наверху, в мезонине, в большой светлой комнате жило у дяди множество канареек; жили они не в клетках, а на свободе. У них был целый зимний сад, в виде оранжереи, все растения стояли в горшках или в кадках. На веточках некоторых деревцев дядя подвесил разные ящички и корзиночки, выложенные пухом, чтобы канарейки могли устраивать в них свои гнёздышки; а чтобы птички не улетали, сделана была проволочная сетка, привинченная к полу и к потолку. Сбоку была маленькая дверь, в которую входил один дядя; дверца всегда была заперта, а ключ находился у тёти в шифоньерке.
Мы могли смотреть на канареек сколько хотели, но только сквозь сетку. Одни из них порхали по веточкам, другие сидели в гнёздышках; в некоторых из гнёздышек лежали маленькие яички, беленькие с красными крапинками, из других выглядывали птенчики в сереньком пушку.
Дядя говорил, что ему очень трудно выкармливать молодых канареек: самки бросают своих птенчиков, как только они вылупятся из яичек, и их надо кормить с ложечки, сделанной из пёрышка, размоченным белым хлебом и разваренными зёрнами. Конечно, не все канарейки бросают своих птенцов, но очень многие.
Когда дядя Коша входил к канарейкам, они поднимали страшный шум, летели к нему с писком и криком, одни садились на руки, другие на плечи, на голову, и дядя кормил их принесёнными лакомствами. Пели они на все лады, и такой стоял звон от их песен, что наверху днём почти нельзя было сидеть.
За дядей всегда летал скворец, которого звали Шпаком, Шпак был совсем ручной и очень любил дядю. Он знал все песни, которые дядя играл на гитаре. Бывало, сидит старичок на своей любимой садовой скамеечке с гитарою в руках, а на ближайшем дереве сидит Шпак: дядя играет на гитаре, а Шпак насвистывает ту же песню. Иногда Шпак начинает петь раньше того, как дядя настроит гитару, и тогда дядя сам подлаживается под песню Шпака.
Они почти не расставались, и Шпак выучился говорить: "Дай кушать", "Я плАчу". Тётя очень часто говорила: "Я плачу", вместо того, чтобы сказать: "Я недовольна, я огорчена" или "Я сердита". Шпак, вероятно, и выучился этому от тёти.
Раз дядя Коша вывихнул себе ногу и лежал в постели, и Шпак был его верной сиделкой: он по целым часам сидел на спинке кровати и весело щебетал, как будто желая развлечь больного, а то пел на все лады, подражая иволге, чижу, снегирю и даже соловью (известно, что скворцы отлично подражают другим птицам). Но Шпак подражал соловью не очень хорошо, и дядя Коша говорил ему:
-- Ну, брат, плохо, -- по соловьиному-то не выходит!
Шпак кричал:
-- Я плачу!
-- Плачь, не плачь, а скворцу соловьём не бывать.
-- Кушать дай!
-- Ну, это можно.
И дядя вынимал из-под подушки коробочку с кормом, ставил её себе на грудь, и Шпак садился на край коробочки и спокойно клевал.
Тётя завела себе ангорскую кошку, и хотя кошка и не трогала дядиных птиц, но дядя очень боялся за Шпака, который всюду летал и очень любил спать на полу, а потому Шпака подарили нам.
У нас Шпак прожил недолго, -- он очень скучал на новом месте и вскоре познакомился со скворцами, жившими в скворечнице у нас на дворе, и вместе с ними улетел в лес. Осенью мы уехали в город и так больше и не видали Шпака. Но когда стало холодно, Шпак явился, преспокойно влетел в комнату нашего управляющего и стал кричать: "Я плачу, я плачу, дай кушать!" Он прожил у него всю зиму и очень подружился с женою управляющего, зорко следил за ней и, когда она шла в кладовую, всегда садился к ней на плечо, и, пока она там выбирала и отвешивала провизию, он лакомился всем, что ему казалось вкусным.
Летом Шпак из дома переселялся в скворечницу на дворе -- "на дачу", как говорил управляющий, и очень потешал всех: идёт, бывало, кто-нибудь по двору, и вдруг совершенно неожиданно раздаётся из скворечницы: "Я плачу, дай кушать!" Посторонних людей это иногда даже пугало.
Под конец Шпак очень отяжелел и перестал улетать на дачу. Папа купил ему большую клетку, но и в ней ему было лень двигаться, и он до того растолстел, что умер от ожирения.
Один раз мы приехали на хутор и застали всех в большом переполохе: дядя Коша вернулся из Малороссии и привёз оттуда филина-пугача с подстреленным крылом. У нас не водится такой страшной птицы (- филин – большая птица, яркая и внушительная, и голос у него ого-го. – germiones_muzh.), а потому все домашние и даже соседние крестьяне очень напугались, услыша его крик. Недаром зовут его пугачом, т. е. пугалом, -- так страшно кричит он по ночам; днём, как известно, филины ничего не видят и спят.
Дядя посадил своего филина в старую беседку и сам носил ему туда мясо и воду. Никто из домашних не хотел ходить к нему, и даже Серёжа очень боялся этой злой птицы. Филин был очень большой, жёлтый, с чёрными пятнышками; огромные круглые и злые глаза его, большой клюв и уши с торчащими мелкими перьями, казавшиеся издали рогами, пугали всех, и тётя очень сердилась на дядю за то, что он привёз такое чудовище.
Неподалёку от старой беседки, на высоком дубе, жила семья ворон. Вороны живут всегда парами. Это очень умная птица, а пара, жившая на дубе, к тому же была почти ручная: они тут жили давным-давно, выводили своих птенцов всё в одном и том же старом гнезде и кормились, как говорил дядя, "из милости на кухне", подбирая всё, что выкидывал повар, а иногда даже дрались со старой цепной собакой, вылавливая из её чашки куски хлеба и мяса. Вороны -- страшные враги филина, и вот они узнали по крику, что враг их близко. Сначала они ужасно встревожились и стали искать его повсюду, но нигде но могли найти: филин кричал, а не показывался. Целые дни проходили у ворон в поисках врага: они даже бросили из страха свой любимый дуб и переселились на берёзу, около кухни. Не найдя нигде врага, они, по словам дяди, созвали на совет других ворон и стали летать уже целой стаей. Наконец, они всё-таки открыли местопребывание филина и стали по очереди сторожить его; с этого дня пара ворон всегда сидела на крыше беседки или на ближайшей к ней сосне.
Один раз, когда мы гостили на хуторе, папа и дядя Коша куда-то уехали, и пришлось брату Серёже нести корм филину. Серёжа очень боялся его и поэтому был сам не свой, когда понёс мясо в беседку. За ним побежала тётина маленькая собачонка Роска, но брат в волнении этого и не заметил; поставив блюдечко с водой и положив мясо, он живо запер дверь беседки и убежал.
Не успел Серёжа добежать до террасы, где мы пили чай, как в беседке послышались страшный собачий визг, какое-то урчание и возня, так что мы все бросились туда, чтобы узнать, в чём дело. Когда отперли дверь в беседку, оттуда вылетела вся окровавленная Роска, а на ней сидел филин, вцепившись в её длинную шерсть своими острыми когтями, и клевал её. Едва отбили собачонку от хищной птицы. Тётя схватила Роску на руки, и мы все побежали за ней, забыв запереть дверь беседки.
Это случилось вечером; все вскоре улеглись спать, и никто и не вспомнил о филине. Но на другой день нашли его совершенно заклёванным воронами; они сидели огромной стаей на всех ближайших деревьях и смотрели на мёртвого врага: вороны так ненавидят филинов, что никогда даже не трогают его мяса.
Вероятно филин вышел из беседки, так как дверь была открыта, и всю ночь пугал ворон своим криком. Утро застало его врасплох. Вороны его и подкараулили.
Это был пример вражды между птицами. Но в дядином пернатом царстве был и пример трогательной дружбы между попугаем и снегирём.
У дяди Коши жили два попугая. Вместо клеток у них были проволочные дома без дверец, и они могли свободно входить и выходить из них и прогуливаться по всему дому. Один из попугаев назывался Сэр, он был необыкновенно важен и красив, серого цвета, с голубыми крыльями и большим хохлом на голове. Дядя купил его в Лондоне, а потому и звал его английским именем. У Сэра голос был резкий и повелительный, и дядя нарочно выучил его говорить резкие, короткие слова.
Другого попугая звали Херр [нем. Herr -- Господин. Прим. ред.]; эта была самая весёлая и забавная на свете птица, но по наружности Херр был самый обыкновенный, ничем не замечательный серый попугай. Дядя купил его у торговца попугаями, с которым встретился на корабле где-то заграницей. У торговца было много разных птиц, и они почти задыхались в грязном тесном ящике, в котором их вёз этот торговец. Херр особенно страдал в ящике, и, заметя это, дядя его купил, долго лечил, но Херр хотя выздоровел и выучился болтать, навсегда уже остался слабым и бессильным.
Сэр редко выходил из своего проволочного дома, а если и выходил, то важно прогуливался по залу. Летом его домик выставляли на террасу, и он сидел в нём совершенно спокойно до вечера. Когда же становилось холодно, он повелительно кричал: "Домой!", и его вносили в зал вместе с его домиком.
Херр, напротив, несмотря на свою слабость, почти никогда не сидел в своём домике, шнырял всюду, суетился и хлопотал. Летом он иногда улетал в сад и подолгу сидел на высокой липе. Когда поспевали ягоды, его с трудом загоняли на ночь домой. Зимой Херр любил ночевать у дяди в спальной, где было теплее, чем в зале, и там сидел тихо и по возможности не болтал.
-- Здравствуй, Херр, -- говорил ему утром дядя.
-- Прощай, -- отвечал Херр и сейчас же улетал из дядиной комнаты: он очень боялся, чтобы дядя, умываясь, не облил его водой.
Он терпеть не мог умываний, а дядя раз выкупал его, и он этого никогда не забывал.
С Сэром Херр был дружен. Они всегда целовались носиками и чистили друг у друга пёрышки.
Дядя сумел выучить их разговаривать между собою, и это было очень интересно.
Херр кричал весёлым голосом:
-- Сэр -- дурак!
Сэр гордо отвечал:
-- Какой вздор!
Херр говорил:
-- Кушать несут.
Сэр, оживляясь, кричал:
-- А вдруг нет!?
Если запаздывали с кормом, то Сэр, который был страшный обжора, начинал тревожиться, хлопать крыльями и кричать:
-- Где Костя? Где Костя?
Один раз мы подняли в саду молодого снегиря, у которого оказались сломаны крыло и ножка. Дядя принёс бедную птичку в зал, где в это время суетился Херр, перевязал, как умел, ножку и крылышко, а затем посадил бедного снегиря в клетку и оставил её на окне в зале. Херр необыкновенно заинтересовался снегирём, постоянно сидел перед его клеткой и смотрел на него. Снегирь поправился, но летать уже не мог и остался у дяди. Дружба между ними и Херром завязалась самая горячая. Снегирь часто спал на голове Херра, и Херр сидел, не шевелясь, чтобы не обеспокоить друга. Снегирь отнимал у Херра всё, что ему нравилось, и хозяйничал в проволочном домике попугая как в собственной клетке. Но с Сэром птичка не ладила, или, лучше сказать, они совсем не обращали внимания друг на друга.
Иногда снегирь пел, и Херр, подражая дяде, говорил:
-- Браво!
Сэр при этом брюзгливо кричал:
-- Какой вздор!
Способность звукоподражания у Херра была изумительная, и он перенимал почти всё, что слышал. Так, напр., когда дядя хандрил, то имел привычку говорить: "Оставьте меня, стар я, болен я!" И вот Херр, наевшись на кухне петрушки, -- эта трава очень вредна попугаям, а особенно такому слабому, -- заболел и сидел в своём домике, нахохлившись, ничего не ел и ничего не говорил.
-- Что с тобою, Херр? -- спрашивали мы.
-- Оставьте меня, стар я, болен я! -- отвечал он словами дяди.
К концу недели Херр околел. Все мы о нём очень плакали, особенно тётя. Снегирь, видя, что Херр лежит неподвижно, сначала очень тревожился, чирикал и хлопотал, но когда унесли Херра и вынесли и его проволочный дом, снегирь сел в свою клетку, спрятал голову под крылышко, просидел так до ночи, и утром его нашли уже мёртвым.
Дядя сказал нам, что снегирь околел от горя, что известно много случаев, когда эти птички, с таким чувствительным сердцем, околевали от горя; один учёный даже написал, что снегирь, которого он сам знал, околел от радости: он очень любил свою хозяйку, которая куда-то уехала, и когда она вернулась, снегирь так обрадовался, что радость убила его.
Мы положили бедного, маленького верного друга Херра вместе с ним в один ящичек и зарыли их под большой липой, на которой Херр так любил сидеть и с которой нас часто дразнил:
-- Херр улетел, Херр улетел! -- бывало кричал он нам с самой её верхушки.
Казалось, Сэр перенёс довольно хладнокровно потерю своего друга.
-- Умер Херр, -- сказали мы ему.
-- А вдруг нет!? -- отвечал Сэр.
-- Ты -- дурак, Сэр!
-- Какой вздор!
Но вскоре мы стали замечать большую перемену в попугае: он сделался вял и угрюм и почти перестал выходить из своего проволочного дома -- видимо, он сильно скучал по милому и забавному Херру.
В этом году меня отдали в институт, и я много лет не была на хуторе. Пока я училась в институте, умер и милый дядя Коша, умерла и тётя (- у них, небогатых помещиков, видимо, небыло детей. Отсюда такая любовь дяди Коши к птицам. Простите за подсказку. - germiones_muzh.), а Сэра подарили одной нашей соседке, и мы его там навещали каждое лето. Сначала он очень тревожился и кричал:
-- Домой! Где Костя?
И когда ему говорили, что Костя умер, он хлопал крыльями и кричал:
-- Какой вздор!
Но потом он привык к новому положению, и его страшно избаловали. Он забыл почти всё, что умел говорить, и очень поглупел. Когда его спрашивали:
-- Хочешь есть, Сэр?
Он брюзгливо отвечал:
-- Какой вздор!
-- А ведь ты дурак, Сэр! -- говорили ему.
-- Прощай! -- кричал он сердито.
Вообще он сердился, когда его беспокоили.
Я уехала и больше не видала Сэра. Может быть, он жив и до сих пор, так как попугаи живут очень долго.

базовая физподготовка викингов - и приемы боя

об ОФП викингов саги рассказывают много интересного и даж экстравагантного: и скалолазаньем знаменитые герои-морестранники занимались, и шкуру через костер перетягивали, и в море плавали наперегонки аж в кольчуге, отбиваясь мечами от чудовищ (пойди пойми каких - толи акул, толи тюленей)... Однако при критическом рассмотрении ясно, что это всеголишь личные фишки и частные инициативы; а базой их физподготовки является гребля. Та самая, что требовалась в морских и речных походах.
- Это довольно определенно задает специфику боевых и борцовских приемов, которые могли удаваться викингам лучше всего. Это приемы с усилием направленным назад, "ксебе". Скажем, бросок прогибом; подсекающий удар мечом снизувверх и эффектный (но сложный без специальной подготовки) переброс противника через себя воткнутым в него копьём

первое дело Видока - еще не шефа, а едва агента полиции: схватка на rue Плохих Мальчиков, 4 (1809)

г-н Анри прозванный "Злым гением". -- Берто и Паризо. -- Несколько слов о полиции. -- Моя первая поимка
имена барона Пакье (- префект полиции при Империи Наполеона. – germiones_muzh.) и г-на Анри (- шеф Первого отделения парижской полицейской префектуры. – germiones_muzh.) никогда не изгладятся из моей памяти. Эти великодушные люди были моим Провидением! Как многим я был обязан им! Они возвратили мне жизнь, если не более. (- по инициативе Анри беглый каторжник Видок был амнистирован. - germiones_muzh.) Для них я готов был подвергнуть себя тысяче опасностей, и мне поверят, если я скажу, что часто я рисковал собою, чтобы добиться от них ласкового взгляда, одного слова похвалы. Наконец-то я дышу, я двигаюсь свободно; мне более нечего опасаться: сделавшись тайным агентом, у меня явились священные обязанности, в которые посвятил меня достойный г-н Анри -- в его собственно руках находилась обязанность блюсти безопасность в столице. Круг моих действий ограничивался предупреждением преступлений, открытием преступников, выдачей их в руки правосудия. Задача была нелегкая. Г-н Анри взял на себя труд руководить первыми моими шагами; он устранил для меня много затруднений, и только благодаря его советам и урокам, мне удалось впоследствии приобрести известность в полиции.
Одаренный хладнокровным, сосредоточенным характером, г-н Анри в высшей степени обладал наблюдательной способностью, тем тактом, благодаря которому можно распознать преступление под видом невинности. Он был одарен обширной памятью и изумительной зоркостью, -- ничто не ускользало от него. К довершению всего, он был замечательным физиономистом. Мошенники называли его "Сатаной" или "Злым гением", и он во многих отношениях заслуживал это название -- в нем соединялась необыкновенная кротость с хитростью. Редко случалось, чтобы важный преступник выходил от него, не признавшись в своем преступлении или не доставив помимо своей воли каких-нибудь веских улик. У г-на Анри был известный инстинкт, который помогал ему раскрывать истину, это была врожденная способность, которая не всякому дается. Его приемы не всегда были одинаковы, они менялись, сообразуясь с обстоятельствами. Никто более него не был предан своему делу; он, как говорится, погрузился в него по горло -- в каждый час дня и ночи он был к услугам общества. Тогда не существовало порядка приходить в канцелярию в двенадцать часов и проводить в ожидании целых полдня, как это делается теперь. Страстно привязанный к своему делу, он не боялся усталости; поэтому-то, после тридцатипятилетней службы, он подал в отставку, удрученный болезнями. Часто мой начальник проводил целые ночи, обдумывая инструкции, которые намерен был дать мне, и соображая средства быстрого предупреждения всевозможных преступлений. Серьезные болезни даже не могли прервать его трудов, -- тогда он занимался, не выходя из своего кабинета. Словом, это был человек, каких мало. Одно имя его заставляло содрогаться преступников; приведенные к нему на допрос, они почти всегда смущались и путались в ответах; все они были убеждены, что он читал в их душе. Мне часто случалось замечать в жизни, что способные люди никогда не остаются одни и всегда находят себе помощников, может быть, в силу старинной пословицы: "Каков поп, таков и приход". Уж не знаю, но Анри имел сотрудников, достойных его. В числе их был некто Берто, весьма искусный следователь. Он обладал особенным уменьем схватывать суть дела, какое бы оно ни было: его трофеями были бумаги префектуры. Упомяну, кстати, о начальнике тюрем Паризо, который весьма удачно помогал Берто и заменял его. Словом, гг. Анри, Берто и Паризо образовали настоящий триумвират, который беспрерывно вел подкопы под мошенников. Они задались благородной целью искоренить разбой, доставив населению великого города полную безопасность -- и результаты их деятельности вполне соответствовали их надеждам и ожиданиям. Правда, что в это время между начальниками полиции существовала полная откровенность, согласие и единодушие, которые исчезли с течением времени. В настоящее время начальники и чиновники относятся друг к другу с недоверчивостью и подозрением, все опасаются друг друга -- между ними непрерывная вражда. Всякий смотрит на своего собрата, как на доносчика, словом, нет и тени согласия между органами администрации. Откуда это происходит? Уж не от того ли, что не существует более тесного разграничения между кругом действия каждого должностного лица, не от того ли, что все, начиная с высших властей, не на своем месте? Обыкновенно, при вступлении в должность сам префект совершенно чужд полиции и поступает, так сказать, в учение, в качестве высшего сановника. За собою он тянет целую свиту клевретов и протеже, самые лучшие из них отличаются полным отсутствием самостоятельности и каких-либо выдающихся качеств; за неимением лучшего дела они льстят своему покровителю и не допускают, чтобы до него доходила истина. Таким образом, под тем или другим начальством я видел, как организовалась или вернее расстраивалась полиция. Всякое перемещение или новое назначение префекта вводило в нее целую толпу неумелых новичков и, напротив, удаляло многих опытных деятелей.
Позднее я буду иметь случай упомянуть о последствиях этих перемен, вызываемых одною лишь необходимостью доставлять содержание креатурам первого пришельца. А пока я снова берусь за нить прерванного рассказа.
Как только я вступил в должность сыщика, я стал усердно рыскать по городу, чтобы иметь возможность работать с пользой. Мои экскурсии заняли у меня около 22 дней, в продолжение которых я приготовлялся к действию и изучал почву. В одно утро меня призвал к себе начальник дивизии: требовалось отыскать некоего Ватрена, обвиняемого в подделке монеты и банковых билетов. Ватрен уже раз был заарестован инспекторами полиции, но, по обыкновению, они не сумели устеречь его. Анри дал им все надлежащие указания, чтобы навести меня на следы; к несчастью, указания эти были не более, как одни данные о его старинных привычках. Все места, которые он посещал, были мне указаны, но невероятно было, что он скоро туда вернется, так как в его положении благоразумие предписывало ему избегать тех мест, где его знали. Поэтому мне оставалась одна надежда -- добраться до него окольными путями, как вдруг я узнал, что он оставил свои вещи в меблированном доме на бульваре Монпарнас, где жил прежде. Предполагали, что рано или поздно он непременно явится, чтобы потребовать их, или, по крайней мере, вытребует их через посредство кого-нибудь другого -- это также было мое мнение. Приняв это за исходную точку своих поисков и узнав, где находится этот дом, я устроился в засаде и сторожил там неустанно день и ночь всех входящих и выходящих. Мои наблюдения продолжались уже целую неделю; наконец, утомленный и раздосадованный, я задумал взять в сообщники домовладельца и нанять у него квартиру, где я и поселился с Аннеттой, присутствие которой могло устранить все подозрения. Я уже находился на этом посту недели с две, как вдруг однажды вечером меня уведомляют, что Ватрен явился в квартиру в сопровождении какой-то другой личности. Чувствуя себя не совсем здоровым, я лег раньше обыкновенного; при этом известии я быстро вскакиваю, схожу с лестницы почти бегом, но, как я ни был быстр, однако мог догнать только товарища Ватрена. Я не имел права арестовать его, но предчувствовал, что, напугав его, я могу добиться от него кое-каких сведений. (- это и был стиль Видока: неутомимое изобретательное выслеживание - и наглый риск... - germiones_muzh.) Я схватываю его, осыпаю угрозами, и он спешит признаться мне, дрожа всем телом, что он башмачник и что Ватрен живет с ним в улице Mauvais Garsons (- Плохих Мальчиков. – germiones_muzh.) 4. Более мне ничего не нужно. Впопыхах я успел надеть только старый сюртук поверх рубашки, по беспорядок в туалете не остановил меня. Не переменяя платья, я лечу по сообщенному мне адресу и прибегаю в дом в то именно время, когда кто-то выходит из дверей. Убежденный, что это Ватрен, я бегу за ним, он ловким ударом в грудь (- наверняка с ноги: воры и бандиты во Франции практиковали сават. – germiones_muzh.) отбрасывает меня ступеней на двадцать вниз. Я приподымаюсь и снова бросаюсь на него с такой быстротой, что он вынужден войти к себе не иначе, как пробив оконное стекло; тогда я стучу в дверь и требую, чтобы он отворил мне. Он отказывается. Аннетте (последовавшей за мной в моей экспедиции) я отдал распоряжение пойти за стражей и сам сделал вид, что схожу с лестницы, подражая шагам сходящего вниз человека. Ватрен, обманутый моей уловкой, хочет удостовериться, действительно ли я ушел, и просовывает голову в окно. Мне только этого и было нужно: я схватываю его за волосы, он меня также, между нами завязывается отчаянная борьба. Судорожно держась за разделявшую нас стену, он яростно сопротивляется мне, но я чувствую, что силы его понемногу ослабевают. Я со своей стороны собираюсь с духом для последнего нападения; уже только ноги его остаются в комнате -- еще одно последнее усилие, и он в моей власти. Я тяну с отчаянной силой, и он падает плашмя в коридор. Вырвать у него револьвер, которым он был вооружен, связать его и повлечь на улицу -- это было для меня делом одной минуты (- Видок был атлетического сложения и, видимо, моложе противника. – germiones_muzh.). В сопровождении одной только Аннетты я отвожу его в префектуру, где, во-первых, получаю поздравления г-на Анри, а потом выслушиваю похвалу префекта полиции, который, кроме того, подносит мне денежное вознаграждение. Ватрен был человек редкой ловкости, он занимался грубым ремеслом, а между тем посвятил себя подлогам и подделкам, требующим большой тонкости в отделке и ловкости пальцев. Он был приговорен к смертной казни, но ему была дарована отсрочка в ту минуту, когда его уже привели на место казни; эшафот был уже сооружен, и любители, собравшиеся смотреть на интересное зрелище, принуждены были убраться восвояси, обманувшись в своих ожиданиях. Весь Париж помнит об этом случае. Распространился слух, что от него ожидают важных разоблачений, но так как он не хотел или не имел ничего открыть, то через несколько дней смертный приговор был приведен в исполнение.
Ватрен был первым лицом, которым мне удалось завладеть; он был важный преступник. Успех моего первого дела возбудил зависть блюстителей порядка и их подчиненных; озлобленные моей удачей, они набросились на меня. Они никак не могли простить мне, что я ловчее их; начальники же, напротив, были очень довольны мной. Я удвоил ревность, чтобы все более и более овладеть расположением и доверием последних.
Около этого времени множество пятифранковых фальшивых монет было пущено в обращение. Мне показали несколько из этих монет. Рассматривая их, мне показалось, что я узнал в них руку моего доносчика -- Буена и его друга, доктора Терье. Я решился удостовериться в истине и поэтому стал зорко наблюдать за малейшими действиями этих двух негодяев. Но так как я не имел возможности слишком близко следить за ними, потому что они знали меня в лицо и я мог им внушить недоверие, то мне чрезвычайно трудно было собрать надлежащие сведения. Впрочем, с помощью настойчивости и терпения я наконец уверился в том, что действительно не ошибся, и оба фальшивых монетчика были схвачены на месте преступления. В народе шел говор, что доктор Терье был вовлечен в преступление мною же самим; но пусть читатель вспомнит ответ, который он сделал мне, когда я пытался у Буена уговорить его отказаться от преступного ремесла, и тогда убедится, был ли Терье такой человек, которого можно было бы совратить с пути…

ЗАПИСКИ ВИДОКА (1775 - 1857), НАЧАЛЬНИКА ПАРИЖСКОЙ ТАЙНОЙ ПОЛИЦИИ

ПРИНЦЕССА ЗАНЗИБАРА. ЖЕНЩИНЫ ПРИ ДВОРЕ СУЛТАНА СЕИДА САИДА (1840-е - 1860-е). - X серия

ГЛАВА 10
СМЕРТЬ СЕИДА САИДА
подготовка к возвращению султана. – Маджид отправляется встречать его. – Дворец окружен по приказу Баргаша. – Кто хочет узурпировать власть. – Прибытие тела султана. – Возвращение Маджида. – Траур при дворе. – Маджид наследует власть не по правилам. – Отделение Занзибара от Омана. – Раздел имущества Сеида Саида
день проходил за днем, неделя за неделей, а султан все не возвращался. Наконец однажды днем, когда некоторые еще молились, стала известна хорошая новость: рыбак видел несколько кораблей под флагом нашей страны, хотя из-за плохой погоды был осторожен и не очень далеко отплыл от берега. Конечно, это возвращается султан! Все кинулись надевать свои лучшие наряды, которые давно были приготовлены для радостного события.
Пока мы заставляли рыбака снова и снова повторять его слова и столько же раз клясться в их правдивости, был отправлен гонец на коне к нашей мачехе в Бет-иль-Мтони. Во дворе начали резать скот, варить и печь еду, комнаты обрызгивали благовониями и приводили все в идеальный вид. По утверждению рыбака, суда должны были прибыть примерно через два часа. Маджид с сопровождающими спешно отправился встречать своего отца.
Они отплыли на двух катерах, борясь со штормом, который угрожал их погубить, и ожидали, что в тот же вечер вернутся к нам вместе с Сеидом Саидом.
Наступила ночь, но не было видно ни одного корабля. В городе, и особенно в нашем доме, поселилось беспокойство, потом шумная тревога. Предположили, что Маджид и его эскорт погибли во время бури, а потом это опасение разрослось в страх, что потонул весь флот. Один делился с другим предчувствиями, тот отвечал ему догадками, и наоборот; никто, даже дети, не желал ложиться спать, пока не узнает, что путешественники благополучно сошли на берег.
Внезапно разнесся слух, которому мы сперва не поверили: дворец окружен солдатами. Мы все бросились к окнам, чтобы узнать, так ли это. Ночь была непроглядно темная, но иногда можно было разглядеть, как блестит дуло ружья; и, признаться, такое зрелище не слишком успокоительно подействовало на множество взволнованных женщин и испуганных детей. Кроме того, нам дали понять, что солдаты оцепили дом и не разрешают никому ни входить в него, ни выходить наружу. Все громко кричали, что хотят знать, что случилось и почему нас заперли, но самым важным был вопрос, кто отдал указания об этом. Маджид, насколько мы знали, еще не вернулся; более того, в его доме люди беспокойно бегали вперед и назад, и этот дом был под охраной так же, как наш.
Все евнухи и рабы спали за пределами нашего дворца, и это усиливало ужас женщин и детей. Несколько самых храбрых женщин перешли в большой зал на первом этаже, откуда они могли говорить с солдатами через окна. Но военные оказались несговорчивыми: им было дано распоряжение ничего нам не сообщать. Правду говоря, они дошли до того, что грозили застрелить самых шумливых служанок. Начались плач и причитания с обвинениями в адрес злого духа; дети кричали, и ничто не могло их успокоить; те, кто был набожным, молились всемогущему Господу. Короче говоря, это было что-то неописуемое; тот, кто внезапно был бы перенесен в ту страшную ночь, подумал бы, оказавшись среди этого ужасного смятения, что попал в сумасшедший дом.
Наступил рассвет, но мы по-прежнему ничего не знали о том, почему находимся в заточении, о Маджиде тоже ничего не было слышно. Но когда мы в положенное время стали расходиться для молитвы, кто-то крикнул, что флот стоит на якоре в гавани и на кораблях вывешены траурные флаги. Затем вошли наши братья – но без султана. И тогда мы поняли, что означал траур на кораблях и какую невосполнимую утрату понес народ: возвращаясь из Омана на Занзибар, мой отец, наш султан упокоился навечно. Пуля в ноге, так долго мучившая его, довела до конца свое губительное дело. Покойный был не только заботливым отцом для своей семьи и своего народа, но и самым добросовестным и честным из правителей. Его смерть позволила увидеть, как сильно его любили: на каждом доме, даже на самой бедной хижине, был вывешен черный флаг.
Баргаш, который путешествовал вместе с нашим отцом на его корабле и был свидетелем его смерти, сообщил нам печальные подробности. Мы благодарили Баргаша за то, что он спас драгоценные останки от похорон в океане, в соответствии с мусульманской религией. Он настоял на том, чтобы привезти тело на Занзибар, и даже приказал сделать на борту что-то вроде гроба для его хранения. Хотя его поступками руководила горячая любовь к отцу, он в этом случае серьезно нарушил наши религиозные правила и наши обычаи. Мы не пользуемся гробами: мы считаем, что любой, без разницы – князь или бедняк, должен в своем природном виде вернуться в землю, из которой вышел.
Теперь мы узнали и о том, почему ночью нас так строго охраняли. Маджида на его хрупком маленьком суденышке шторм бросал то туда, то сюда, и поэтому он разминулся с Баргашем, который командовал флотом, как старший по сану, после смерти султана, из тех, кто находился с покойным в море, и незаметно выгрузил тело султана с корабля, чтобы тайно похоронить его на нашем кладбище.
Согласно традиции, если возникает спор о праве на наследство, он должен быть решен прилюдно, в присутствии тела покойного. Но Баргаш решил сам взять власть в свои руки, поскольку знал, что, если положенный обряд спора будет исполнен, все предпочтут его старшего брата Маджида, и решил заранее помешать любым решениям такого рода. Поэтому, сойдя с корабля, он сразу же приказал окружить оба дома. Его замысел не удался потому, что он не захватил Маджида, который еще не вернулся. Позже Баргаш пытался оправдать свои поступки тем, что желал не допустить возможность переворота.
Маджид в тот же день провозгласил себя султаном и таким образом стал правителем Занзибара. Всех остальных охватили тревожные сомнения, что Маджид сможет долго продержаться на престоле: наш самый старший брат Туэни, который остался в Омане, мог явиться и силой отнять власть у Маджида.
Соблюдая траур по Сеиду Саиду, мы все должны были отказаться от наших нарядных одежд и надеть грубую одежду из черной шерсти. Красиво вышитые покрывала уступили место другим, из простой черной ткани. Мы перестали пользоваться притираниями и духами, а ту, кто брызгала на свою одежду немного розовой воды, чтобы заглушить неприятный запах краски индиго, обвиняли в бессердечии или кокетстве. Первые несколько дней взрослые спали на полу, а не в постелях, выражая тем самым свое уважение к покойному, который лежал на твердой земле. Целых две недели наш дом был похож на большую гостиницу, куда любой, нищий или князь, мог свободно прийти и наесться до отвала. Согласно старой традиции, любимое кушанье султана специально готовили в большом количестве и ставили перед бедняками.
Жены умершего султана, все без исключения, как главные, так и младшие, обязаны соблюдать религиозный траур в течение четырех месяцев. Эти несчастные должны постоянно находиться в темной комнате и никогда специально не подставлять себя дневному свету, тем более лучам солнца. Если вдова по какой-то причине вынуждена покинуть свою искусственно затемненную комнату, она набрасывает поверх покрывала тяжелую черную накидку, так что едва различает дорогу. От этого затворничества страдают глаза, и потом нужно соблюдать осторожность, приучая их к свету. В начале траура кади – то есть судья или должностное лицо, перед которым они, конечно, появляются плотно закутанные, – несколькими установленными фразами напоминает этим женщинам об их вдовстве. Когда четыре месяца заканчиваются, он же другими формальными словами прекращает их суровое затворничество.
В этот же день снятия траура вдовы моего отца должны были все вместе одновременно омыться с головы до ног. Во время этого обряда позади каждой из них стояла служанка, которая ударяла одним лезвием меча о другое над головой своей госпожи (для вдовы бедного человека допускается пара гвоздей или любых железных вещей). Из-за большого числа жен, оставшихся после моего отца, эту церемонию нельзя было провести в банях, несмотря на их величину; ее пришлось устроить на берегу, это было странное, полное движения зрелище. Теперь вдовам было разрешено сменить траур на другую одежду и считать себя свободными для нового замужества. Обычно жены султана могли видеться в доме со всеми своими родственниками-мужчинами и со своими мужчинами-слугами, но в течение четырех траурных месяцев их не мог видеть ни один мужчина, кроме их братьев – родных и сводных.
В первый год после смерти Сеида Саида некоторые из нас приходили на его могилу каждый четверг – в канун мусульманского воскресенья (- пятницы. Это праздничный день недели у мусульман. – germiones_muzh.). Его похоронили в прямоугольной постройке с большим куполом – усыпальнице, где уже упокоились несколько моих братьев и сестер. Прочитав первую суру Корана, а затем другие молитвы, в которых просили всемогущего Бога простить умершим их грехи, мы лили на места их упокоения розовое масло и розовую воду, а затем добавляли к этим благовониям амбру и мускус, и все это время, давая волю своим чувствам, мы громко оплакивали нашу утрату. Мусульмане твердо верят в бессмертие души и верят также, что души умерших иногда посещают (оставаясь невидимыми) тех своих живых друзей, которые своими молитвами на их могилах показывают, что желали бы этого. Короче говоря, почтение к умершим очень велико, и, если мусульманин, известный как порядочный человек, клянется головой или именем умершего, вы знаете, что он скорее погибнет, чем нарушит клятву.
В Оман был отправлен корабль с известием о постигшем нас горе, и мой брат Мухаммад прибыл на Занзибар как представитель всех моих братьев и сестер, живших в Омане, чтобы проследить за распределением наследства. Выполнив свое поручение, он сразу же поспешил вернуться в Маскат. Мухаммад считался самым набожным во всей нашей семье, он с юности старался держаться в стороне от мира и мирских дел. Этот враг богатства и внешнего блеска никогда не пользовался теми удовольствиями, которые мог принести ему сан принца. Тем неприятнее ему показалась роскошь занзибарского двора – в особенности из-за того, что в Омане такого великолепия не было. Он чувствовал себя просто несчастным среди этого великолепия, оттого и поторопился вернуться к предпочтительной для него более скромной жизни.
Вопрос о наследовании престола был решен не так, как полагалось. Маджид, который правил нашим островом, совершенно не беспокоился о том, признаёт ли его султаном Занзибара наш брат Туэни, который стал править в Омане. Позже, благодаря влиянию англичан, было достигнуто что-то вроде компромисса: Маджид обязался ежегодно выплачивать своему старшему брату определенную сумму денег. Но Маджид лишь недолго выполнял это соглашение, оскорблявшее его тем, что выплату можно было посчитать уплатой дани, а его – вассалом. Туэни ничего не мог сделать: у него дома было достаточно того, с чем надо было бороться, и он был слишком беден, чтобы с помощью военного похода отстоять свои права в споре с процветающим властителем Занзибара. Без договора или соглашения Занзибар и Оман разорвали свой союз, и с этого времени та и другая страна жили как независимые государства. С другой стороны, Мухаммад ухитрился удовлетворительным образом разделить личное имущество моего отца на Занзибаре. «Государство» в европейском понимании этого слова на Занзибаре ничего не значит. Поскольку там неизвестно понятие «государственный доход», все собранные налоги были личной собственностью моего отца. Этими доходами и доходами от своих сорока пяти плантаций – он был главным землевладельцем на острове – он наполнял свою казну и оплачивал расходы. По крайней мере, в мои дни там не было ни подоходного налога, ни налога на землю, ни налогов на промышленную деятельность в том виде, в котором они существуют здесь.
Вся частная собственность моего отца была разделена между наследниками, даже военные корабли, часть которых перешла к Туэни, а часть к Маджиду. При наследовании имущества мусульманский закон дает сыновьям преимущество перед дочерьми по той причине, что мужчина должен содержать семью, а женщина не обязана это делать. Поэтому каждая из моих сестер получила вдвое меньше, чем каждый из братьев. Мой брат Ралуб, который когда-то был моим товарищем по играм в Бет-иль-Мтони, и я были объявлены совершеннолетними, хотя нам обоим было не больше двенадцати лет. Это противоречило обычным правилам, но случай был такой, что оправдывал изменения. Мы оба получили свою долю наследства и таким образом стали двенадцатилетними независимыми гражданами )- правильно: подданными. – germiones_muzh.). Наши более юные братья и сестры остались под опекой Маджида, а их доли – под его охраной и контролем.
В своем завещании отец назначил своим бездетным женам содержание до конца их жизни, а матери его детей получили лишь сравнительно малые суммы денег. Должно быть, он предполагал, что мы станем заботиться о своих матерях, поскольку мы унаследовали гораздо больше, чем они. И он не ошибся в нас, потому что я могу с полной ответственностью сказать, к чести всех моих братьев и сестер, – тридцать шесть из них пережили моего отца, – что никто из них не обманул это подразумеваемое доверие. Мать – всегда мать, будь она урожденная принцесса или купленная рабыня, и, независимо от денег или положения в обществе, имеет все права на любовь своего ребенка.
Вскоре после распределения наследства наш когда-то перенаселенный дворец стал пустым и безлюдным – во всяком случае, по сравнению с прежними днями. Многие из моих братьев и сестер покинули Бет-иль-Сахель вместе со своими матерями, рабами и рабынями, чтобы создать собственные дома. Поскольку Холе не последовала их примеру, моя мать и я остались с ней в Бет-иль-Тани. В Бет-иль-Мтони произошли такие же перемены.
Было и в самом деле правильно, что некоторые из нас, имея теперь свои средства и свободу жить так, как им нравится, избавили остальных от тесноты, уступив большие дома младшим братьям и сестрам. О маленьких детях, их матерях и слугах стал заботиться Маджид, конечно оплачивая все расходы из их доходов…

ЭМИЛИЯ РУЭТЕ (принцесса САЛАМА БИНТ-САИД. 1844 - 1924)