November 16th, 2019

из цикла О ПТИЦАХ

САМЫЙ ВЫСОКИЙ - И САМЫЙ ГЛУБОКИЙ
самый высокий полет птицы засвидетельствован над Кот д'Ивуаром: гриф Рюппеля (онже африканский сип) столкнулся с самолетом на высоте 11.300 метров.
Самый глубокий ныряльщик птичьего мира - императорский пингвин. Он погружается, втыкаясь в воду как крылатая ракета, больше чем на полкэмэ. Это настоящий полёт подводой. Доказан рекорд в 540 метров. (Столкновений с подлодками не отмечено).

ИВАШКА БЕЖИТ ЗА КОНЁМ (XII век, Русь). - II серия

Глава третья ДЯДЕНЬКА МУДРИЛА
весь день Ивашка промаялся — не пускает его тётка Любаша в Смоленск бежать. Подожди да подожди, вот вернётся мой хозяин.
Вот и вечер настал, возвратился домой Иван Мудрила. Молча вошёл, снял шапку, на скамью положил, из-за пояса достал топор, в угол поставил, скинул кафтан тётке Любаше на руки, ковшом из бочки зачерпнул воды, сполоснул руки и сел за стол. Тётка Любаша хлопочет у печи, говорит:
— Наш-то найдёныш ожил нынче поутру.
Мудрила посмотрел на Ивашку и похлопал ладонью по скамье. Садись, мол, рядком, ужинать будем. Ивашка сел. Тётка Любаша подаёт им кушанье, спрашивает:
— Вкусно ли?
А Мудрило отвечает:
— Есть можно.
Тётка Любаша Ивашке подмигивает, шепчет:
— Слышь, каково мудро говорит — ни словечка лишнего, а что ни слово, то истина.
Тётка Любаша говорит:
— Ожил птенец, крылышками захлопал, из нашего дома улететь собирается.
У Мудрилы в одной руке ложка, в другой — ломоть хлеба, рот кашей набит. Ему отвечать несподручно. Он ложкой помахал, и без слов понятно — глупости это.
Тётка Любаша шепчет Ивашке:
— Я тебе давеча тоже говорила — глупости это.
Они ещё кушают, тётка Любаша им ещё кушанье подкладывает, говорит:
— У нашего найдёныша злые люди выкрали сестрицу. Надо думать, в Смоленск повезли продавать.
Он перестал жевать, что было во рту проглотил, подумал, говорит:
— Всяко бывает.
— Вот и я ему давеча так говорила, — подхватывает тётка Любаша. — А как ему теперь дальше быть, уж это ты пореши.
На это Мудрила сразу не ответил. Молча ложку положил, подумал, промолвил:
— Спать пора. Утро вечера мудреней.
Наутро Мудрила говорит:
— Через два дня погоним ладьи в Смоленск. Можно и его с собой взять.
А Ивашке не терпится — поскорей бы. Невмоготу ещё два дня сидеть в избе. Мудрила пошёл на работу, и Ивашка с ним напросился пойти, погулять, что ли.
Вот они приходят к берегу реки. Там две ладьи на воде качаются, третью мужики спускать собрались. Такая огромная ладья — Ивашка таких и не видывал. Мужики вокруг неё стараются. Подкладывают под неё, подо дно ей, круглые брёвна, все вместе приналягут, затянут:
— Двигай, двигай! Стронулась! Сама пойдёт!
Кругляши-то покатятся — и ладья качнётся, с места стронется, немного вперёд продвинется. Они её поддерживают с боков, плечами приналягут, не скачнулась бы на сторону, не завалилась бы. А как она немного сдвинетс я, они за её следом подбирают брёвна и опять тащат их вперёд, подкладывают. Не одни мужики тут работают, ещё два-три мальчишки тут же вертятся, вроде помогают.
Ивашке это дело показалось занятно. И он плечом приналёг, понатужился, запел:
— Сдвинулась, сама пошла!
А она сама не идёт, её надо толкать. И тяжёлая же, уже на плече мозоль натёрла. Как бы не надорваться.
Ивашка отошёл, сел в сторонке, смотрит, как они, будто муравьи вокруг длинной соломины, хлопочут. Со стороны смотреть — будто весёлое занятие, вроде игра. Здоровые мужики — им нипочём. Когда он подрастёт, ещё сильней будет. Он такую ладью одной рукой подтолкнёт, она сразу в воду плюхнется, а сейчас ещё тяжеловато.
Тут настал полуденный час, мужики прервали работу, достали узелки с обедом, сидят, едят, отдыхают. Рядом с Ивашкой те, другие, мальчишки пристроились. Расспрашивают Ивашку:
— Ты кто такой, да откуда взялся, да как тебя по имени звать?
От их громких голосов Ивашка оробел. Он и дома-то не любил с ребятами водиться. Он молчит, а они наперебой галдят:
— Видал ладью-то? Хороша? Мы на ней в Смоленск-город поплывём.
Ивашка шепчет:
— И меня Мудрила обещал взять в Смоленск.
Они сразу исполнились к нему уважением, другими глазами смотрят, спрашивают:
— Ты Мудрилин ученик? Это тебе счастье, повезло. Он у нас такой мастер! Всему тебя обучит. Один мальчишка пищит:
— У него не зазеваешься. Он спуску не даёт. Зазеваешься — за уши оттаскает.
Это Ивашке не понравилось. Он губы надул и говорит:
— Да я ещё не знаю.
— Узнаешь, чего там!
Тут они стали перед ним свои знания показывать.
— Вот, гляди, эта большущая-то ладья — её на корню готовили. Такая была липа — пятерым мужикам не в обхват. Ей сколько лет в ствол вгоняли клинья, глубже да глубже — она и раздалась, тут её и повалили. А те две ладьи топором долблённые (- иногда колоду не долбили, а выжигали изнутри. – germiones_muzh.). Оно скорей, да не так прочно. А в этой и в море пуститься не страшно. Ишь, огромная — в ней десять коней поместятся.

Тот писклявый мальчишка примерился глазом, сплюнул и пискнул:
— Десять не поместятся. Не боле восьми.
— Десять!
— Восемь!
— Десять!
И полезли драться.
Третий мальчишка посмотрел, пожал плечами и заговорил:
— Этот Ярмошка всегда всем наперекор говорит. Ты на него но обращай внимания. Лучше давай со мной водиться. Я тебе всё могу рассказать. И как ствол дерева сперва долбят топором, а затем тешут теслом. Колоду распарят и разведут бока (- будущие борта. Только так их и можно развести. – germiones_muzh.), а чтоб не треснуло, крепко связывают нос и корму. А те канаты вьют из камыша, обвивают лыками. Я тебе все расскажу, а ты за меня замолви Мудриле доброе словечко. Мне тоже в Смоленск хочется, а меня не берут.
Этот день хорошо прошёл, и второй день прошёл так же, и назавтра поутру уж им в путь трогаться. А вечером тетка Любаша отвела Ивашку в угол и заговорила:
— Всё у нас хорошо и всего у нас хватает, а деток нам не дано. Без детушек какая это жизнь? Ни в чём толку не видишь, живёшь зазря. Ты мне так полюбился, Ивашенька! Такой ты тихий и ласковый. Никакого от тебя беспорядка не будет. Толстенький ты такой, волосики пушистые. Я этих худых вихрастых мальчишек терпеть не могу! Задумчивый ты такой. Оставайся с нами, Иваша, будешь нам вместо родного сына. Я уж Мудриле про это говорила. Он тобой тоже доволен.
— Я бы рад, тётка Любаша, — говорит Ивашка. — А как же Аннушка?
— И про Аннушку не сомневайся. Поедет Мудрила ладьи сплавлять, он там, в Смоленске, найдёт её и выкупит и сюда привезёт. Будут у нас сынок и дочка.
Ивашка думает:
"Дяденька Мудрила — он всех мудрее, а без меня ему Аннушки не найти. А найдёт, не узнает. Он её сроду не видал, как узнать? Не у одной Аннушки косы длинные, не у ней у одной рубаха домотканая, не ей одной пятнадцатый годок. Многие в плен взятые. Бабка-то сказывала: "Плачут девушки во всех концах земли".
— Нет, — говорит Ивашка. — Спасибо тебе на твоей доброте, а я с дяденькой Мудрилой поеду. Без меня ему Аннушку не найти.
— Да постой ты! — говорит тётка Любаша. — Ты ещё после болезни слабенький. Куда тебе ехать? Я печку истоплю, ты на лежанке прикорни. Молочка парного не хочешь ли? Я мигом корову подою, цельную кринку тебе принесу. Чего тебе хочется, ты только словечко вымолви, я всё исполню.
У тётки Любаши слезы на глазах, Ивашке её жалко стало. Он говорит:
— Ты не плачь. Смоленск-то — он не за горами. Найдём Аннушку, сюда воротимся. Тебе Аннушка понравится. Она и ткать, и прясть, и по дому помочь, и горшки сполоснуть, ни одного не поколотит,
Тётка Любаша опять повеселела. Утром проводила их до околицы, платочком помахала, крикнула вслед:
— Скорей возвращайтесь!

Глава четвёртая ВОЛОК
Из всех мальчишек, кроме Ивашки, одного только писклявого Ярмошку взяли в Смоленск плыть. Он похвалился Ивашке:
— Меня мой дядька, такой-сякой, тоже не хотел брать. Я к нему прилип, как банный лист, не стряхнёшь. Я ему цельный день на пятки наступал, канючил. Он меня шугает, а я не отстаю. Заморил его, в пот вогнал. Вот не вру, потины с носа капают, большие, с гусиное яйцо. Он и согласился: "Езжай, такой-сякой".
— А мне не пришлось просить, — сказал Ивашка. — Меня дядя Мудрила сам взял.
— Я же говорю, везёт тебе счастье, что ты Мудрилин. Счастливчик!
— Да, счастливчик! — сказал Ивашка. — Много ты понимаешь! Может быть, несчастней меня на всём свете нет!
— Врёшь! — пискнул Ярмошка. — С чего так?
— А с того, что мою сестрицу Аннушку злодей украл и на коне прочь увёз. Мне бы надо схватить его за пояс сильной рукой, с коня сдёрнуть и ногой наподдать. Покатился бы злодей по дороге, от обиды взвыл бы. А я бы ему в лицо рассмеялся, вскочил бы в седло, Аннушку одной рукой обнял, на том коне бы домой поехали.
— Чего же ты так не сделал?
— Замешкался, — мрачно ответил Ивашка.
— А ты не огорчайся. Может статься, ещё встретитесь. Ты тогда не растеряйся, как следует ему наподдай.
— Я тогда наподдам! — говорит Ивашка.
— Он тогда горошком покатится, — пищит Ярмошка.
— Покатится! — вторит Ивашка. Они друг друга оглядели, очень довольные. Ярмошка спрашивает:
— А с чего её украли?
— Напали на наше село и украли.
— Чудной ты! — сказал Ярмошка. — У меня бы не украли. Я сам чего захочу — украду. А у меня самого и украсть нечего. Я сирота, у дядьки из милости живу. А у него, такого-сякого, без меня пятеро на шее сидят. Ну, прощай. Сейчас ладьям отчаливать, меня дядька хватится, как бы чего не вышло. Он на руку ужас какой скорый. Раз — и стукнул, увернуться не успеешь.
Что же это такое? Только познакомились — и прощай!
Ивашка печально спрашивает:
— Разве мы не вместе?
— Ты на первой ладье, а я с дядькой на третьей. Ты не унывай, ещё свидимся. — И убежал.
Плывут ладьи по Каспле по реке. Мужики поставили паруса. Хоть плохонькие парусишки (- хорошие были бы дОроги: шерсти много надо. – germiones_muzh.), а ветер попутный. А спадёт ветер, они берутся за вёсла. Ивашке грести не доверяют, он весь день лежит на корме, глядит на третью ладью, где Ярмошка со своим дядькой едет.
Ярмошка то покажется, то опять скроется. Чего он там делает? Ивашка ему рукой помахал, он не заметил. Вон его на вёсла посадили, гребёт, сюда не смотрит.
Такой лядащенький — кожа да кости, в чём душа держится, — а гребёт. Ивашка думает:
"Тяжело ему. Я бы рядом на скамью сел, за весло бы ухватился, помог бы ему. У меня бы живо пошло".
Кулаками лицо подпёр, лежит, смотрит, как Ярмошка трудится. А тут солнышко пригрело, разморило Ивашку, он вздремнул.
Вечером ладьи пристали к берегу на ночёвку. Они опять встретились. Мужики костёр развели, кашу варят, когда-то поспеет.
Ярмошка говорит:
— Пойдём купаться.
Ивашка отвечает:
— Не хочется, вода холодна.
— Да ты, может, плавать не умеешь? Боишься, такой-сякой? Не бойся. Я тебя научу. Я-то сам, как лягушка, плаваю. С камушка в воду бултых. На дно пойду, опять вынырну. Пошли!
Они отошли от мужиков, от костра подале. Ярмошка приказывает:
— Скидавай одёжку, становись на камушек. Прыгай!
Ивашка скинул одежку, взобрался на камень. От вечерней прохлады всё тело покрылось пупырышками. Река тёмная, небо тёмное — ещё звёзды не высыпали.
— Чего стоишь дожидаешься? Прыгай, такой-сякой!
Как наподдаст его, Ивашка и бултыхнулся в реку. От неожиданности он открыл рот и хлебнул воды. Барахтается, руками хлопает, а ноги тяжёлые, тянут книзу. Ой, тону! Он руками хватается за воду, да вода, она жидкая, утекает меж пальцев — буль-буль.
Тут его схватило под мышки, куда-то волочит. А под ногами уже чувствуется дно, о камушек палец зашиб. Встал Ивашка на ноги, вода ему по пояс. Он споткнулся, а Ярмошка его держит крепко, упасть не даёт. Выбрались на берег. Ивашка говорит:
— Ты меня чуть не утопил.
— Я утопил, я и вытащил. Чего губы надул? И меня так-то топили, иначе не выучишься. Иной, бывает, и до смерти утопнет. Зато другие все как рыбки поплывут. Ты, слушай, спрячь меня завтра на вашей ладье. А то мой дядька, такой-сякой, меня выдрать собирается — только палку потолще не успел подобрать (- дядька невмеру садический. Даже «Домострой» предписывает учитьвзрослую! жену вожжами, а не оглоблей. – germiones_muzh.)…
Ну и Ярмошка! Как это Ивашка раньше не догадался с ребятами дружить? Таково весело!
Весь день они баловались, пока Мудрила не нахмурил брови, не пригрозил:
— Обоих выдеру!
Они и присмирели. Ивашка Ярмошке сказки сказывает, а тот взвизгивает, пищит:
— Ой, такой-сякой, чего выдумал!
Плыли ладьи по Каспле-реке, перегоняет их большой корабль. Бока у него высоко взведены, резьбой разукрашены. На носу вырезана птичья голова, клюв разинутый. На корме навес из цветной ткани. Двадцать пар вёсел в лад вздымаются, плавно ложатся.
Мудрила посмотрел, говорит:
— Хищные птицы — варяги. Купцы, а разбойники. Раньше нас доберутся до волока, очередь перебьют.
Ярмошка им кулак показывает, пищит:
— Такие-сякие!
Ивашка думает:
"Я бы на таком корабле поплыл, все края земли повидал".
Корабль их нагоняет, перегнал, вперёд ушёл, скрылся. Плывут, плывут ладьи по Каспле-реке, выплыли на Касплинское озеро. Отсюда дальше водой пути нет.
На том берегу село Каспля, а живут там всё волочане. Село богатое, княжеское, и за старшего там княжеский приказчик — тиун (- слово интересное: оно древнескандинавского происхожденья – от thiun. Что лишний раз показывает роль скандинавов-викингов в становлении древрусской государственности. Название это разных нижних должностей княжеской администрации было в ходу до XVII аж века... А этот тиун – скорейвсего холоп, как и все его односельчане: такое водилось. – germiones_muzh.).
Пристали ладьи к берегу, мужики собрались в кружок, пошептались, достали деньги у кого сколько было. Кто ногату, кто несколько кун — собрали полгривны, ссыпали в рукавицы. Мудрила сунул рукавицы за пояс, пошёл к волоцкому тиуну договариваться — дал бы ему волочан ладьи через волок переволочить. Тиун приветливый, говорит ласково:
— Я бы и рад, да очередь установлена. Наперёд всех иноземные гости. Сейчас варяжский корабль перетаскивают. Ещё дожидается смоленский купец. Ещё другие тут есть купцы. Они кинули жребий, кому первому ехать. У них товар, им надо без задержки. А вам уж придётся немного обождать.
— И у нас товар, — говорит Мудрила. — Наш товар ладьи. Весна кончается, все купцы проедут, кому тогда наши ладьи нужны.
Больше он не стал терять слов, а достал из-за пояса рукавицы и с поклоном подал тиуну.
— Прими, не побрезгай.
Тиун рукавицы принял и говорит:
— Так и быть. Я тебя пущу сейчас же за смоленским купцом, а остальные уж после.
— А вперёд нельзя?
— Вперёд не могу. По княжьему договору я за варягами, за немцами должен перевезти смоленских, а остальные уж потом. Недолго потерпи, не задержу.
И в самом деле, вскоре спустились к их ладьям волочане, тащат полозья. Накинулись они на большую ладью, за работу взялись.
Вот набили они на кузов ладьи два полоза для волоченья. Привязали толстые канаты, а на концах канатов — кожаные лямки. Они те лямки перекинули через грудь, запряглись, будто лошади, тянут-волокут. Однако же у лошади четыре ноги, а человеку всего две дадены, ему тяжелей.
Мужики-ладейники приналегли, сзади ладью толкают, помогают волочанам. И Ивашка с Ярмошкой сунулись помогать, да их шуганули. Ещё придавит, искалечит — возись тогда с вами.
Переволокли ладью, а за ней и две меньших тоже переволокли. Полозья сняли, спустили ладьи на воду. Волочане вернулись к себе в село, а ладьи поплыли по Днепру-реке к Смоленску…

ОЛЬГА ГУРЬЯН