November 3rd, 2019

ЗЛАТОБОРЬЕ

СТОЖАРЫ
Даша пряла веретеном шерстяную нить: о зиме вовремя не вспомнишь — нахолодаешься. Антоша книжку старую читал. Тихо в доме, невесело. Судья лесниково объяснение назвал «мифологией» и постановил «забрать коня от самозваных хозяев и передать Старорусскому лесничеству до полного выяснения дела». Ивень стоял пока вместе с Королевой, но за ним могли приехать в любой день и час.
Сам Никудин Ниоткудович, чтоб унять тоску, плёл лукошко из лыка. Доплёл, поглядел, вздохнул:
— Ничего, ребятки! Как-нибудь обойдётся. Вот вам лукошко по чернику ходить. Черно в бору от черники-голубики. Ступайте полакомьтесь и мне принесите. От черники глаза молодеют.
Черника — не земляника, не поваляешься всласть. В чернике на каждую ягоду по комарику. Антоша, однако ж, притерпелся к лесным неудобствам. А на голубику перешли — совсем хорошо. Ягода крупная, и комаров почти нет. Набрали лукошко быстро.
— Давай по лесу побродим, каждый в свою сторону.
— Хорошо, — согласилась Даша, она поняла: Антоше одному хочется побыть, у неё тоже было своё дело в лесу.
Побежала к Трём камням. Может, медное колечко возвращать пора? Тихо под сводами бора. Птицы свистнут — и молчок, свистнут, свистнут — и опять молчок. Задумываются. Да и как не задуматься, птенцы ещё не крепки в полёте, а уж август на порог, там и сентябрь, и дальняя дорога за море…
Еле разыскала камни, кипреем укрыло. Стеной стоит малиновый кипрей, как стрелецкое войско.
Вдруг — шорох. Глянула Даша — на белом камне знакомая куница, а во рту у неё серебряное колечко.
— Милая, милая куница! Не дари мне своего кольца, — попросила Даша. — Колечко заслужить надо, а что я могу сделать хорошего? Вот заберут у нас Ивеня, мы поплачем, да и всё.
И услышала Даша шёлковый шёпот:
— Не упрямься, девочка. Бело кольцо — дар впрок. Его сила объявится зимой. Метель и вьюга станут подвластные тебе, а буря — нет. Все, кто шёрстку и перья меняет, придут к тебе и помогут, а медведь в берлоге — нет, и волчья стая — тоже нет.
— Но почему мне колечко? Почему не Антоше?
— Ты — хозяйка Златоборья.
— Какая же я хозяйка? Я — девочка!
— Хозяюшка! — прошелестел голос отдаляясь. — Хозяюшка!
Куница скользнула по Дашиным рукам и пропала, а в Дашиной ладони осталось тоненькое светящееся колечко.
Завернула Даша колечко в широкий лист подорожника и в кармашек спрятала. Пошла Антошу домой позвать. Вдруг слышит голоса, да такие грозные.

НЕБЕСНАЯ КОЛЕСНИЦА
Вдруг грянул гром. Даша, Антоша, Никудин Ниоткудович завертели головами, ища тучу, но небо было словно хрустальный шар.
— Гремит, — сказал Никудин Ниоткудович.
— Нигде ни единого облачка! — крикнула сверху Даша. — Мы успеем до грозы собрать стручки.
В это самое время со стороны Старорусского лесничества выехала из леса легковая машина, а за нею грузовик с надстроенными бортами.
Из легковой машины вышли судебный исполнитель, милиционер, Велимир Велимирович, из кабины грузовика — лесники Пряхин, Молотилов, и, как из-под земли, явились, не запылились Завидкины, дед и бабка.
Судебный исполнитель показал Никудину Ниоткудовичу бумагу, попросил расписаться, милиционер взял под козырек, Велимир Велимирович повздыхал, печально разводя руками, а лесники Пряхин и Молотилов отправились в хлев и вывели под уздцы Ивеня.
— Вот он! Забирайте его! — заверещала бабка Завидуха и погрозила длинным корявым пальцем Даше и Антоше. — Не нам, так и не вам!
Шофёр принёс доски, приставил к кузову.
— Ивень! — закричала Даша. — Ивень, не поддавайся им!
Конь задрожал, вскинул голову, присел на все четыре ноги, рванулся и, лёгкий, свободный, побежал по поляне.
— Взять его! — приказал судебный исполнитель.
— Есть! — козырнул милиционер.
А небо-то уже переменилось. Летучие косматые облака, клубясь, выстраивали громады белые, тёмные, лиловые.
Сверкнула дальняя молния. Затарахтело, загрохотало, словно по булыжному тракту мчалась телега не жалея колёс. Милиционер, Завидкины, лесники и шофёры, рассыпавшись, окружали Ивеня. Ивень пятился, косил глазами, всхрапывал. И перебирал, перебирал по земле ногами, словно касался её в последний раз.
— Белый Конь! — закричала Даша. — Сюда! Я сниму с тебя узду!
Та-рар-ра-ра-ра-рах!
Белое копьё пронзило вершину Сорочьей сосны и ударилось в землю перед Белым Конём.
— Колесница! — прошептала Даша.
По небу мчалась шестёрка лошадей, запряжённая в колесницу. В колеснице восседал старец. Волосы его вздымались, как небесный белый вихрь. Он махнул рукою, и молния пересекла небо из края в край.
Отважный милиционер уже ловил рукою узду.
— За хвост его! За хвост! — Бабка Завидуха толкала в спину своего старика, и тот, выставя руки, скрюча пальцы, крадучись, шёл в обход.
Колесница катилась уж над самым Златоборьем. Белый Конь заржал, вскинулся на дыбы, хлестнул хвостом Завидкина, скакнул, и Даша успела ухватить и снять узду со своего Белого, уж такого Белого Коня.
Колесница промчалась, Ивень с облака на облако скакал вдогонку и поравнялся наконец с небесными конями. А дальше не видно было, дождём небо заслонило.
— Ребятки! Скорее наземь! Наземь! — кричал, размахивая руками, Никудин Ниоткудович. Бобок на дождю подсыхал, скрючивался. Листья обвисали, отпадали…
Успели Даша с Антошей на крышу скакнуть, а с крыши на лесенку и на крыльцо — от дождя. Стоявшие в изумлении Велимир Велимирович, судебный исполнитель, милиционер, лесники Пряхин и Молотилов, шофёры тоже поспешили на крыльцо, но Никудин Ниоткудович взял ребятишек и крепко затворил за собою дверь.
Небеса в это самое время прохудились, и, плещась среди ливня, как в реке, незваные гости кинулись по машинам. Моторы заурчали, зарычали и поехали машины в свою машинную жизнь, увозя заодно и Завидкиных. До их дома, правда.

ПОСЛЕДНЕЕ
По земле клубились туманы. Ночь спустилась — глаз поколи. Небо все никак не могло успокоиться, громы громыхали то дальше, то ближе.
Под Сорочьей сосной со здоровенной иглой в руке, дратва в палец, Леший шил на зиму шубу. Молния блеснёт — Леший стежок сделает.
— Илья, чего светишь редко?! — ворчал скорняк, поколовший себе иглой пальцы.
Вдруг — трах! — и столб огня встал над сосною. В сторожке Никудин Ниоткудович, Антоша, Даша сбежались к окошку.
— Неужто в Сорочью!? — ахнула Даша.
— Нет, — сказал Никудин Ниоткудович, — в соседнюю. Пожалел Илья хорошее дерево. (- ага! Всё-тки Илья-пророк, шаманишко? Не перун! Ибо время вперёд. – germiones_muzh.)
Даша приникла лицом к стеклу. Не видно ли колесницы, не видно ли коня в ней? Но уж очень темно было в небе.
— Пламя на лес не перекинется? — спросил Антоша.
— Не похоже, — сказал Никудин Ниоткудович. — Лес влагой напитан. Жалко. Молодая была сосна. Ей бы ещё расти и расти.
А под Сорочьей сосною не унывали. Игла в руках Лешего так и мелькала, вот уж и рукав на месте. Померил, не крив, не жмет. Отложил работу. Потянулся, позевал.
— Другой рукав — до другой грозы!
И дунул на дерево, как на свечу.

ВЛАДИСЛАВ БАХРЕВСКИЙ

пешая рубка один-на-один с австрийским офицером в общем штыковом бою (1914)

...вчера, в такой же атаке (- спешенной. - germiones_muzh.) мне пришлось столкнуться с ихним офицером. У него был узкий, но длинный палаш. У меня казачья шашка без гарды. Я инстинктивным движением тренированной на «защитах» руки отвел удар и нанес свой. Минуты две мы дрались как в манеже на состязании, чутко и по-звериному ловко и осторожно. (- вышло не в тесноте, и времени хватило. Подъесаул воевал уж долго, жил секундой и ненервничал. - germiones_muzh.) И я, глядя (это было засветло) на курносое и румяное лицо с холеными бачками и усиками, в эти серые наивные глаза, почему-то поразился. (- но это немешало двигаться. - germiones_muzh.)
– Зачем!.. Почему? Ведь мы с этим белокурым неженкой и не знали друг о друге… И нелепо было бы сознавать, что человек, венец творения, интеллигент без сомнения, тычет в меня своим железом и норовит убить меня… И тут я понял, что мы сейчас не люди, а живая сила страны… (- красиво. - germiones_muzh.) И то убийство, которое сейчас совершится – будет законно и… почетно! (- в какой-то мере. - germiones_muzh.)
На десятом ударе мне удалось ткнуть его концом шашки в правый висок (- после "уступающей" защиты ненужно даже поворачивать кисть. Расчет дистанции и времени. - germiones_muzh.) и больше я его не видел…

подъесаул ЛЕОНИД САЯНСКИЙ (1889 - ?). ТРИ МЕСЯЦА В БОЮ

ТАНЯ СТЕПАНОВА

***
И вроде бы девочка анна ста десяти годов
знала природу вещей и происхождение слов,
в шуме прибоя различала вздохи медуз,
студенток просила сторониться семейных уз.

Не признавала традиции, а только внезапное из глубин,
жадно искала Фриду среди всех известных картин.
Не сбиваясь пересчитывала на пальцах ног и рук
фарфоровых кукол и похороненных детских подруг.

Молча лечила чумных, прощая и невесомо прощаясь,
чуть позже, виском прижавшись к двери,
темным зверем смеялась, смеялась, смеялась.

На рассвете следила как стекает с ладони линия смерти,
шептала сухими губами: что вы творите, черти.
А на других континентах в песочных стальных городах
уходили в небо младенцы, не узнав, что такое страх.

Иоанн Грозный - и его духовник протопоп Сильвестр. Последний разговор. (1559)

…сурово встретил Иоанн вошедшего к нему Сильвестра: он, видимо, предчувствовал, зачем явился последний. (- Сильвестр уже потерял доверие 29-летнего царя: незадолго до того Иван перенес тяжкую болезнь - а протопоп открыто сблизился с его двоюродным братом князем Владимиром Старицким, претендовавшим на престол. Сильвестр был мудр - но не зависим. Такого ранимая натура Иоанна немогла простить. - germiones_muzh.)
— По какому делу пожаловал ты ко мне, отче? — с легкой усмешкой спросил царь священника.
Сильвестр выдержал настойчивый взгляд своего духовного сына молча.
— Что ж ты молчишь? Сказывай, зачем пришел? — нетерпеливо повторил Иоанн.
— Просителем за сирую вдовицу, — тихо ответил Сильвестр, — правды и милости искать.
Складки на лбу царя разгладились.
— Какую? Зовут ее как? Изобидели ее мои люди али из бояр который польстился на ее достатки?
— Не один, а многие, по твоему приказу и решенью, государь!
— Толковей сказывай, я что-то не пойму, опрежде имя!
— Ливония ей имя, государь! Страждет она, бедная, от войск твоих… (- Иван IV начал масштабную ливонскую войну. – germiones_muzh.)
Иоанн снова насупился, в глазах его блеснули недобрые огоньки: в нем просыпался жестокий властитель.
— Вдовица сирая! — искривив губы, но не повышая голоса, возразил царь. — Хороша ее беспомощность! Побили ливонцы на шведском море гостей наших новгородских, твоих же земляков, а ты за разбойников этих стоишь горой! Когда б не выборгский герцог Иван (- наместник. Выборг был шведским форпостом. – germiones_muzh.), ему спасибо от меня я посылаю, так без отместки и ушли б они: он в оковы их заковал да в башню засадил! Вот каковы твои сирые люди, злом колыванцы (- Колывань – Таллин. Город принадлежал Ливонскому ордену и входил в морской Ганзейский союз. – germiones_muzh.) к нам, русским, дышат!
Довольный, что ему удалось укорить своего духовника, Иоанн с той же усмешкой окинул глазами высокую фигуру стоявшего перед ним священника.
— Вина их вся лишь в том, что защищают они свою страну…
— И бьют гостей торговых! Грабят их товары и ладьи! — вскипел Иоанн. — Разбоем это я зову, а не защитой!
(- вопрос этот сложный. Сильвестр и вся «избранная рада» были против ливонской войны и убеждали Ивана освободить Русь от угрозы с юга: от Крымского ханства. С другой стороны, ливонцы провоцировали: не пропускали русских купцов, упорно саботировали выплаты долгов по «юрьевскому соглашенью», - обещали но невыполняли, - зато заключили с Польшей-Литвой военный союз против Руси… Вошли, побили ливонцев - но пришлось иметь дело с Литвой. Потом включились Швеция и Дания. Ливонская война, на первых порах удачная для русских, стала затяжной – и в конечном счете капканом… Ивану в начале его царствования всё удавалось, - и он к этому привык. Царя начало заносить. – germiones_muzh.)
— Они лишь мстят за разоренья, которые чинят у них в стране твои полки, государь, не памятуя, что не с басурманами воюют, а с христианским людом.
— Лютеры они зловредные, — прошипел Иоанн, — Замолчи, поп!
Сильвестр точно сразу преобразился: его осенило какое-то вдохновенье.
— Молю тебя, государь, внемли моим прошениям, верни полки из Колыванской земли, мне сердце говорит, что горе немалое ждет тебя, коль это не исполнишь!
Иоанн вздрогнул при слове горе.
— Старик! Попомни, что не юноша безвольный я теперь, которого ты раньше пугал! Я государь, властитель всей Руси! Пусть замолчит продерзостный твой язык!
Но приказание царя не остановило смелого, уверенного в правоте своих слов Сильвестра.
— Опомнись, государь, кара Господня близка, меч Его гнева над тобою занесен! Ты сына-царевича, наследника уже потерял, смотри, чтобы потерю еще дороже и ближе сердцу твоему не послал бы тебе Творец Небесный! Еще есть время, опомнись, государь.
Царь, вне себя от гнева, поднялся и с силой ударил посохом об пол.
— Замолчишь ли ты! Велю тебя расстричь и в дальнюю обитель на Белом море сослать! — закричал Иоанн.
— Твоя воля, государь, я сам хотел просить… отпусти меня в обитель, иноческий сан давно стал мил моей душе…
Изумленный подобной просьбой, царь сразу переменился: ему стало ясно, что Сильвестр не ищет снова получить над ним влияния.
— С чего это задумал, отче? — дрогнувшим немного голосом спросил царь.
— С той поры, как призвал Господь к себе подругу мою, верную жену Пелагею, я в мыслях решил постричься… Тяжело нам, людям, терять любимых, близких нам существ! Как тяжела и грустна потеря супруги… вспомяни, государь, мои слова!
Иоанн ничего не ответил священнику, отвернулся от него и рукою отпустил его.
Непонятная тоска овладела молодым царем. (- его первая любимая жена, Анастасия, в 1560 г. умерла. С ее потерей Иоанн IV стал изменяться всё больше и больше. - germiones_muzh.)...

ГЕОРГИЙ СЕВЕРЦЕВ-ПОЛИЛОВ (1859 - 1915). «ЦАРСКИЙ ДУХОВНИК»