October 24th, 2019

(no subject)

иметь своего "тролля" - это аристократично:) Но читать его нестоит времени.

жена с ножом, муж с мухогонкой, дети - на баранах, подчиненный - на бобах...

госпожа по прозванию Цао, супруга первого сановника Вана, от природы была непомерной ревнивицей. Она запрещала сановнику иметь свою челядь, а когда приходили всякие слуги и мелкий люд, те тоже были у ней под вечным дозором. Случись князю увлечься красоткой, она тут же в брань да в попреки. Князю стало невмоготу, и он тайно завел себе дом на стороне. Там наложницы сновали толпами, а их дети бегали стайками.

Как-то в новогодние празднества госпожа Цао увидела с башни Циншутай двух ребятишек верхом на баранах. Они так ловко и прямо держались, что приглянулись ей. Цао глядела на них издалека и все более проникалась любовью. Велела служанке: "Пойди и спроси, чьи это дети, кого-то они мне напомнили".

Служанка узнала и, не сообразив всего дела, говорит госпоже: "Это отроки господина, четвертый и пятый". Услыхав ответ, Цао поначалу изумилась, потом впала в великий гнев и, не сдержав-таки себя, велела закладывать колесницу. С евнухами и дюжиной прислужниц, из которых каждая была с кухонным ножом в руке, она выехала из усадьбы, желая сама узнать всю подноготную.

Сановник Ван тоже не стал медлить. Взвились удила, и он выехал из усадьбы. Волы ехали медленно, а сановник спешил. Одной рукой он вцепился в перила повозки, а в другой у него была мухогонка из лосиного хвоста, и он ручкой колотил волов. Он колотил, возничий нахлестывал. Под конец волы взъярились, будто волки, и понесли во всю прыть. Сановник прибыл первым.

Сыту (чиновник, ведавший соблюдением морали в Поднебесной империи. - germiones_muzh.) по имени Цай, прослышав об этой истории, насмехался над Ваном. Когда тот как-то посетил его, сыту сказал: "Двор намерен пожаловать вас девятью регалиями. Ваша милость еще не знает об этом?" Ван поверил ему и стал, как говорится, "выказывать скромные свои упованья". Цай сказал: "Ни про что другое не слыхал, а знаю только, что хотят вас пожаловать колесницею под бычков с короткими оглоблями и мухогонкой с длинною ручкой". Вана охватил стыд. По прошествии времени он понизил Цая в должности и при том сказал: "В прежние годы, когда я с Ань-ци бродил по берегам реки Ло за тысячу ли отсюда, не слыхал я, что в Поднебесной есть мальчишка Цай Чунь (Ань-ци - знаменитый "Тысячелетний старец" - даосский мудрец. Сановник Ван хочет сказать, что не считает Цая нравственным авторитетом. Можно увольнять:) - germiones_muzh.)". Воистину гневался на давнюю шутку Цая.

ЮЙ ТУН-ЧЖИ (V век). ЗАПИСКИ О РЕВНОСТИ

СТЭНЛИ НЬЯМФУКУДЗА (зимбабвиец)

ПЕРЕПРАВА

любой другой человек на месте нашей мамы давно отчаялся бы — сама стихия ополчилась против нас. Не такова, однако, наша мама, ни за что не признает свое поражение. Вот уже целая неделя, как торчим мы на пороге нашей прокопченной кухоньки, вырядившись в лучшую одежду, и смотрим на двор, а там льет и льет дождь, прямо стеной стоит; мы уж и позабыли, когда его не было. Мама ждет терпеливо. Похоже, если б дождь зарядил на сорок дней, как при всемирном потопе, она бы и его пересидела, а едва подсохла б земля, она как ни в чем не бывало пошла бы к автобусной остановке. Не зря же она соседкам уши прожужжала, как поедет на рождество в столицу. Застрять теперь в деревне — этого ее душа не вынесет! «Что хотите со мной делайте, но мы на рождество здесь не останемся! Слышите, не останемся!» — восклицала она так часто, что я уже начинал опасаться, не сошла ли она с ума.
Иногда, набрав полную грудь воздуха, она выбегала за порог и на минуту скрывалась за углом. Возвращалась промокшая до нитки, долго сушилась у огня… Когда мне тоже нужно было выйти, я всегда спрашивал Рудо, мою сестренку, не пойдет ли она за компанию. Рудо вертела головой. Но только я возвращался и согревался у огня, Рудо начинала ныть:
— Мама, хочу пи-пи…
Мне уже надоело злиться. Я поднимался как заведенный, брал сестренку за руку и снова выходил под дождь. Я стоял отвернувшись и поторапливал ее, но Рудо такая копуша!..
На третьи сутки наша одежда так провоняла дымом, что мы, наверное, могли бы найти друг друга и в кромешной темноте — по запаху… Наконец терпение у мамы лопнуло. На шестой день она растолкала нас до свету и сурово скомандовала:
— Умываться! Живо!
Пошатываясь со сна, мы оделись, побрызгали студеной водой на лица, с трудом впихнули в себя завтрак — холодную тыкву.
— Ну, пошли!
— Но ведь дождь, ма! — сказал я.
— По-твоему, я слепая? — бросила она в ответ.
Я ничего не ответил. Рудо разревелась. Никто из нас не обратил на нее внимания. Мать заперла нашу лачугу, и мы, поскальзываясь в грязи, зашагали к автобусной остановке. Я тащил тяжеленный чемодан и сумку с парой тыкв и пакетом маисовой крупы. Мать несла за спиной еще одну мою сестренку — Румби, и большой узел на голове, а свободной рукой волокла за собой упирающуюся Рудо. Так для нас началась суббота.
Мы, спотыкаясь, брели во мраке, озаряемом изредка молниями; наши плащи из тонкой шершавой клеенки издавали жутковатые звуки, казалось, это коровы жуют в темноте свою жвачку; обувь наполнилась липкой, хлюпающей грязью. Мать то и дело издавала странные ликующие возгласы:
— Вот соседушки удивятся! Придут, а нас нет! Так рты и разинут.
Чудачка! Кому какое до нас дело? От холода я онемел, и слава богу, — а то сказал бы вслух то, что вертелось на языке: «Мама, ты сумасшедшая! Ты спятила!» Тогда не миновать бы мне оплеухи.
— Ну вот! Я же говорила, что дойдем!
Я дрожал как мокрый котенок — какая уж радость! Мы стояли под навесом у магазина, — здесь останавливался автобус. Часа два, наверное, сюда добирались. Я бросил взгляд на ботинки — мои единственные ботинки! — и мне плакать захотелось. Облепленные грязью, они стали похожи на кувалды.
— Не расстраивайся. — Мать улыбнулась, потрепала меня по мокрым волосам. — В городе новые купим. — Потом прибавила непривычным для меня тоном: — А ты, сынок, становишься мужчиной… Вон ты какой у меня сильный! Молодчина!
Мама и раньше иногда так говорила, но сейчас она, кажется, и вправду так думает! Меня охватило незнакомое приятное чувство… Скоро подъехал автобус с зажженными фарами, и мы с матерью опять вышли под дождь, подали кондуктору на крышу вещи. Потом уселись на свободные места и поехали. В автобусе было тепло, накурено и приятно, и мы повеселели, принялись болтать — о нашей столице Хараре и, конечно, об отце.
Несколько времени мы ехали беззаботно, пока вдруг не почувствовали, что катим под гору слишком медленно. В автобусе поднялся шум, из которого выделялся только громкий голос кондуктора. Люди пытались разглядеть что-то впереди, но сквозь запотевшие, мутные от дождя окна почти ничего не было видно.
— Что? Что такое? — спросили несколько человек из тех, кто вроде нас зазевался.
— Моста не видно — вот что, — ответил кондуктор. — Как теперь перебраться на тот берег?
И только тут до меня дошло, что гул в автобусе, который я поначалу принял за голоса пассажиров, — это вовсе не голоса, и он уже давно нарастает.
— Черт побери… река… — прошептала мать досадливо, словно вспомнила что-то очень важное.
— А что река? — спросил я.
Автобус в этот момент неуклюже, сантиметр за сантиметром, совершал крутой поворот. Гул постепенно перерастал в рык, в котором окончательно потонули и шум мотора, и голос кондуктора.
— А то, что разлилась! — прокричала мама. — Нам теперь на другой берег век не переправиться. — Автобус остановился. — Ха! — Мама издала свой любимый презрительный смешок. На сей раз он означал, что ничего другого от автобуса она и не ждала.
Вот и приехали! Люди вылезали из автобуса под дождь посмотреть, что впереди. Я приник лицом к холодному стеклу, от моего теплого дыхания струйки потекли вниз, к серому, замызганному подоконничку. По размытому откосу дороги сбегали потоки бурой жижи. Дождь как будто усилился.
— Мне нужно выйти, — сказал я, всем видом показывая, что мне действительно невтерпеж; мама махнула рукой: иди, мол, если приспичило.
На подножке автобуса сгрудились люди и, стараясь не намокнуть, выглядывали наружу. Они что-то кричали, размахивали руками, но голоса терялись в реве реки. Я протиснулся между людьми, соскочил на скользкую землю. Натянув одной рукой плащ на голову, а другой цепляясь за стенку автобуса, прошел вперед. Свет зажженных фар бил недалеко. И все же я увидел реку! Она бурлила, ревела, свирепо пенилась. Вода была мутная, красно-коричневая. Летели брызги. Огромное дерево плыло, вертясь, словно прутик. Стоявшие рядом со мной люди притихли, оглушенные буйством стихии. Жестокий и неудержимый бег воды настолько завораживал глаз, что слух уже не воспринимал ее рева. Тем временем дерево вынесло на самую середину широкой воды, на стремнину, и тут оно словно споткнулось обо что-то и стало медленно подниматься корнями вверх, как будто его тащила невидимая великанская рука, — струи так и хлынули с корней. Дерево замерло, немного прогнулось и плюхнулось обратно в воду. Однако снова двинулись вверх изодранные ветви — будто дерево собиралось сделать еще одну стойку, — и правда, оно снова пошло, пошло вверх под неодолимым напором. Тут я сообразил, что оно, наверное, зацепилось за перила моста. Самого моста не было видно. На другом берегу прямо из воды начиналась мерцающая грязная полоска — дорога…
Когда я вернулся в автобус, мать о чем-то сердито спорила с кондуктором. Слов не разобрать, я понял только, что речь о деньгах. Жилы на шее у матери вздулись от крика, глаза сверкали. Она чего-то требовала, кондуктор не уступал, качал головой. Мать все больше входила в раж. Мне было за нее страшно и в то же время стыдно. Мама!.. Каково мне стоять рядом, когда ты скандалишь с людьми! Лучше б я ехал один, без тебя! Я поспешно прошел на наши места, к сестренкам, и наблюдал за матерью украдкой. Вот она яростно закивала, кондуктор посмотрел на нее изумленно, пожал плечами. Мать отдала ему билеты, которыми до этого размахивала у него перед носом. Кондуктор внимательно их изучил, что-то быстро чиркнул на них ручкой. Теперь она терпеливо чего-то ждала, лишь изредка с победным видом поглядывала по сторонам, как человек, прилюдно одержавший верх в споре. Вот кондуктор отсчитал ей в руку какие-то деньги, и она пошла к нам. И тут меня словно громом поразило: если она забрала назад часть денег, значит, мы дальше не поедем?! А что же мы будем делать? Мать приставила ладонь к моему уху и прокричала:
— Собирайся! Выходим! Переправимся пешком!
Пешком?! Да она просто не видела того, что только что видел я! Иначе я бы точно решил — она спятила.
Мама уже застегивала одежки Рудо и Румби. Я не двигался. Мать взглянула на меня грозно и указала на вещи в проходе — бери живо! Я не посмел ослушаться; мать закинула Румби себе за спину и привязала ремешками.
Матери пришлось нас чуть не силком выталкивать из автобуса. Рудо разревелась. Кондуктор покачал головой, на лице у него отобразилось удовлетворение: мол, я вас предупреждал; теперь пеняйте на себя…
И снова мы оказались в грязи, под дождем. Мать, не выпуская из руки тяжелой сумки, повела нас вокруг автобуса. Она была похожа на горбунью: на спине у нее Румби, закрытая с головой плащом. Дойдя до металлической лесенки назади автобуса, мать поставила сумку прямо в грязь и указала мне рукой на лесенку. Я поднял голову. На лицо посыпали капли дождя. Над нами висели серые и черные тучи. Время, наверное, приближалось к полудню, но казалось, что еще не рассвело, — такое все было хмурое и тусклое из-за дождя. На душе у меня сделалось муторно как никогда. Плечо мое едва доходило до нижней ступеньки этой проклятой лестницы. Мама подпихнула меня ближе, я крепко ухватился за ступеньку и подтянулся. Мама подсадила — и вот я уже упираюсь ногами в скользкую перекладину. Изо всех сил перехватываясь руками, я стал карабкаться наверх. Наконец я на крыше! У меня засосало под ложечкой: не хватало еще упасть с этакой верхотуры. Я перелез через перила и пополз на четвереньках по груде тюков и чемоданов. Наши вещи оказались в самой середке. То волоком, то катаньем я доставил их на край крыши. Перекинул узел через перила — он шлепнулся в самую грязь, к тому же перевернулся. Ничего, все равно промок насквозь. Теперь чемодан. Да в нем не меньше тонны! Бросишь вниз — расколется, начнешь потихоньку спускать — утащит за собой. Мама снизу подает знаки: не бросай, передай из рук в руки. Куда там! Я кое-как перевалил чемодан через перила, и он упал матери прямо в вытянутые руки. Она вскрикнула и осела в грязь. Я медленно спустился на землю. Мама уже стояла на ногах. Она водрузила узел мне на голову, сунула в руку сумку, сама взяла чемодан, в другую руку — Рудо, и мы побрели прочь от автобуса, по заброшенной тропе.
По обеим сторонам тропы стояла высокая — выше моей макушки — трава. Мы брели, а грохот реки разрывал нам уши; сверху нависали ветви исполинских деревьев; было темно и страшно. Рудо заслоняла лицо от травы рукой. Мама прибавила шагу, нам стало трудно поспевать за ней. Мы шли около четверти часа; вдруг тропа кончилась. На мгновение мама остановилась, потом круто взяла вправо, к реке. Она выпустила руку Рудо, чтобы самой раздвигать свободной рукой траву. Сестренка тут же остановилась. Мама продолжала идти. Посмотрев жалобно на меня, Рудо припустилась за матерью вдогонку — не то сомкнётся трава, скроет мать из глаз. Холодный завтрак стоял у меня в горле. Мы уже, наверное, совсем близко к воде: гул настолько усилился, что даже думать приходится криком, иначе не расслышишь собственные мысли. Господи, куда мы идем, куда мы идем, куда нас ведет эта сумасшедшая! Хоть бы отец был здесь, с нами! Куда она нас ведет?!
Неожиданно трава расступилась. Мама замерла. Рудо вцепилась ей в юбку. Прямо под нами ревела река, и слышалось в этом реве: «Одумайтесь, ничтожные зверьки! Одумайтесь! Это опасно!» Теперь мы стояли на чем-то вроде бетонной сваи; на ее краю были два столба, от каждого из них убегал, провисая низко над водой, толстый ржавый трос — убегал к другому берегу, почти не видному; а к этим тросам хомутами и болтами были прикреплены ржавые листы рифленого железа. Висячий пешеходный мост… Река в этом месте ревела особенно грозно, оттого что круто поворачивала, стиснутая гранитными берегами. Под дождем гранит серебристо мерцал. От берега до берега метров шестьдесят.
Я не хотел приглядываться к этому сомнительному сооружению. Какая там переправа — на него даже смотреть страшно! Хотя сильного ветра не чувствовалось, мост слегка раскачивался. Хмурое небо проглядывало сквозь листву огромного дерева, склонившегося над бетонной плитой. Мать сняла со своей спины Румби и сунула мне. Она делала все с лихорадочной поспешностью, будто стремилась как можно скорее осуществить задуманное. Она взяла чемодан в одну руку и узел — в другую, шагнула к краю плиты, помедлила, посмотрела вниз, на ржавые рифленые листы. Потом ступила на мост, пошла — медленно, но уверенно, глядя прямо перед собой. Мост начал раскачиваться, едва на него ступили: влево — вправо, влево — вправо, в такт ровному шагу. Мама шла, широко ставя ноги для равновесия — на голове поклажа, обе руки заняты, так что даже не ухватиться за поручни. Можно подумать, ей не впервой так переправляться. Мы смотрели вслед: она становилась все меньше и меньше, все ближе к воде — посередине мост сильно провисал. Влево — вправо, влево — вправо, — раскачивались тросы. Кажется, сто лет минуло, прежде чем мама оказалась на другом берегу. Она положила на землю вещи, повернулась к нам, помахала рукой — и пустилась в обратный путь. Теперь, налегке, она шла быстрее, держась за поручни. На подходе к нашему берегу мама отпустила поручни и зашагала легко и свободно, как по суше; на лице у нее блуждала широкая улыбка.
Мама снова посадила Румби к себе на спину и хотела было взять Рудо за руку, но та отскочила назад, на заросшую тропу, и оттуда пугливо таращила на нас глаза. Меня даже обрадовала такая заминка — не сразу переправляться; а уж бегать за Рудо по мокрым кустам я не стану. Тогда мама скомандовала: пошли! — и помахала Рудо, как будто прощаясь. Это, конечно, подействовало: Рудо тут же подлетела к матери и обвила ее ноги ручонками. Перед тем как ступить на мост, я внимательно присмотрелся к нему. Ну и ну! Мало того что он ржавый, так еще листы все в дырках — иные в поперечнике больше долларовой монеты. Мама подтолкнула меня локтем в спину. Я судорожно вцепился в перила, выставил ногу вперед; чувство у меня было такое, словно предстоит шагнуть с утеса.
Я больше не оглядывался назад, не смотрел ни под ноги, ни по сторонам. Я сам не соображал, как передвигаю ноги, и хотя все видел и слышал, в то же время ничего не видел и не слышал, — я шел как заколдованный. Совершенно живыми были у меня только ступни ног да руки на поручнях. Влево — вправо, влево — вправо, — раскачивался мост, а в голове звучал мамин голос: «Ты, сынок, становишься мужчиной… Вон ты какой у меня сильный! Молодчина!» И я сжимал поручни еще сильней — под стать настоящему мужчине. Сзади я чувствовал шаги матери.
Только на берегу я увидел, что мама еще и Рудо несла на руках. Мама похлопала меня по спине, улыбнулась; а когда мы отошли подальше от моста, стала меня хвалить. Пусть хвалит, думал я, матери любят хвалить сыновей. Если мне чего и хотелось, так это поскорей добраться до магазинов — до них еще целая миля. Там мы сядем на нужный автобус. Что ни говори, а через реку мы переправились!

ИГОРЬ КРАСНОШТАНОВ

ОТМОЛИЛА МАМА
Красноштановой Ларисе Васильевне

У ковра летают ангелы –
Тусклый, серый зимний свет.
На счетах небесной алгебры
Уж меня на свете нет.

По ковру сбегают зубчики
Стен-фантазий крепостных.
Что ж вы, ангелы, голубчики,
Вы за что меня под дых?

В темноту руками белыми
Вам меня не оторвать.
Эти стены крепко сделаны,
А у них моя кровать.

Я за жизнь цепляюсь. Пальцы
Наливаются свинцом.
В пустоте не разобраться
Чье придвинулось лицо.

Мама, мама, что ты сделала?
Что случилось? В чем беда?
А она губами белыми:
Умер ты у нас тогда.