October 18th, 2019

китайская традиция овладения информацией: от колодца - до башни

китайская культура строго иерархична: доступ к информации получать должен достойный! Соискатели на чиновничий чин сдавали экзамены трех степеней (часто на это уходила вся жизнь! Великие китайские писатели - студенты неудачники). Экзамены сдавали "в ограде": под запором; экзаменуемого обыскивали, изолировали от мира и строго за ним наблюдали. За списывание могли и казнить! Даже получив чин и доступ к императорским архивам, чиновник для этого вновь изолировался - помещался на дно глубокого колодца... Работа с информацией шла не онлайн, а оффлайн:) Это задавало иной уровень смысла и приоритетов: не социальный трёп, а безмолвное постижение. Рост из глубины.
Зато имена сдавших экзамен объявлялись с самой высокой башни города - в полночь десятого дня девятого месяца года; рассылались по всем населенным пунктам и торжественно вывешивались в зале испытаний под пушечный салют и запуски цветных ракет.

мир без одноразовых пакетов, тарелок и гондонов?

как нистранно, а я серьезно смотрю на перспективу запрета пластиковых "одноразов". (Девяностодевять из ста тех "новостей", которыми вас будоражат и цепляют, считаю ни за что. - Прикорм лохов. А тут - нет). И дело даже не в экологии, за которую Грета Тунберг видит в тебе лишь вредный источник CO2 - планета много сильней, чем мним мы, инвалиды умственного труда и жертвы информационных войн... Просто, по-хорошему человек не откажется быть потребителем. А заставь его таскать многоразовую сумку - и вот он уже ее ХОЗЯИН. - Совсем другое дело.
Давайте начнем! И с Божьей помощью, дойдем и до запрета компьютеров (это тоже полимеры). В школах на ОБЖ станем обучать изготовлению и владенью каменным топором, распознать "съедобное-несъедобное" и снять скальп с директора [кто невкурсе - это операция сама посебе несмертельная. Но очень стимулирует если не атрофированную совесть, то забытое чувство ответственности]:) Я хоть щас готов составить курс обучения: "обратно - на пальму!"
- Нехотите? Ну, Грета Тунберг с вами!
А я полез.

(no subject)

мудрый радуется, когда обнаруживает истину, глупец - когда находит ложь. (Шломо бен Йехуда ибн Габироль, поэт и мыслитель)
- это так. Я знаю многих, ликующих обнаружив очередной обман СМИ. А обманов от этого не становится меньше:)

ЖЕВОДАНСКИЙ ЗВЕРЬ. - XXVIII серия

ПОСЕЩЕНИЕ
зима свирепствовала в Жеводанских горах, в особенности в окрестностях Меркоара. Нет, холод не достигал такой суровости, как, например, в 1709 году, оставившем о себе такие ужасные воспоминания по всей Франции, но беспрестанные резкие перепады температуры, то дожди, то мороз, внезапные оттепели и похолодания вконец вымотали и людей, и природу. Звери в лесах также страдали от странных прихотей зимы, и возможно, даже сильнее людей. Волки, которых голод делал лютыми, наносили серьезный ущерб хозяйству этой части провинции. И жеводанский зверь, недавно возвратившийся в меркоарские леса, снова принялся опустошать окрестности.
Понятно, что при подобных обстоятельствах в замок редко заглядывали гости, а следовательно, ничто в нем теперь не нарушало глубокой тишины. С самого начала зимы он принял вид пустынный и унылый; ставни оставались запертыми, снег лежал сугробами во дворах, хищные птицы свили гнезда в трещинах стен; можно было предположить, что замок необитаем. Одиноких охотников, которых необходимость вынудила искать в нем гостеприимства на одну ночь, встречал кавалер де Моньяк. Он был учтив и всячески подчеркивал, что гостю в замке очень рады, однако вряд ли это было правдой, потому что сама владетельница замка ни разу не проявила желания поговорить с кем-либо из гостей. Кристина, некогда постоянно пребывавшая вне стен своего мрачного дома, теперь почти не покидала его, ограничиваясь лишь редкими и непродолжительными прогулками по саду.
В один из январских дней, почти лишенных солнца, мадемуазель де Баржак сидела в гостиной замка с сестрой Маглоар и кавалером де Моньяком. Хотя в массивном камине сгорал почти целый ствол дерева, в слишком просторной комнате ощущался леденящий холод. Оконные занавеси, совершенно раскрытые, чтобы впустить побольше света, давали возможность видеть низкое серое небо, тучи странных очертаний, которые тяжело тянулись по склонам гор, и обнаженные старые деревья, уродливые остовы леса. Сильный ветер завывал вокруг замка, а мелкий дождь стучал в стекла монотонно и печально.
Кристина и сестра Маглоар сидели друг напротив друга за рабочим столиком, на котором лежали рубашки, чепчики из толстого холста и другая одежда, предназначенная для беднейших из деревенских детей. Монахиня считала рукоделие лучшим способом, чтобы скоротать скучный зимний день.
Кристина охотно покорилась ее воле; так голова ее могла свободно предаваться своим тайным мыслям в то время, как руки проворно работали иглой. Итак, две неутомимые швеи в течение длинных дней и еще более длинных вечеров этой унылой зимы сшили немало одежды, защитившей многих деревенских детей от ветров и морозов.
Внешний облик Кристины сильно изменился. Загар сошел с ее лица одновременно со здоровым румянцем. Бледность и некоторая худоба придавали ее чертам то трогательное изящество, которым часто отмечены лица людей глубоко несчастных. Иногда в глубине ее опустевших черных глаз вспыхивал отблеск какого-то далекого пламени, но тут же потухал. Ее наряд соответствовал всем требованиям моды, хотя оценить ее старания в этой области было некому. В пустынном замке сидела девушка в прекрасном шелковом платье, с напудренной высокой прической и душой, полной неизбывной печали.
Временами, впрочем, какое-то подобие прежней живости возвращалось к ней. Сейчас она прервала свою работу и с поднятой иглой в руке слушала, нахмурившись, важные известия, сообщаемые ей ее почетным конюшим. Кавалер де Моньяк стоял перед ней, докладывая обо всем, что ему было известно. Он заметил признаки раздражения на лице своей госпожи. Кавалер уже раскаивался в своей откровенности, которая произвела на мадемуазель де Баржак такое сильное впечатление. Он жалел, что не смог скрыть от нее новостей, но неизменная правдивость и гордость не позволяли ему держать что-то втайне от госпожи.
– Повторяю вам, кавалер, – сказала Кристина тоном, который заставил вздрогнуть сестру Маглоар, – это один из тех нелепых рассказов, которые выдумывают от скуки люди в это холодное время. Вы верите этому совершенно напрасно. Повторяю вам, это невозможно! Если бы это было правдой, – тут она запнулась, – я умерла бы тут же!
Ее слова так напугали сестру Маглоар, что она отбросила свое шитье и сказала так резко, как не выражалась никогда ранее:
– Мосье де Моньяк, вы что утратили разум? Зачем вы рассказываете этот вздор мадемуазель де Баржак! Над вами подшутили, а вы мало того что поверили, так еще и напугали бедную Кристину!
Эти слова оскорбили щепетильного дворянина. Он вскинул голову и произнес напыщенным тоном:
– Ваше счастье, что вы женщина, сестра Маглоар, и вдобавок еще и монахиня!.. Но я думаю, что вы скоро убедитесь, что со мной нельзя шутить! А если б кто-нибудь попробовал это сделать, будь он простолюдин или человек дворянской крови, у меня есть шпага, чтобы потребовать удовлетворения от дворянина, и палка, чтобы наказать дерзкого простолюдина. Потрудитесь этого не забывать, любезная сестра!
Но эта пылкая речь пропала даром; ни монахиня, ни графиня не слушали кавалера, дворянская честь которого сейчас волновала их меньше всего, да и раньше, честно говоря, тоже не особенно заботила.
Однако сам де Моньяк остался этой речью доволен. Кристина, по-прежнему ушедшая в свои мысли, наконец тихо проговорила:
– Отвергая возможность опасности, ее не уменьшишь. Простите, кавалер. Повторите то, что вы сейчас сказали. Действительно ли жеводанский зверь убит вчера вечером в Лабейсерском лесу, в трех лье отсюда?
– Я не могу дать вам честное слово дворянина. Я не был свидетелем этого; я ограничусь точным повторением слов сторожа Жерома. Сегодня утром в кабаке лесничий из Лабейсера объявил, что зверь убит. Он погиб вчера вечером от выстрела охотника, который его подстерегал в течение нескольких часов. Пуля, говорят, попала в самое сердце. Смерть страшного зверя несомненна, ему отрубили голову и правую ногу, чтобы выставить в качестве трофеев. Вот – слово в слово – то, что мне было рассказано. Впрочем, не угодно ли вам позвать Жерома и расспросить его самого?
– Это лишнее. А имя… имя охотника вам известно?
– Лабейсерский лесничий не мог дать никаких сведений на этот счет; он только заметил, что счастливого охотника сопровождало много людей, которые вели себя, как его слуги, следовательно, он должен быть кем-то благородного происхождения.
– А намерен ли он… – Она была не в силах договорить.
– Мне кажется, что отрубленная голова и лапа предназначаются для человека, которому необходимо доказать, что зверь действительно убит…
– Видимо, мне предстоит увидеть голову этого страшного зверя, – с горькой улыбкой произнесла Кристина. В ее глазах снова вспыхнули отсветы далекого пламени – и тут же погасли: – За кого же я выйду замуж? Кем может оказаться этот охотник? Кто из наших соседей дворян способен убить жеводанского зверя?
– Да мало ли у нас охотников!
Моньяк стал перечислять всех соседних дворян, которые в то или иное время охотились на зверя. Мадемуазель де Баржак слушала его внимательно и, казалось, ждала одного имени, которое не было произнесено.
– Это все? – нетерпеливо спросила она. – Я знаю, что есть еще охотники, о которых вы не упомянули. Почему вы не назвали человека, которого не хотите больше никогда видеть в этих стенах? Это может быть он? Могу ли я сделаться женой того, кого ненавижу?
– Есть слухи, что барон де Ларош-Боассо и друг его Легри вернулись в окрестности Меркоара несколько дней тому назад; но я уверен, что это ложь, они далеко отсюда.
Кристина облегченно вздохнула.
– Мне все равно, кто это сделал, – сказала она тихо, – но было бы слишком обидной насмешкой судьбы, если б это сделал он…
Кавалер де Моньяк хотел было что-то сказать, но сестра Маглоар опередила его:
– Конечно, это не он. У барона сейчас много других дел. Недавно у нас был проездом посланный от его преподобия фронтенакского приора. Он останавливался в замке на днях, чтобы собрать необходимые сведения. Цель его поручения состояла в том, чтобы отыскать барона де Ларош-Боассо и пригласить его от имени королевского комиссара и его преосвященства епископа Алепского в Фронтенак, где должно произойти оглашение второй части духовного завещания покойного графа де Варина. Так как посланный не проезжал обратно, надо полагать, что он встретился с бароном и с ним вместе уехал во Фронтенак. Вчера должно было состояться оглашение завещания; стало быть, барон де Ларош-Боассо находился в аббатстве в то самое время, когда в Лабейсерском лесу убили жеводанского зверя.
– Это все хорошо, любезная сестра, – сказал сухо Моньяк, нахмурив брови. – Но я сам вручил посыльному письмо, которое должно было заставить барона вернуться, если у него в жилах течет хоть одна капля благородной крови! Я вынужден предположить, что его отыскать не смогли. Какие-то собрания по поводу денежных выгод или семейных вопросов не могли бы помешать дворянину явиться на мой зов. Впрочем, вам известно, сестра Маглоар, что посланный имел подобное поручение и к другому лицу, которое также не явилось по приглашению, когда…
Кавалер замолк по знаку, поданному ему украдкой сестрой Маглоар.
– А это лицо, – спросила Кристина тихо, – конечно же Леонс? Не старайтесь скрыть это от меня! Он в здешних краях, я это знаю, я его видела!
– Вы видели его? – спросила урсулинка в изумлении.
– Там, на горе, перед нами я часто вижу его, когда гуляю в саду. Я вижу охотника, который останавливается на вершине скалы и смотрит в сторону замка. Я сразу угадала, кто он, несмотря на расстояние. Мне казалось, что он видит меня, что я смотрю в его глаза. Только как моя душа ни спрашивала его, почему он не хочет приблизиться ко мне, он не ответил…
– Быть может, он оценивает себя по достоинству, – несколько холодно заметил кавалер. – Вы не можете не знать, в каком страшном преступлении замешан его дядя. А он его племянник, и…
– Стыдитесь, стыдитесь, кавалер! – перебила его сестра Маглоар в негодовании. – Как вы можете верить этой клевете, вы, которому отец-приор сделал столько добра? И разве несет Леонс ответственность за преступление своего дяди, если б даже это преступление было совершено на самом деле? Вы знаете сами, каков характер этого юноши. Он очень добр, добрее, чем большинство мужчин, но и смелостью тоже не обделен. Узнав про то, что его дядя обвинен в убийстве маленького виконта и находится в заточении, мосье Леонс тут же прискакал во Фронтенак. Ему не позволили увидеться с отцом Бонавантюром, который содержится в своей келье под строжайшим надзором. Тогда этот славный молодой человек решился доставить дяде средства к побегу. Все было подготовлено, но заговор раскрыли. Он не упал бы духом после первой неудачи и пошел бы против всех властей, светских и духовных, чтоб оказать помощь своему родственнику, но сам приор передал ему строгое приказание не предпринимать ничего и смириться с тем, что произошло.
Сестра Маглоар говорила с жаром, ей совершенно несвойственным, видимо, в одном из уголков ее монашеского сердца ютилась романтичность юной барышни.
– Да, Леонс именно таков! – вскричала Кристина радостно. – Ах, сестра Маглоар, расскажите мне об этом подробно!.. Расскажите все, что вы знаете!
– Я знаю очень немного, милое дитя. С тех пор как аббатство подверглось интердикту, ничего неизвестно про то, что там происходит. Это рассказал мне последний посланный из Фронтенака. Пока он грелся в кухне, я всячески старалась разговорить его; но этот беглец был до того труслив, что я с трудом добилась от него нескольких слов. Как бы то ни было, мосье Леонс вынужден был отказаться от своих отчаянных попыток освободить приора. Он вернулся в Меркоар, чтобы продолжить охоту на жеводанского зверя, пока в аббатстве будет вестись процесс.
– Приор верен себе! – усмехнулась Кристина. – Несмотря на весь ужас своего нынешнего положения, он, кажется, не собирается отступать от своего прежнего плана. Но… Как странно было бы, сестра Маглоар, если б Леонс оказался победителем жеводанского зверя! Разве он не мог стать им? Он ловок, храбр, неутомим… Как вы полагаете, сестра?.. А вы, кавалер, что скажете?
Кавалер де Моньяк задумался.
– К несчастью, – ответил он наконец с очевидной досадой, – мне известно, что мосье Леонс не поехал в аббатство, несмотря на полученное приглашение. Он остался в окрестностях Меркоара. Так что вполне возможно, что, напав случайно на след жеводанского зверя… Пожалуй, даже не скажешь, кто хуже – беспутный барон или этот юноша, не дворянин, племянник монаха, обвиненного в преступлении.
Последнего замечания мадемуазель де Баржак будто не услышала.
– Но если это правда, если это действительно так… – забормотала она задумчиво, и голос ее дрожал от сдерживаемых чувств. – Но тогда он мог быть уже здесь… Отчего же он еще не явился в замок?
Она не успела договорить, как в гостиную вбежал слуга.
– Мосье Леонс только что приехал и просит позволения видеть вас, – доложил он своей молодой госпоже.
Если бы действием сверхъестественной силы замок вдруг подняло в воздух, три человека, находившиеся в гостиной, не могли бы испытать большего изумления. Никто не мог решиться ответить слуге. Наконец Кристина пробормотала с невыразимым волнением:
– Господи, неужели Ты меня пожалел?
– Я вас умоляю подумать…
– Кристина, милое дитя, подумайте, что вы еще можете ошибаться!
Мадемуазель де Баржак точно очнулась от этих слов кавалера де Моньяка и сестры Маглоар.
– Да, да, вы правы! Будьте со мной; я приму его как подобает владетельнице замка.
– Франсуа, – обратилась она к слуге, – просите мосье Леонса войти.
Спустя несколько минут в прихожей послышались шаги. Леонс вошел с какой-то извиняющейся неловкостью. Он был одет чрезвычайно просто, а вид имел растерянный и смущенный. Когда он увидел Кристину, щеки его покрылись легким румянцем. Он пристально смотрел ей в лицо и, возможно, даже не сразу заметил перемену в облике девушки – ее нарядное платье и дорогую прическу. Зато он увидел в ее глазах ту пустоту, которой не замечали люди, окружавшие ее все это долгое время. Фразы, заготовленные им заранее, куда-то испарились. Он остановился в нескольких шагах от владетельницы замка и ограничился одним глубоким поклоном.
Кристина не могла больше сохранять холодное достоинство, сдерживавшее ее душу, словно клетка. Она вскочила с места.
– Леонс!.. Вы… дорогой гость в Меркоаре.
Она растерялась, не зная, что еще сказать, и протянула ему руку. Юноша порывисто пожал ее:
– Как вы добры! Вы рады мне! Вы меня не презираете, вы не возненавидели меня!
– Ненавидеть? Презирать? Вас, мой друг? Вы не могли так думать! Леонс, мне известно ваше горе; я разделяю его. Но ваша твердость духа, ваша мудрость не могут изменить вам! Вы должны быть сильны!
Они сели рядом. Сестра Маглоар тепло приветствовала племянника приора, а кавалер, более сдержанный, лишь холодно ему поклонился. Леонс смог побороть свое волнение.
– Простите мне, – обратился он опять к Кристине, – простите этот взрыв чувств, которые вам должны быть понятны. Мог ли я надеяться на подобный прием теперь, когда я подвергся такому жестокому унижению и весь свет отвернулся от меня! Ведь вы были не очень-то ко мне расположены при последней нашей встрече…
– Разве? Поверьте, Леонс, я всего лишь была растеряна и напугана всем, что произошло тогда со мной. Но если я обидела вас, простите меня. Сейчас, когда вы нуждаетесь в дружеской поддержке, я чувствую себя обязанной оказать ее вам! Поверьте, я ваш друг… вы очень дороги мне… я…
Тут в разговор поспешили вступить кавалер де Моньяк и сестра Маглоар.
Но Леонс оставался мрачен и смущен. Кристина наблюдала за каждым его жестом, ее нетерпение возрастало. Наконец она перебила де Моньяка посреди какого-то поучительного рассуждения, спросив вдруг:
– Я знаю, мосье Леонс, что вы с некоторых пор разыскиваете следы жеводанского зверя; много ли у вас соперников в этом опасном предприятии?
– Много, графиня. Слишком большая награда обещана победителю.
– И… все ли охотники знают об этой награде?
– Это мне неизвестно. Но я думаю, что ни один благородный человек не захотел бы воспользоваться вашим опрометчивым обещанием и вынудить вас сделаться… – Леонс запнулся, – своей женой. Я полагаю, чтобы заслужить руку прекрасной и благородной Кристины де Баржак, недостаточно убить жеводанского зверя, необходимо иметь незапятнанное имя, знатный род и другие преимущества, которые имеют значение в свете. И к тому же необходимо, чтобы сама графиня… чтобы она сама отдала ему свое сердце!
Слушая эти слова, произнесенные с глубоким чувством, Кристина замерла от необыкновенной радости, охватившей все ее существо. «Да-да, Леонс победил зверя», – шептал ей внутренний голос, которому она боялась поверить и в то же время уже верила всем сердцем.
– Я не раскаиваюсь, Леонс, в том, что дала тот странный и торжественный обет, – сказала она, опустив взор, – кто бы ни исполнил условие, он вправе требовать от меня обещанного. Будь он происхождения самого скромного, самого низкого, я покорюсь своей судьбе, я… полюблю этого человека!
Леонс задумался на мгновение.
– Полюбите? – спросил он задумчиво. – Кристина, ваше сердце так своенравно, едва ли вы сможете ему приказать!
– Быть может, мне не придется приказывать! – рассердилась Кристина. – Мосье Леонс, мне известно, что жеводанский зверь убит вчера вечером в Лабейсерском лесу!
– Что… что вы говорите, графиня? – вскричал молодой человек, подняв голову. – Жеводанский зверь убит в Лабейсерском лесу? Да это невозможно!
– Отчего же?
– Оттого, что в это самое время, пока мы с вами говорим, мой егерь Дени в чаще Монадьерского леса, около лье отсюда, идет по его следам!
Кристина почувствовала совершенную беспомощность. И тут же ее охватил гнев. Сдерживая его изо всех сил, она сдавленно спросила:
– Слышите, кавалер? А вы мне говорили…
Кавалер де Моньяк невозмутимо повторил рассказ, слышанный им от сторожа Жерома. Леонс слушал с напряженным вниманием.
– Это непостижимо! – заключил он наконец с растерянностью и ужасом в голосе. – Неужели Дени, всегда такой осторожный, такой опытный в своем деле, мог ошибиться на этот раз? Неужели он ошибся и принял за след жеводанского зверя другого волка? Но тогда… Тогда, – продолжал он с волнением, – с минуты на минуту сюда может явиться тот, кто… придет требовать вознаграждения за победу!
– Я сильно этого опасаюсь, Леонс! Увидев вас, я было надеялась… но если не вы убили зверя, что же вас привело в Меркоар? Я знаю, что вы уже давно здесь, но до сего дня вы обходили наш замок стороной…
Леонс ударил себя по лбу.
– Вы правы; благодарю, что вы мне напомнили, почему я пришел сюда! Дело в том, что я на днях получил от епископа Алепского письменное приглашение явится во Фронтенак. По словам епископа, это дело чрезвычайной важности. Я совершенно равнодушен к собственной судьбе, к тому же я не хотел повиноваться приказанию надменного епископа, ожесточенного преследователя моих друзей, поэтому я велел передать, что не смогу быть в аббатстве. Вскоре мне прислали второе уведомление, на этот раз от самого приора, моего дяди. Он писал, чтобы я сегодня же явился в Меркоар и ждал в замке какого-то важного известия. На этот раз я решил проявить покорность и смирение, поэтому поспешил сюда, несмотря на то, что опасался холодного приема. Ваше радушие так обрадовало меня, что я забыл о цели своего приезда… Скажите, не приходило ли в замок письмо на мое имя?
Кристина вопросительно взглянула на свою наставницу и почетного конюшего.
– Ничего не было, – сказал де Моньяк.
– Еще нет ничего, – отозвалась в свою очередь сестра Маглоар, – но я думаю, вам следует подождать.
– В таком случае, – обратился Леонс к мадемуазель де Баржак, – вы, вероятно, позволите мне занять скромный уголок в вашем доме, чтобы я мог дождаться этого письма. Я не потревожу вас, поверьте мне.
Кристина с грустью смотрела на юношу. «Отчего он думает, будто здесь ему не рады? Как переубедить его?» – размышляла она.
– Леонс, вы мой друг, – сказала наконец девушка. – Я рада вашему приезду! Оставайтесь здесь столько, сколько вам нужно. Мы вспомним чудные дни нашего детства; вы расскажете мне о книгах, которые прочли, о людях, с которыми сводила вас судьба в ваших странствиях. И потом… если история, рассказанная кавалером, правда? Если сюда скоро явится победитель жеводанского зверя? Неужели вы не хотите быть со мной рядом в такой момент, когда решится моя судьба? Кто поддержит меня добрым словом и ласковым взором?
– Разве при вас нет вашего почетного конюшего, графиня? – вмешался де Моньяк тоном оскорбленного достоинства. – Я считаю себя вполне способным оказать вам любую помощь.
Кристина не отвечала, она наклонилась к Леонсу и стала ему что-то говорить шепотом. Молодой человек, быть может, смущенный этой ее дерзостью, отвечал сначала односложно; но Кристина продолжала что-то шептать ему и наконец отвлекла Леонса от его печальных размышлений. Вскоре молодые люди вели непринужденную беседу; оживленную и веселую, хотя слезы то и дело наворачивались им на глаза. Этот тихий шепот искренней любви производил на двух свидетелей впечатление весьма различное. Сестра Маглоар, возможно, в молодости познала нежные чувства, почему и улыбалась весьма снисходительно. Кавалер де Моньяк, напротив, вертелся в своем кресле, нюхал табак раз за разом и время от времени громко прочищал горло значительными гм! гм! на которые, однако, никто не обращал внимания. Поэтические воспоминания о прошлом легко могли увлечь юношу и девушку к смутным надеждам на будущее, и будущее это могло им уже представляться в свете менее мрачном и грустном.
Но вот на парадном дворе послышался лошадиный топот и почти тотчас вслед за ним громкие звуки охотничьего рога раздались в стенах старого Меркоарского замка. Молодые люди вздрогнули и стали прислушиваться к этим звукам, которые, судя по всему, не предвещали ничего хорошего.
– Милосердный Боже, что это? – воскликнула сестра Маглоар, молитвенно сложив руки.
– Кто осмеливается так дерзко возвещать о своем прибытии в Меркоар? – удивился де Моньяк.
Раздались торопливые шаги; дверь внезапно открылась, и слуга доложил:
– Граф де Варина!
Вошел барон де Ларош-Боассо…

ЭЛИ БЕРТЭ (1835 – 1891)

Матисс и американцы

картина Анри Матисса "Лодка" (1937) будучи выставлена в нью-йоркском Музее современного искусства, больше месяца висела перевернутой: лодку на ней приняли за ее отражение в воде. (Матисс, как и все фовисты, передавал натуру обобщенно; но понять где лодка, где отражение, можно. - Отражение неполно).

старик - и сын утонувшего (Дания, о. Эрё, 1940-е)

— …а я научился кататься на коньках, а капитан Мэдсен научит меня грести и плавать. И я не утону. И смогу стать моряком.
Это заявление застало их в гостиной за обязательным кофейным ритуалом.
Голос матери стал резким, мягкое округлое лицо суровым.
— Чтобы я больше не слышала таких разговоров! Ты не будешь моряком!
Кнуд Эрик опустил глаза.
— Ступай на кухню!
Понурившись, мальчик скрылся в кухне. Клара Фрис повернулась к Альберту. Он поднялся:
— Я лучше пойду.
— Не уходите, — сказала она. Голос ее внезапно наполнился страхом.
Альберт стоял. (- капитан Альберт Мэдсен был бездетный старик. – germiones_muzh.)
— Не будьте с ним суровы, — вступился он за мальчика.
Она поднялась со стула и подошла к нему:
— Не поймите неправильно: я не хотела… — Запнувшись, она застыла в растерянности, с блуждающим взглядом. И тут глаза ее набухли и покраснели.
Он положил ей руку на плечо. Она сделала встречный шаг и теперь стояла совсем близко. Затем прижалась лбом к его груди. Плечи ее содрогались под его рукой.
— Простите, — произнесла она дрожащим голосом. Он слышал, как она пытается подавить рвущиеся из горла рыдания. — Просто это так… трудно.
Он не убирал руку в надежде, что ее вес как-то успокоит женщину. Та стояла и плакала. Он почувствовал тепло ее тела. Обеими руками она вцепилась в отвороты его куртки, словно боялась, что ее оттолкнут. Он был намного выше, она совершенно терялась за его мощными плечами. Забытое чувство возникло в нем: он был мужчиной, стоящим перед женщиной.
Альберт неловко похлопал ее по спине:
— Ну-ну, присядьте. Выпейте кофе, вот увидите…
Он нежно обнял ее за плечи и подвел обратно к стулу, с которого она встала всего минуту назад. Клара Фрис наклонилась и закрыла лицо руками. Налив кофе, он протянул ей чашку. Поддавшись чувству внезапной нежности, погладил по волосам. Она подняла голову, но вместо того, чтобы взять протянутую чашку, обеими руками схватила его свободную руку и умоляюще на него посмотрела:
— Вы так нужны Кнуду Эрику. Вы даже не представляете, сколько для него значите… для нас значите. Я не хотела бы…
Она запнулась, и Альберт воспользовался моментом, чтобы высвободить руку и сесть напротив.
— Поверьте мне, фру Фрис, — сказал он ей. — Я прекрасно вас понимаю. Я знаю, в какой сложной ситуации вы находитесь. Я сделаю все, что могу, чтобы помочь вам.
Последние слова стали неожиданностью для него самого. Он всегда проводил четкую границу между мальчиком и матерью. Он принимал участие только в мальчике. Но теперь граница стерлась.
Она вынула платок, вытерла глаза и охрипшим голосом произнесла:
— Да нет, мы же справляемся. Просто… — она остановилась, сдерживая рыдания, — это трудно…
Из глаз у нее закапали слезы. Рука с платком лежала на коленях. Она о нем забыла.
Внезапно в дверях кухни появился Кнуд Эрик. Он испуганно распахнул глаза:
— Мама, что случилось?
Она замахала на сына рукой, не будучи в силах говорить. Мальчик подбежал, и Клара уткнулась лицом ему в грудь. Он обнял ее:
— Не расстраивайся, мам.
Он сказал это как-то по-взрослому. Альберту пришло в голову, что с ним Кнуд Эрик был ребенком, а дома, с мамой — взрослым мужчиной, облеченным ответственностью и обязанностями взрослого мужчины.
— Я пойду, — произнес он тихо.
Они даже голов не подняли.
Закрывая дверь, он услышал голос Кнуда Эрика:
— Я обещаю, мама, я обещаю! Я вовсе не хочу быть моряком.

* * *
Если погода не годилась для прогулок, они ходили в гости. Раньше Альберт вел себя замкнуто, держался особняком. Теперь его можно было встретить повсюду. Вот они постучались к Кристиану Обергу, и, когда капитан пятидесяти с лишним лет открыл дверь, Альберт представил мальчика:
— Это Кнуд Эрик, он хотел бы послушать об Африке.
Мальчик поклонился и подал руку, но времена, когда он стоял, замерев со склоненной головой, точно кукла, у которой кончился завод, прошли. Нет, Кнуд Эрик спокойно проследовал в гостиную. Капитан рассказал о своих путешествиях по Африке, рассказал про озеро Танганьика, где на его судне служили двадцать два негра.
— Показать тебе негритянское копье? — спросил Кристиан Оберг.
Кнуд Эрик кивнул.
В гостиной у Оберга стояли два железных сундука.
— Они проделали со мной всю дорогу до Африки и обратно, — сказал он.
— Ты сам их нес? — спросил Кнуд Эрик.
Оберг рассмеялся:
— В Африке белый человек ничего сам не носит.
Он открыл один из сундуков:
— Смотри, негритянское копье. И щит. Подержи-ка.
Он сунул копье в руку Кнуда Эрика и показал, как держать щит.
— Теперь ты настоящий негритянский воин.
Кнуд Эрик расправил плечи и поднял руку как для броска.
— Не здесь, — предупредил Кристиан Оберг. — Этим копьем можно убить человека.
У телеграфиста Блэка, побывавшего в Китае, имелся костюм мандарина и палочки для еды. К Йосефу Исагеру они не пошли. Альберт полагал, что отрубленные руки — зрелище не для детей (- руки негров. Исагер служил в Конго Леопольду II. – germiones_muzh.). Зато навестили Эммануэля Кромана, обогнувшего мыс Горн и умевшего страшным голосом подражать завыванию ветра в парусах в самом опасном из всех морей.
— Я слышал крик пингвина в чернильно-черной ночи, — рассказывал он. — Двести суток мы находились в море. Вода закончилась, мы растапливали снег и пили талую воду из винных бокалов. А добравшись до Вальпараисо, съели мешок картошки. Не стали даже ждать, пока сварится, такие были голодные.
— Вы правда ее сырой ели? — спросил мальчик.

Везде, куда бы они ни приходили, стояли рундуки, полные странных вещей. Челюсти акулы, рыба-еж, большой зуб рыбы-пилы, коготь омара из Баренцева моря размером с лошадиную голову, отравленные стрелы, куски лавы и кораллов, шкура антилопы из Нубии, кривые сабли из Западной Африки, гарпун с Огненной Земли, тыквы-горлянки из Рио-Хаша, бумеранг из Австралии, хлысты из Бразилии, опиумные трубки, броненосец с берегов Ла-Платы и чучела аллигаторов.
У каждой вещи была история. Каждый раз мальчик выходил из низких домов с высокими коньками крыш, испытывая головокружительное чувство бесконечности мира. В ушах стоял шепот: кожаный тамтам с реки Калабар, амфора с Кефалоса, индийский амулет, чучело мангуста сражающегося с очковой змеей, турецкий кальян, зуб бегемота, маска с островов Тонга, морская звезда с тринадцатью лучами.
— В полукилометре отсюда, в той стороне, — произнес Альберт, указывая в сторону площади на другом конце Принсегаде, — начинается страна крестьян. Там живут люди, знающие лишь свой кусок земли. О мире, лежащем за межой, они понятия не имеют. На этой земле они и стареют, и к тому моменту, когда приходит время умирать, успевают увидеть меньше, чем уже повидал ты.
Мальчик поднял глаза и улыбнулся. Альберт почувствовал, как юные мечты простерлись во всех направлениях. У Кнуда Эрика не было отца, но Альберт дал ему в отцы город и море.

Наступила весна, Альберт начал учить мальчика ходить под парусом.
— Какой красивый звук, — сказал Кнуд Эрик, сидя на банке и слушая плеск воды, лижущей обшитые внакрой борта шлюпки.
Он слышал этот звук и раньше, с пристани. Но теперь звук окружал его со всех сторон. А это совсем другое.
Альберт взял его за руки и положил его ладони на весла…

КАРСТЕН ЙЕНСЕН «МАЛЬЧИК»