October 13th, 2019

ЗЛАТОБОРЬЕ

В ПУТЬ
их разбудил Велимир Велимирович.
— Просыпайтесь! Посмотрите, какую машину я получил в городе!
Машина была круглая, как летающая тарелка.
— Вездеход! Может и по земле, и по воде. И над водою.
Положил руки на плечи Даше и Антоше, стал серьезным.
— Собирайтесь в дорогу.
— Мы отправляемся на поиски дедушки? — догадалась Даша.
— Ну почему на поиски? Никудин Ниоткудович прирожденный лесник. В лесу он не заблудиться, с голоду не пропадет, но… — Велимир Велимирович поднял указательный палец. — Но! Экспедиция научная. Ной Соломонович, возможно, собирал коллекцию экспонатов, которую трудно вынести из чащобы. Короче говоря, берите теплую одежду, ночи могут быть холодные — и в путь.
— А Королева? — спросила Даша упавшим голосом.
— Я был у твоей мамы. Она позаботится о корове.
— В путь! — Антоша уже чувствовал себя командиром пробега.
— Я подою Королеву и поедем, — сказала Даша. — Вы уж, пожалуйста, подождите меня.

ПРОКЛЯТЫЙ ЛЕС
Шест входил в воду, как в перину. Ряска пружинила. Глубина была до двух метров и до четырех, но вода уже только ютилась между водорослями. Целый день — по ряске, и хоть бы единое оконце.
Мотор давно уже заглох. Его завалили в лодку, пошли на вёслах, но скоро и весла пришлось сушить. Спасибо, островок попался. Никудин Ниоткудович вырубил целых три шеста, чтоб запас был, и лодка заскользила по ряске, словно по маслу. Проклятый лес, чёрный, как уголь, безмолвный, подрастал и подрастал, ожидая пришельцев.
Вблизи вздохнули. Лес оказался не таким уж и чёрным. Еловый, тесный. На земле ни травинки — слой отжившей хвои чересчур плотен и толст.
— Проволока! — разглядел Ной Соломонович.
Они почти весь день молчали, на умирающую воду человеку больно смотреть. Счастливым и сильным человека сделала вода. Сильная, веселая вода, стремящаяся по руслам в неведомые просторы.
Ржавая колючая проволока охраняла подступы к Проклятому лесу.
— Здесь было секретное место, — сказал Никудин Ниоткудович. — Охрану, однако, сняли лет десять — двенадцать тому назад.
— А что это за секреты? Что в народе говорили?
— Да говорили, — Никудин Ниоткудович почесал в затылке, поморщилися, поёжился — старые люди о прошлом привыкли помалкивать, — взорвалось тут что-то. Хорошо взорвалось.
Ной Соломонович поглядел на счетчик рентгенов.
— Помалкивает.
— Потому и охрану сняли.
Высадились на берег, пошли вдоль проволоки. Вот и брешь. Столбы повалились, проволока полопалась.
— Идём? — спросил Ной Соломонович.
— Заряжу на всякий случай. — Лесник загнал патроны в оба ствола.
Пошёл под своды леса уверенно, как у себя в Златоборье. Но лес кругом был другой. Ели огромные, закутанные до вершин в мохнатые сизые лишайники. Хвоя под ногами, как матрас. Впереди вдруг вспыхнуло — жаркое, живое!
— Лиса! — встрепенулся Никудин Ниоткудович.
У лисы была умная мордочка, а глазки ещё умнее. Она не испугалась людей, разглядывала с удивлением. Даже лапку забыла опустить на землю.
— Истая огнянка! Солнышко! — вслух обрадовался Никудин Ниоткудович.
Голос, словно выстрел, прижал лису к земле. Отпрянула, скакнула, боком и скрылась за деревьями.
— Никудин Ниоткудович, вы видели?! — Ной Соломонович протер глаза.
— Видел.
— У неё два хвоста?!
— Два.
Учёный снова внимательно посмотрел на счётчик.
— Помалкивает, но, значит, было время, когда рентгены здесь порхали, как бабочки.
Вышли на поляну. Заячья капуста — травка с листьями в копеечку — вымахала с папоротник. На капусте паслись зайцы. Мама, папа, зайчата. И у всех этих зайцев нос был… морковкой.
— Два хвоста — это ещё можно объяснить, но чтоб любимый овощ стал частью тела? — Ной Соломонович схватился за голову.
— Смеркается, — сказал Никудин Ниоткудович. — Ночлег надо искать. Впереди белеется, видно, берёзы… Нам надо на открытое место выйти.
Вышли. Берёзовая рощица, совсем обычная, с трех сторон окружала небольшое озеро, за озером — луга. Одному удивились: под берёзами было красно от гигантских подосиновиков. Шляпки с зонтик.
Никудин Ниоткудович выбрал место повыше. Он спешил. Ночь уже заслонила восточный край неба.
— Куда вы так торопитесь? — Ной Соломонович едва поспевал за лесником, и вдруг он вскричал: — Назад! Кобра!
Никудин Ниоткудович отступил. Осмотрелся.
— Да вот же! Вот! — показывал учёный на поднявшуюся змею. — И ещё! Да их много!
Никудин Ниоткудович пощурился-пощурился и сделал шаг… к змеям.
— Ной Соломонович! А ведь это вроде черви дождевые. Вы поглядите.
— Да-с, — сказал учёный, отирая платком пот с лица. — Это действительно… Впрочем… Но очень похоже.
Они поднялись на пригорок.
— Место сухое, надёжное, — бодро сказал Никудин Ниоткудович, но сердце у него тосковало.
Не боялся лесник ни страшил, ни звериной злобы, иное томило. Может, с двумя хвостами и удобнее, а всё-таки не по-божески. Плакать хотелось, за тех же дождевых червей.
— Ной Соломонович, воду во фляжках побережём, — предложил Никудин Ниоткудович. — Ты сходи на озеро, а я сухостоя нарублю. Костёр на всю ночь нужен.
Разошлись, готовые исполнить каждый своё дело, но примчались друг к другу, взмокшие, с пустыми руками.
— Они живые! — у Никудина Ниоткудовича на обеих щеках остались дорожки слез.
— Кто?
— Деревья. Я — топором, а они стонать. Вместо коры у них кожа.
— Ноги что-то плохо держат, — сказал Ной Соломонович, садясь на землю. — Вода, знаете ли, тоже… Её нельзя зачерпнуть. Её можно резать, как студень.

СОН ПОД ВЗГЛЯДАМИ
Небо ещё светилось, но тьма на земле уже стояла вровень с лесами.
— Не лучше ли переночевать на деревьях? — предложил Ной Соломонович.
— Я же говорю, у них кожа вместо коры.
Помолчали. Молчал лес, озеро, луг.
— Здесь совершенно нет птиц! — вдруг догадался Ной Соломонович.
— Да ведь и пчёл нет! И бабочек, и комаров!..
Ной Соломонович достал из рюкзака тёплую шапочку.
— Что-то холодно.
— Да уж чайком не погреешься. Ужинать придётся всухомятку.
— Мне не хочется есть.
— Тогда будем спать. Утро вечера мудренее.
— А если?..
— Я сплю чутко, ружьё заряжено.
Расстелили брезент, легли…
— А ведь такое, пожалуй, похуже конца света, — сказал Никудин Ниоткудович. — Тому, кто устроил это, — морковку бы вместо носа!
Ной Соломонович повздыхал-повздыхал, но взять под защиту науку не решился. И тогда снова сказал Никудин Ниоткудович:
— Снесёт ли земля человека…
Одинокому голосу пусто, когда на многие вёрсты голос один. И хоть бы шорох, дуновение ветра! Ни светлячка, ни звезды…
Придвинулись друг к другу, от одиночества подальше, от тёмного безмолвия.
— Спать! — сказал Ной Соломонович.
— Спать, — согласился Никудин Ниоткудович.
Они повернулись на бок, и в то же самое мгновение из леса, с озера, с каждой травинки на их брезент, к их телам, в их лица, в их глаза потянулись щупальца мерцающего слабого света.
Ной Соломонович приподнялся и вертел головой, как птица, не понимая, откуда берётся свет, какова его природа. Никудин Ниоткудович отложил ружьё, которое чуть ли не само кинулось ему в руки.
— Вроде бы глаза, — сказал он.
— Глаза у травы?
— Вам лучше знать, вы человек учёный. — Свет не усиливался и не слабел. — Разглядывают.
— И вам не страшно, Никудин Ниоткудович?
— Да ведь не кусают, — вздохнул, зевнул. — Я, пожалуй, спать буду. Намаялся за день с лодкой.
Лёг и заснул. Бодрствовать одному, когда со всех сторон не только смотрят… но, кажется, дотрагиваются до тебя взглядами? Ной Соломонович зажмурился, лёг и постарался дышать потише. Для науки было бы важным выяснить, что это за светоносное зрение, но как он поведёт себя, глазеющий мир, если поймёт, что его изучают. Ной Соломонович не стал рисковать, так и лежал с зажмуренными глазами, завидуя непробиваемому спокойствию лесника.

ВЛАДИСЛАВ БАХРЕВСКИЙ

нефантастический попадос: кораблекрушение в Полесье (1929)

– …давай вычерпаем воду шапками, – предложил Мирон.
– Ничего иного не остается, – согласился Виктор. – Только боюсь, что ты начнешь ворочаться, как медведь, и перевернешь лодку.
– А я боюсь, как бы она не перевернулась от твоего языка, – спокойно ответил Мирон и, сняв шапку, принялся вычерпывать воду.
Виктор тотчас присоединился к нему, и скоро на дне челнока уже не плескалась вода. Можно было плыть дальше.
– А ведь до леса, пожалуй, далеко, – сказал Мирон.
– Что, испугался? Может, назад хочешь? – поддел Виктор.
– Только бы ты не испугался, – насмешливо ответил Мирон.
– Ну, этого, брат, не дождешься! – свистнул Виктор. – Первый раз по морю еду. (- озеро или болото - но весной всёравно что озеро. - germiones_muzh.)
– Только вот корабль наш портит путешествие, – вздохнул Мирон.
– А ты сиди спокойно, и все будет хорошо, – посетовал Виктор и взялся за весло.
– Зачем ты опять встаешь? – крикнул Мирон. – Давай лучше я грести буду, а ты отдохни.
– Что ж, попробуй, – усмехнулся Виктор и отдал весло.
Мирон осторожно, но ловко пристроился на коленях и начал грести.
– Какая же разница? – засмеялся Виктор. – Ты на коленях выше, чем я стоя.
– Разница есть, – серьезно ответил Мирон. – Центр тяжести ниже, если помнишь физику.
– Едва ли ты сам знаешь, где у тебя центр тяжести, – недовольно буркнул Виктор.
Мирон греб осторожно, размеренно и сильно. Челнок двигался довольно быстро. Вот приблизились первые кусты, кое-где из воды торчит сухой камыш: значит, озеро кончилось и начался берег. Но вскоре открылось другое, меньшее озеро.
– Ишь ты, как оно тут, – озера идут одно за другим, – заметил Виктор.
– Это еще неизвестно. Может, под нами болото. Кто его теперь разберет? – сказал Мирон.
Сильная светлая струя, словно река, пересекла им дорогу, и челнок начало относить в сторону. Мирон упрямо боролся с течением.
– Берегись! – вдруг крикнул Виктор.
На них неслась огромная рогатая коряга. Столкновение было неизбежно: разминуться с корягой на таком неуклюжем судне было просто невозможно.
– Ложись! – крикнул Мирон и сам прижался ко дну лодки. Потом протянул вперед весло, уперся в корягу и постепенно начал ослаблять руки, чтобы уменьшить удар. Коряга не столкнулась с челноком, но зато крепко сцепилась с ним, и дальше они поплыли уже вместе.
– Вот принесло ее лихо на нашу голову! – сердился Виктор. – Как же теперь от нее отцепиться?
– Подожди, не горячись, отцепимся, – спокойно сказал Мирон и постепенно, не торопясь, освободил челнок.
Миновали озерцо, снова пошли кусты. Временами они казались островами, но когда челнок приближался, он легко пересекал эти «острова» прямо по воде. Попадались и деревья: березки, ольха, даже ели.
Впереди, уже недалеко, виднелся густой синий бор.
– А он, кажется, стоит высоко, на сухом месте, – сказал Виктор и тихонько встал, чтобы посмотреть. – Хочется ноги выпрямить, затекли…
– Да подожди ты, не вставай, сейчас приедем, – сказал Мирон, но и сам не удержался, привстал и начал всматриваться в лес.
– Кажется, песчаный пригорок виднеется, – произнес он, глядя из-под руки.
А челнок тем временем попал в не замеченный путешественниками водоворот, и не успели друзья опомниться, как их закрутило и стукнуло об ольху. Удар был несильный, он не причинил бы большой беды, если б они сидели на дне. А теперь – Виктор сразу полетел под олешину.
– У-ух! – вскрикнул он не то от страха, не то от холода, не то от неожиданности, а скорее от всего вместе.
Челнок от его движения так закачался и закрутился, что Мирок едва усидел, вцепившись руками в борта. Однако, растерявшись, он выпустил из рук весло. Течение подхватило беспомощный челн и понесло дальше, к другой ольхе. Поравнявшись с нею, Мирон ухватился за ветви. Он чувствовал, что челнок выскальзывает из-под него. (- надо наклониться вперед и держать ногами. А он прогнулся назад. – germiones_muzh.) Держась за сук, висящий почти над водой, Мирон старался подтянуть к себе челнок ногами, но кончилось это тем, что сук обломился, парень полетел в воду вверх тормашками, а челнок, получив последний толчок, поворачиваясь из стороны в сторону, быстро понесся вперед. Пока Мирон снова ухватился за дерево и огляделся, утлое суденышко было уже на таком расстоянии, что догнать его нечего было и думать, тем более в намокшей, отяжелевшей одежде. (- да. Это всё. – germiones_muzh.)
Все произошло так быстро, что Виктор, пытавшийся в это время взобраться на дерево, даже не заметил, что делается за его спиной. А Мирон, барахтаясь в воде, не издал ни звука.
Оглянулся Виктор – ни челнока, ни друга! Что за черт?
– Миро-он! – крикнул он.
– Ну! – послышалось совсем близко. Глянул Виктор – и глазам своим не поверил.
– А где челнок?
– Не знаю.
– Как не знаешь?
– Да так. Поехал…
– Что ж это такое? – в отчаянии крикнул Виктор.
– Приключение, – спокойно ответил Мирон со своего дерева.
– Что ты наделал?
– А может, это ты наделал?
– В челноке-то ведь ты остался!
– Хотел бы я поглядеть, как бы ты остался, если б тебя стукнуло, – сказал Мирон.
Так они спорили, пока не прошло первое впечатление от катастрофы. Никто никого всерьез не винил, да и какая польза в этом, но привычка поспорить, упрекнуть друг друга сказалась и тут. И только наспорившись вдоволь, друзья начали искать выход из неприятного положения.
А положение действительно оказалось незавидным: им некуда было податься, кроме леса, видневшегося в километре с небольшим от этого места. Неизвестно, как удалось бы юношам проплыть такое расстояние в одежде, по холодной воде; случись несчастье на реке или на озере. Но на залитом водою болоте нашлись «станции» для отдыха – деревья, кусты и просто неглубокие места.
Наступил полдень. Неоглядный водный простор искрился на солнце. С юга чуть дышал теплый ветерок. Вода плескалась возле деревьев. Со свистом пролетели две утки. Солнце приятно согревало мокрую одежду. Настроение улучшилось, особенно у Виктора. Он даже начал шутить:
– Когда-нибудь еще рады будем, что так получилось. Тут тебе и море, и кораблекрушение, и таинственный остров. Может, даже бегемоты встретятся, крокодилы, тигры…
– Невелико счастье с голыми руками тигра встретить, – сказал Мирон.
– А ты хочешь, чтобы тебе все готовеньким подали? Тогда уж лучше было дома сидеть.
– Я и предпочел бы сейчас сидеть дома. Если описать наше положение в книжке, какой-нибудь глупый мальчишка, может, и захотел бы быть на нашем месте. А я во всей этой истории не вижу ничего хорошего.
– Эх, ты! – укоризненно сказал Виктор. – Что из тебя дальше будет, если ты теперь уже раскис?
Мирон усмехнулся.
– Предвидеть – не значит раскиснуть. Еще посмотрим, кто окажется крепче. Однако пора в дорогу. Эх, до чего ж не хочется снова лезть в холодную воду!
– Погоди, может, стоит еще поискать наш челнок? Может, он за куст какой зацепился? – сказал Виктор. – Мое дерево выше, я поднимусь погляжу.
– Где там! – безнадежно махнул рукою Мирон. – Эта гладкая колода и зацепиться даже не способна. Да вон, гляди, его уже в озеро вынесло. Ничего не поделаешь, придется плыть.
И друзья пустились в дальнейший путь.
Они сразу же убедились, что плыть в одежде – нелегкое дело. Намокшая, она мешала двигаться, тянула ко дну. Вначале оба проплывали без отдыха по нескольку десятков метров, но с каждым взмахом рук плыть становилось труднее и труднее, и расстояние между «станциями» заметно сокращалось. Дело осложнялось тем, что «станции» находились совсем не там, где хотелось бы. Деревья попадались очень редко и не всегда по дороге. Часто приходилось отдыхать прямо в воде, уцепившись за верхушки полузатопленных кустов. Тело коченело от холода, и поэтому, если встречалось дерево, на которое можно было взобраться, друзья больше радовались возможности погреться на солнце, чем отдыху. О крокодилах и тиграх забыли – не до них!
Метров за триста от берега хлопцы почувствовали под ногами землю. Теперь они могли стоять по грудь в воде, и оба страшно обрадовались этому. Но снова беда: дно оказалось таким вязким, что идти не было никакой возможности.
– Знаешь, что? – сказал Виктор. – Давай используем закон Архимеда.
– Как это? – удивился Мирон.
– Если мы опустимся в воду по самую шею, то станем легче на столько, сколько весит вытесненная нами вода.
– Правильно!
– Значит, мы не будем вязнуть в болоте, а пойдем как вприсядку, по шоссе, понял? Давай попробуем!
Опустились в воду – действительно, ноги не вязнут. Но едва двинулись вперед, как снова стали вязнуть даже больше, чем раньше.
– Вот тебе и Архимед! – обиделся Виктор.
– Не Архимед виноват, а мы сами, – рассудительно заметил Мирон. – Мы не учли, что, двигаясь, должны преодолевать сопротивление воды, а для этого нужно крепко упираться ногами в землю.
Таким образом, друзьям пришлось плыть даже на неглубоком месте. Хорошо хоть, теперь можно было чаще отдыхать, стоя на кочках, да вволю греться на солнце.
Наконец они добрались до такого места, где и руки начали доставать до земли. Но и здесь ноги вязли в топком дне.
– Что же теперь делать? – раздумывал Виктор, останавливаясь возле куста. – Ни плыть, ни идти…
– Значит надо ползти на руках, – сказал Мирон и, распластавшись на воде, легко поплыл, перебирая руками по земле. За ним пустился и Виктор.
– Ну, как? Теперь Архимед помогает? – спросил Мирон.
Чтобы исправить свою недавнюю ошибку и показать, что он не хуже приятеля разбирается в физике, Виктор поспешил разъяснить:
– Теперь у нас сопротивление воды совсем незначительное и нам не надо крепко упираться руками в дно.
Все шло хорошо, пока тело держалось на воде. Но когда до берега осталось метров пятьдесят, оба «сели на мель»: двигаться дальше не стало никакой возможности. Нельзя было ни опереться руками, ни подняться на ноги – от каждого движения друзья все больше вязли в болоте. Хоть ты назад поворачивай!
Хлопцы цеплялись за каждую коряжину, за прошлогодний камыш и осоку – лишь бы найти опору. Постепенно у обоих набралось по целой вязанке сучьев, и тут Виктор внес предложение:
– Если мы не можем двигаться просто так, давай попробуем ползти, опираясь на эти вязанки. Вот, смотри!
Крепко держа двумя руками вязанку, он забросил ее вперед, а потом подтянулся к ней всем телом. Первый шаг был сделан. А за ним пошли дальнейшие шаги, – трудные, медленные, но приближающие к желанному берегу.
Выбрались на берег едва живые, облепленные тиной, дрожащие от холода. Берег оказался очень уютным. Довольно высокий, сухой, он выходил на юг и все время нагревался солнечными лучами. Под пологом вековых сосен не ощущалось ни малейшего ветерка. От нагретой земли веяло теплом, как в погожий летний день. Особенно манили к себе пятна чистого белого песка. На него и свалились наши путешественники.
– А тут было бы совсем неплохо, если б… – сказал Виктор усталым голосом.
– Если б не это «если б», было бы действительно хорошо, – согласился Мирон. – Но если мы высохнем в такой грязной одежде, будет еще хуже: станем настоящими мумиями.
– Для тебя это особенно опасно: можешь переломиться, – засмеялся Виктор.
– Да и тебе будет не лучше, – ответил Мирон. – Надо смыть грязь.
Но как не хотелось вставать, раздеваться! Тишина, усталость, тепло клонили ко сну. Через несколько минут Мирон снова сказал:
– Надо вымыть и высушить одежду, пока солнце греет.
– Надо, – согласился Виктор.
И оба остались лежать неподвижно.
– Ничего не поделаешь, придется вставать, – сонным голосом опять произнес Виктор.
– Придется, – подтвердил Мирон. И снова оба остались лежать.
Прошло еще несколько минут. Мирон решительно сказал:
– Так ничего не получится. Давай по команде: р-раз!
– Два! – подхватил Виктор.
А «три» не сказал ни тот, ни другой – так хотелось еще минутку полежать. Прошло немало таких минуток, пока, наконец, почти вместе оба крикнули «три», вскочили на ноги и начали раздеваться.
Всей одежды было: две пары белья, двое брюк, две верхние рубашки, пара сапог (Мирона), пара ботинок (Виктора), кожаная куртка (Виктора), суконная свитка (Мирона), пара рваных носков (Виктора), пара портянок (Мирона) и две шапки.
Перетрясли карманы и подсчитали все свое имущество.
Виктор прежде всего схватился за табак. Сверху махорка превратилась в кашу, а от бумаги почти ничего не осталось.
– Эх, жаль добра! – вздохнул он и осторожно начал вытаскивать свое богатство. – Где теперь возьмешь?
– И хорошо! – сказал Мирон. – Может, курить отвыкнешь.
– Ну нет, брат! Я лучше есть отвыкну.
– Для меня это было бы очень кстати, – спокойно произнес Мирон и вытащил мокрую корку хлеба.
– Хлеб? – подскочил Виктор.
– Тихо, тихо! Ты же только что говорил, что можешь не есть, лишь бы махорка была. Выбирай: или хлеб, или курево.
– Ну и лихо с тобой, не надо! – обиделся Виктор. Мирон положил сушиться свой хлеб и даже собрал все крошки.
Когда вытрясли карманы, у обоих носы опустились еще ниже. Все имущество состояло из махорки, корки хлеба, мокрой бумаги, карандаша с железным наконечником, одного носового платка, восьми рублей семидесяти четырех копеек деньгами и четырех спичек в расплющенном мокром коробке.
– Даже спичек у тебя нет, – упрекнул Мирон. – Единственный случай выпал в истории человечества, когда курильщик мог оказаться полезным для общества, – и то неудача.
– Спичек у меня хватало, да только они вместе с другими вещами хранились в походном мешке, который ты пустил по воде, – огрызнулся Виктор. – А где твой нож?
– Так ведь и он остался в мешке, – понуро ответил Мирон.
Но спорить не было времени. Друзья нашли небольшой чистый заливчик, выполоскали одежду и в четыре руки выжали так, что в ней, казалось, не только воды, но и живого места не должно было бы остаться. Развесили на солнце, а сами уселись на песок под корнями большой сосны. Жаловаться на холод еще нельзя было, однако солнце неуклонно спускалось к горизонту, а одежда сохла медленно. Бережно разложили для просушки и все остальное имущество, особенно спички.
– Тебе не приходилось пользоваться высушенными спичками? – спросил Мирон. – Горят они?
– Не приходилось.
– Вот видишь: такая простая вещь, а ты не знаешь.
– А ты?
– Так ведь я не курю.
– Это не только для курения необходимо. Эх, ты! – покачал головою Виктор. – Рассуждать только любишь…
Виктор все время искоса посматривал на хлеб. Не терпелось и Мирону. Взял он влажный кусок, разломил пополам, протянул Виктору. Съели – и еще острее почувствовали голод.
– Знал бы, что так получится, совсем не стал бы есть, – ворчал Виктор.
– Привыкай, браток, не то еще будет, – утешил его Мирон.
– Хоть бы закурить, – сказал Виктор, глядя на свою махорку.
– Обойдешься и так, – махнул рукою Мирон.
До сих пор у них не было времени задумываться о своей дальнейшей судьбе. Теперь же, когда оба сидели голышом под деревом, невольно думалось про завтрашний день.
– А что, если нам несколько дней придется бродить здесь, пока выберемся? – задумчиво произнес Виктор.
– О, это было бы огромным счастьем! – воскликнул Мирон.
– Спасибо тебе за такое счастье! – хмыкнул Виктор. – А есть что будешь? Или решил с голоду помереть?
– Вот поэтому я и считаю счастьем проплутать несколько дней, а не недель и не месяцев, – уныло сказал Мирон.
– Можешь сказать еще – столетий, – усмехнулся Виктор.
– И это может быть, – серьезно ответил Мирон. – Наши кости могут найти и спустя несколько столетий!
– Эх ты, нытье ходячее! – поморщился Виктор. – Тебе бы на печи сидеть, а не путешествовать. Я много раз слышал, как люди бродили в лесах, но не знаю случая, чтобы у нас в Беларуси кто-либо погиб, заблудившись в пуще. Это тебе не бразильские джунгли, не африканские леса.
– Чего ты кипятишься? Могу заверить, что я тоже не имею особенного желания тут погибнуть, – оправдывался Мирон.
– Ну, так незачем и готовиться к смерти! – отрезал Виктор.
Хотя солнце еще и светило, но уже не грело. Длинные тени протянулись от деревьев. Хлопцы почувствовали холод.
– Ничего не поделаешь, придется надевать влажное белье, – вздохнул Мирон.
– Не беда, досохнет на теле, – бодрился Виктор.
А когда оделись, он как-то нерешительно предложил:
– Может, дальше пойдем?
– Куда ты пойдешь на ночь глядя? – ответил Мирон. Даже по знакомой дороге рискованно идти в такое время. А так мы наверняка проплутаем всю ночь. Едва ли где-нибудь поблизости есть селение. Придется ночевать здесь.
За весь сегодняшний день это был первый вопрос, не вызвавший спора. Начали готовиться к ночлегу. Устроили себе логово в сухом песке между корней, нагребли сухих листьев и сучьев.
Наконец наступил самый великий, торжественный и ответственный момент – добывание огня. Сердца у друзей застучали сильнее, руки дрожали. Быть может, с таким же чувством тысячелетия назад в каком-нибудь первобытном храме люди приступали к добыванию священного огня.
– Высохли они?
Ощупали спички со всех сторон – кажется, высохли.
Чиркнул Виктор раз, другой – ничего… Только белый след остался на коробке.
– Может, плохо высохли, – грустно сказал Мирон. – Больше портить не стоит.
– Моя рубашка уже сухая, я положу их под мышки, – решил Виктор.
Так и пристроились в своем логове без огня. (- спички сушат в волосах, лошары! Только сразу надо. – germiones_muzh.)

II
Солнце зашло, но еще не менее часа на всем лежал сероватый сумрак. Над озером со свистом пролетали утки, спеша на ночлег. В вышине послышался журавлиный крик. Вот он крепнет, становится более отчетливым, – видно, журавли спускаются на отдых.
– Эх, вот если б какой-нибудь журавль или гусь сел мне на голову! – сказал Виктор.
– А что бы ты делал с ним без огня? – вздохнул Мирон.
– Съел бы и сырого.
Мирон перевернулся на спину, глянул на звезды. Они так красиво сияли! Ласково перешептывались вершины деревьев. Дома небось любуются чудесной весенней погодой, а они…
– Вот к чему приводит самовольство! – самому себе сказал Мирон. – Если бы мы попросили челнок у хозяина, люди знали бы сейчас, где мы, и приехали бы за нами. А так, если даже и найдут где-нибудь челнок, никто не догадается, каким образом он очутился там. Послушался я тебя…
– Ну-ну, нечего ворчать, – недовольно отозвался Виктор. – Никто тебя не заставлял. Если уж ты такой паинька, незачем было соглашаться. А идти за полкилометра искать хозяина и у тебя не было охоты. Что мы, съели бы эту «душегубку», что ли? Не случись такой нелепицы – вернули бы на место, и делу конец.
Мирон умолк. Ничего не исправишь. И надежды на помощь нет. Никто их тут не знает. Даже если заметили, как уплыли на челноке какие-то два хлопца, никому и голову не придет, куда они могли деваться. Значит, придется самим искать обратную дорогу.
Становилось сыро, холод усиливался. Хорошо еще, что ветра не было. Помогало и то, что, крепко прижавшись, хлопцы немного согревали один другого.
Время тянулось медленно. Голод и холод мешали уснуть. Приходилось ворочаться с боку на бок. Задремали, но скоро так замерзли, что начали стучать зубами. Виктор не выдержал, вскочил.
– Эй, вставай! – толкнул он Мирона.
– А? Чего?
– Вызываю тебя на состязание!
– Ты что, сдурел?
– Вставай бороться!
– Отстань ты со своей борьбой, и без того тошно!…
Но Виктор уже ухватил Мирона за ноги и поволок по земле. Мирон не на шутку разозлился.
– Ты чего лезешь? – закричал он. – Чего спать не даешь? Вот я тебе сейчас…
– Тише, тише, – сказал Виктор. – Я тебя не драться вызываю, а бороться, понял? Чтоб согреться.
– А!..
И в ночной тишине началась борьба… Виктору быстро удалось повалить Мирона. Тот обиделся:
– Погоди, погоди! Ты же не дал мне хорошенько взяться, сразу накинулся. Давай-ка еще раз, вот так… Посмотрим, как теперь…
И хлопцы схватились снова, да еще с каким усердием!…
Наконец устали, легли. Поспали немного и снова начали шевелиться. Вдруг над ухом послышался дикий, пронзительный крик. Крик жуткий и вместе с тем жалобный, словно кто-то душит ребенка… Страх охватил друзей. Они плотнее прижались к корням. Крик не прекращался, недалеко в кустах слышалась какая-то возня. Виктор бросился к кустам.
– Мирон! Скорее сюда! – послышался его нетерпеливый зов.
Мирон даже рассердился на друга – надо же ему соваться неизвестно куда! Но в ту же секунду Мирон и сам оказался в кустах. Виктор что-то держал, прижимая к земле, а это «что-то» билось и вырывалось.
– Держи! Скорей! – снова крикнул Виктор. Мирон вцепился руками в шерсть какого-то зверя.
– Что это? – удивился он.
– Держи, держи крепче! Заяц! – запыхавшись, отозвался Виктор.
Мирон еще крепче прижал зайца к земле, но тотчас отдернул руку: кто-то сильно клюнул его в ладонь.
– Ой, да он клюется! – воскликнул с невольным страхом парнишка.
– Держи обеими руками! Держи, а то убежит! – сердито командовал Виктор.
Мирон подчинился команде.
– В самом деле заяц, – удивленно бормотал он, изо всех сил стараясь удержать добычу. – Что за напасть? Никогда не слыхал, чтобы зайцы клевались.
– Я же филина держу. Это он тебя клюнул. Держи зайца, а я этому лупоглазому голову размозжу.
И Виктор стукнул хищника головой о ствол ближайшего дерева. Так же покончили с зайцем. (- малята учатся летать! - germiones_muzh.)...

ЯНКА МАВР (1883 - 1971). «ПОЛЕССКИЕ РОБИНЗОНЫ»

Русь, не только святая

я очень нелюблю броские антирекламные (а на самделе - тоже рекламные) выражения типа: "Русь окаянная". Но знаю хорошо, что приторно-сладкие концепты Руси неправдивы, и Святая Русь - это Русь еще не вся... Наверное, и я выбираю в ней преж всего хорошее, чтоб показать. Есть и другое.
Когда мы читаем в древрусской повести, как поп (очевидно нестарый еще и шустрый) уединившись с глупой девицей для исповеди, вдруг растлевает ее (давайте применим такое нейтральное слово), а потом вынужден бежать - то чувствуем, что читателя XV века такой сюжет не изумлял. Степень совести и бессовестности у каждого своя. И у попа в том числе. А девицы правда часто были неразвитые и тож невмеру склонные. Дуры, словом.
Старая Русь по сравнению с Европами оставалась во многом неискушенной - не знала новых социальных "вызовов", жила патриархально, просто. Академик Панченко справедливо замечает что в XVI столетии Запад был наводнен самозванцами - а у нас их ни одного еще небыло! Непонимали на Руси тогда - как это можно отказаться от своего имени, от отца-матери... - Ничего, быстро научились к началу следующего века. Зато травить ядом у нас умели и много раньше. Не только Иван Васильевич Грозный, который просто развлекался, включая на пирах опцию random select (на кого Бог пошлёт?). Многие другие знали в этом толк. "Устав" Ярослава Мудрого еще в XI веке предписывал: жену, за попытку отравленья мужа, с ним развести + наложить на злодейку штраф-виру. (Если учесть, что хозяйкой имущества жена становилась только после смерти мужа, то ясно, что виру приходилось выплачивать ее родителям). Травили и героев - спасителя Руси князя Михаила Скопина-Шуйского, отразившего в Смутное время поляков-литовцев гетмана Сапеги и деблокировавшего Москву, в честь победы отравили в столице собственные родственники: слишком стал популярен.
Били на Руси много и жестоко. Смертным боем сплошь и рядом. - Здоровья много, не дозировали.
- В общем, богато всякого было. И люблю я Русь не за это.
Но и это помню.

ХОРОШО ЖИТЬ НА СВЕТЕ! ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ СЧАСТЛИВОЙ ДЕВОЧКИ. XII серия (1906)

НОВЫЙ ЧЛЕН СЕМЬИ
сегодня утром, когда мы еще чай пили, вдруг входит горничная и говорит: "Письмо барышне, Марье Владимировне".
-- Мне? письмо? -- воскликнула я, -- наверно из Японии от Андреева (- Муся писала письмо на русско-японскую войну геройскому солдату Андрееву – всякую чушь. – germiones_muzh.).
-- Нет, барышня, сторож из управления принес, извольте прочитать.
Я скорее разорвала конверт и нечаянно и кусок записки, но это не важно, я ее сложила вместе и прочитала: "Непочтительной племяннице от будущего дяди, чтобы она никогда больше не говорила "одной скучно"
-- Hy, a теперь, барышня, пожалуйте на кухню, вас там "суприс" ожидает.
-- Глашенька, что там? Ребенка привели? Верно на улице нашли и привели к нам? Мамочка, ведь он останется, да? Будет мне вместо брата или сестры? Мамочка... Пожалуйста!
-- Хорошо, -- сказала мамочка, -- этого ребенка я позволю тебе оставить. Ну, поди же скорей и приведи его.
Я пулей вылетела из столовой; Глаша пошла за мной. "Где, где ребенок"? -- спросила, врываясь в кухню.
-- Ребенок? Ишь, что барышня надумала! И точно, что ребенок, али уж больно чудной! -- проговорил сторож.
-- Ну-ка, полезай сюда!
С этими словами он нагнулся и вытащил из-за кухаркиного сундука чудную мохнатую, серую собаку с черной мордой, черными глазами и торчащими ушами. Во рту она держала кость, которую раздобыла за сундуком, и ни за что не хотела выпустить. Песик был такой душка, что я не выдержала и кинулась его обнимать и целовать. Он верно подумал, что я хочу отнять его кость и стал ворчать на меня, но я его все-таки схватила на руки и с костью в зубах так и потащила в столовую.
Маме он тоже очень понравился; она сказала, что это очень редкий и дорогой серый шпиц, что Леониду Георгиевичу удалось раздобыть его по случаю y одной дамы, которая привезла его из-за границы; ему всего семь месяцев, и за ним нужно хорошо смотреть и беречь, потому что это очень нежная порода.
Мы сейчас же налили молока и пригласили его покушать. Он сначала не знал, что ему делать, кость грызть, или молоко пить; наконец сообразил: подошел с костью вместе к тарелке, и, увидя, что там что-то вкусное, положив кость около тарелки, принялся лакать молоко.
-- Какой же он миленький! Я никогда в жизни такого чудного песика не видела! A Леонид Георгиевич -- вот хороший! Вот обрадовал меня! Теперь уж я, конечно, никогда больше скучать не буду.
Я назвала его Ральфом, -- красивое имя, иностранное, но ведь и сам он иностранец. Мы с ним очень скоро познакомились; ему ужасно понравились бантики на моих туфлях и вообще мои ноги, так и хватает за них, a когда я бегу, он мчится за мной, лает и с такими уморительными прыжками кидается на мои ноги, что это надо со смеху умереть. Но мамочка не так много смеялась, когда увидала, что из одного моего чулка вырван большой кусок, a на туфле одного банта совсем нет (он его сжевал), a другой на ниточке визит и весь обсусленный.
Вот он меня за обедом насмешил: сперва он около стола вертелся и прыгал, но мамочка сказала, чтобы его не приучать попрошайничать, что ему потом дадут. Ему надоело просить, и он куда-то убежал. Через некоторое время папа говорит: "поди, посмотри, чтобы твой Ральф чего не набедокурил". Пошла по всем комнатам, наконец вижу, на моей кровати масса калош и зимних, и летних, a на них сверху лежит Ральф, во рту торчит моя старая летняя калоша; скосил на меня глаза и рычит, и рычит. Вот была потеха!
Весь день мы с ним провозились, пока мама спать не погнала меня.
Завтра на дачу -- там будет, где разбегаться.

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)

НИКОЛАЙ КАРАЗИН (1842 – 1909. боевой офицер, писатель, художник)

МАЛЬЧИКИ-ПРАЩНИКИ.
(Туркестанския типы).

в долинах центральной Азии, в местностях, где с первых чисел мая и до последних октября, а случается, что и до ноября месяца, на раскаленном, знойном небе не промелькнет ни одного дождеваго облачка,-- где, под влиянием жгучих лучей солнца, менее чем в неделю, выгорает вся степная растительность, вызванная зимнею и весеннею влажностью,-- где ничто не можетъ зеленеть до чего не достигает хотя капля воды,-- как дорожат этими каплями, как высоко ценят те небольшия полоски земли по берегам горных рек и те низменныя местности, куда можно, с помощью самой хитрой цепи арыков (канав), провести эти немногия капли!.. Но зато, колоссальный ирригационный труд человека щедро вознаграждается не менее колоссальными урожаями.
Под влиянием тех же самых лучей солнца, которые все губят в безводных местах, здесь развивается чудовищная, почти тропическая растительность.
Колоссальные стебли кукурузы и джюгарры, род китайскаго проса, скрывают за собою мимо-едущаго всадника,-- между расположенных причудливым узором гряд табаку скрываются от глаз наблюдателя сотни детей и женщин, занятых полотьем этого растения, популярнейшаго изо всех своих собратий. Разстрескавшияся, белыя, пушистыя чашечки хлопчатника, словно снежными хлопьями покрывают темнозеленую листву этого кустарника. А там, где приютились около глиняных, извилистых стен, ряды фруктовых деревьев,-- там, еще издали, путешественник слышит пряный аромат поспевающих персиков, и, отягченныя сочными плодами, ветви лениво клонятся к земле, словно и их осилила та могучая, сладкая дремота, которая к полудню валит на землю, где попало, все живое, усталое после тяжкой, утренней работы.
Поразительные контрасты встречаются на каждом шагу: едва только местность начинает подниматься настолько, что никакими хитростями нельзя провести туда хотя немножко воды,-- картина меняется внезапно: живая, кипучая природа угасает мгновенно -- все покрыто серой пылью, словно золою после пожарища,-- ни шелеста, ни движения... Разве красноватая, словно раскаленная ящерица скользнет в пыли, оставив после себя узенькую бороздку, да степная эхидна, которая до сих пор лежала неподвижным обручиком, вдруг подымет свою маленькую, злую головку и, прислушиваясь к неопределенному звуку, пошевелит своим ядовитым жалом.
Все люди бегут из мертвых, голодных степей и теснятся на узких, оживленных водою полосах. Ни одного вершка плодородной земли не пропадает; все размерено, все разделено на самые гомеопатические участки; и как ухаживает человек, за тем, что досталось на его долю!.. ему хорошо известен каждый корешок, каждый листик, выросший на его участке; зорко оберегает он свое достояние,-- и горе хищнику, которому придется посягнуть на его собственность! Незатейливая фантазия азиата изощряется над изыскиванием всевозможных способов охранить свои поля и огороды; даже самым, повидимому, неуловимым крылатым разбойникам -- редко удастся поживиться на даровщинку; разве какая-нибудь, уже черезчур вороватая пташка утащит себе зернышко, из-под присмотра зоркаго сторожа.
Вдали, ясно очерчиваются на горизонте снежныя вершины гор. Пирамидальныя колонны тополей высятся над кудреватыми, округленными группами фруктовых деревьев; сквозь зелень мелькает купол мечети. Длинноногие аисты свили себе гнездо на самой вершинѣ здания, и доверчиво смотрят с высоты на полуобнаженных правоверных, отдыхающих в тени разукрашеннаго навеса, или развесистаго карагача. Целая стая скворцов носится низко над полем, засеянным джюгаррою: просо дозревает и птиц манят спелыя метелки с семенами, колеблющиеся над целыми полчищами яркозеленых, мечевидных листьев. Вот птицы спускаются все ниже и ниже: они почти задевают растения своими крылышками. Еще минута и... со свистом разсекает горячий воздух метко пущенный камень, с глухим шумом взлетает испуганная стая, преследуемая новыми и новыми камешками; высоко улепетнули бандиты и черными крестиками замелькали на голубом небе.
Надъ массою зелени звонко хохочет смуглая черноглазая головка; белая рубашка, вьется по ветру; на головке ярко-красная шапочка (- тюбетейка, я видел на гравюре. – germiones_muzh.); детския ручонки раскачивают меткую пращу, приготовляясь пустить новый снаряд. Вон, невдалеке, мелькнул еще такой же неугомонный сторож... Еще и еще... по всему полю, словно яркие цветки мака, краснеются шапочки... и вдруг, как по волшебному жезлу, все скрылось и ничего не видно кроме волнующейся зелени, до новаго нападения, успокоившихся грабителей.
Всюду на полях, на разстоянии полета камня один от другаго, стоят невысокие, глиняные столбики. На верхней площадке этих наблюдательных постов удобно может поместиться мальчик; даже другой может к нему присоединиться, если им захочется потесниться,-- и отсюда дети наблюдают за вверенным им участком, пуская в дело свою пращу при каждом удобном случае. От постоянной практики они до того ловко владеют своим оружием, что мне случалось видеть стрелков -- без промаха бьющих маленьких птичек даже на их полете. Праща эта состоит из нетолстой веревки, на конце которой приделана кожаная петля, в которую кладется камень; другая тоненькая, часто волосяная веревочка прихватывает камень, и освобождается из руки в тот момент, когда снаряд должен лететь в пространство. Я думаю, я даже уверен в том, что камень, пробивший голову Голиафа, вылетел из пращи совершенно подобнаго же устройства.
С самаго ранняго утра, едва только загорится на востоке золотая лента и проснутся хоры пернатых, мальчики с пращами уже на своих местах и уходят домой только с вечерней прохладой, когда денныя птицы усаживаются группами на покой. А против новых, ночных воров опытный человек принимает и новыя, испытанныя меры.

(no subject)

директивная декоммунизация - которой бредят наши либералы - так же вредна, как и директивная коммунизация. Выбор должен сделать народ. Если он не в силах - подождите, пока протрезвеет. И будьте людьми.