October 10th, 2019

о рожаницах

прежвсего, совершенно очевидна прямая связь забытого давно культа рожаниц с совсем живым народным поверьем о вещей роли прилетающих подокно птиц... Что мы знаем о рожаницах из древних источников? Что их много; что обряды поклонения им были связаны с рождением и смертью человека. Как рождался младенец - варили кашу рожаницам, звали их. Зачем? А подарить судьбу. В сказках у славян при рождении героя приходят и предрекают... (Врядли все рожаницы хорошие, какаято должна подарить и недобро. Откреститься от такой язычник не мог: "своя" ж рожаница! Со злыми богами человеку вообще было принято не бороться - а договариваться. Насчет непримиримой борьбы доброго и злого начал в язычестве это вам преувеличили: там это скорее баланс. Часто божок был и темный и светлый сразу, один но в разных лицах). Потом первый постриг: рожаницам посвящают остриженную прядь волос. И перед смертью приходят рожаницы... - Но кто явится клевать кашу, кто заберет волос Златовласки для своего гнезда чтоб дорОгой подарить добру молодцу? Птицы. Птицы предскажут судьбу: кукушка годА, сова смерть, горлица любовь, ласточка опасность. Духи женских предок, прапрапра...бабок по представленьям славян приходили на птичьих крылях.
- Тёмное, давнее...

первый бургундец из дома Валуа: Филипп Смелый

Филипп Смелый (1342 - 1404) - сын короля Франции Жана Доброго - стал основателем Младшего бургундского дома: династии, сделавшей Бургундское герцогство ненадолго но по-настоящему великим. Он был истинным сыном своего отца, и в битве при Пуатье единственный не бросил Жана, отбивавшегося секирой от англичан. - А шел парнишке в ту пору... всего пятнадцатый год! Попав в плен вместе с отцом, юный будущий герцог Бургундии продолжал заявлять о себе в томже духе. Когда виночерпий при нем наполнил кубок сперва своему, английскому королю, пленниками которого были французы - Филипп дал ему пощечину со словами: "кто это любезный, учил тебя прислуживать сперва вассалу, а потом сеньеру?" Теоретически мальчик был прав: английский король был вассалом французского постольку-поскольку имел владения во Франции. Но практически... Практически тогда Филипппа и назвали Смелым. Выйдя на свободу вместе с сыном, Жан Добрый сделал Филиппа герцогом Бургундским.
- Но уже сыну и наследнику Филиппа Смелого - Жану Бесстрашному - этого стало маловато.

(no subject)

утопленники, которых выбрасывает на берег море, обычно лежат лицом вниз. Незнаю, почему. Распространенное мнение, что причина - будтобы воздух в легких, неверна: в легких у них уже вода. Скорее, дело в том, что спина у нас плоская, а именно спереди находятся органы, рвущиеся вперед и вниз (то же пузо). И они могут послужить "килем" в этом последнем плавании.

ПЛАТЕРО И Я (1914). АНДАЛУЗСКАЯ ЭЛЕГИЯ

БАГРЯНЫЙ КРАЙ
вершина. И за ней закат, весь обагренный, окровавленный, израненный своими осколками. Терпко зеленеют на нем сосны, тронутые багряным, а цветы и травы, жгучие и прозрачные, пронизывают тихий этот час влажным мерцающим запахом.
Я не двигаюсь, завороженный сумерками. Платеро (- ослик. Автор на нём - что дон Кихот. - germiones_muzh.), в черных глазах которого рдеет закат, смирно останавливается у промоины с багровой, розовой, сиреневой водой, мягко пробует губами это цветное зеркало, и кажется, что стекло начинает течь от прикосновения, и огромный рот его набухает темной кровью.
Привычная местность незнакома и в сумерках становится странной, заброшенной и неоглядной. Чудится, что вот-вот набредем на затерянный замок... Вечер перерос себя, и час этот, уже тронутый вечностью, спокоен, велик и непроницаем...
— В дорогу, Платеро...

ВОЗВРАТ
Мы вдвоем возвращались с гор, оба нагруженные: Платеро — майораном, я — желтыми ирисами.
Был апрельский вечер. Его прозрачность, золотая на закате, стала серебряной и светилась ровно и стеклянно. В распахнутом небе, изумрудно сквозя, густела синева. Я возвращался грустный...
Чем ниже мы спускались, тем выше уходила прозрачность и внушительней казалась городская колокольня в ярких изразцах. Она выглядела вблизи, как Хиральда (- большая колокольня Севильи. - Городок маленький, с Севильей несравнить. - germiones_muzh.) издалека, и моя тоска по большому миру, обостренная весной, грустно утешалась.
Возвратный путь... откуда? зачем? куда?..
Но все сильней в теплой свежести сумерек пахли ирисы — тем запахом, настойчивым и смутным, когда цветка не видно и цветет один запах, насквозь пронизывая из нелюдимой темноты.
— Душа моя, ирис во тьме! — сказал я.
И вдруг ощутил под собой Платеро — позабытого, словно он был моим телом.

ВЕСНА
                    Как ярко и душисто!
                    Как пастбища смеются!
                    Как утро голосисто!
                    (народный романс)

в утреннем полусне я изнемог от осатанелого детского гвалта. Наконец, разбуженный и злой, вскакиваю с постели. И только тогда, взглянув в открытое окно, понимаю, что это птицы.
Благодарный голубому дню, выбегаю в сад. Вольная пернатая спевка беспечна и несмолкаема. Вьет ласточка в колодце витиеватую трель (- ласточки селятся в каменных стенах старых колодцев. - germiones_muzh.), на сбитом апельсине свищет дрозд, пылкая иволга не молкнет, облетая дубки, на вершине эвкалипта долго и дробно смеется щегол, а в гуще сосны самозабвенно ссорятся воробьи.
Что за утро! Солнце зажгло землю своим серебряным весельем, и бабочки ста оттенков вьются повсюду, по цветам, по комнатам: едва впорхнут — и уже там, у родника. По всей округе, насколько хватает глаз, кипя, взрываясь и хрустя, расцветает молодая, крепкая жизнь.
Мы словно в гигантских светозарных сотах — в жаркой сердцевине огромной пламенной розы.

АПРЕЛЬСКАЯ ИДИЛЛИЯ
Дети водили Платеро к тополиному ручью и теперь, дурачась и безудержно смеясь, гонят его назад, нагруженного желтыми цветами. Там, в низине, их окатило дождем — из мимолетного облака, затенившего луг золотой и серебряной канителью, плакучими струнами, на которых трепетала радуга. И все еще плачут на влажной спине осла мокрые колокольчики.
Счастливая идиллия, свежая и сентиментальная! Даже голос у Платеро становится мягче под нежной забрызганной ношей. Временами он оборачивается и выдергивает цветы, те, что может достать. Янтарные и сахарные колокольчики мгновение висят на зеленых от пены губах и отбывают в тугой живот, стянутый подпругой. Питаться бы, Платеро, как ты, цветами — и без малейшего вреда!
Неверное апрельское предвечерье!.. Время радужных ливней, оно повторяется в сияющих, живых глазах Платеро всей изменчивой далью, где на закате, над полем Сан-Хуана, вновь расплетается дождем алое облако.

ПОПУГАЙ
Я и Платеро играли с попугаем в саду моего друга, врача-француза, когда молодая женщина, растрепанная и растерянная, сбежала к нам по косогору. Она поймала меня темным тревожным взглядом и моляще спросила:
— Сеньорито, здесь доктор?
За ней появились, задыхаясь и оглядываясь, замызганные дети и, наконец, несколько мужчин, несших еще одного, обмякшего и воскового. Это был охотник, из тех, что бьют оленей в Доньянском заповеднике. Ружье, жалкое старое ружье, стянутое бечевкой, разлетелось, и заряд угодил ему в руку.
Мой друг бережно склонился, снял с раненого рваное тряпье, накинутое сверху, смыл кровь и стал ощупывать кости и мышцы. Время от времени он оборачивался ко мне:
— Се n’est rien (Это ничего. - germiones_muzh.)...
Вечерело. Со стороны Уэльвы пахло морем, смолой и рыбой. Упруго круглился на розовом закате изумрудный бархат апельсинной рощи. В сирени, зеленой и сиреневой, красный и зеленый попугай горел любопытством, кося круглыми глазками.
У бедного охотника блеснули, наливаясь солнцем, слезы; прорвался задушенный крик. И попугай мгновенно:
— Се n’est rien...
Мой друг стянул на раненом бинты... Бедняга:
— О-о-ой!
А попугай, в сирени:
— Се n’est rien... Се n’est rien...

ШЕЛУДИВЫЙ ПЁС
Изредка, тощий и томящийся, он через сад прокрадывался к дому. Он жил убегая, давно привыкший к камням и крикам. Собаки и те встречали его оскалом. И снова он уходил, медленно и понуро, вниз по склону в полуденный зной.
В тот вечер он увязался за Дианой. Когда я вышел, какой-то злой порыв толкнул сторожа к ружью. Помешать я не успел. С выстрелом внутри, горемычный пес завертелся волчком, в головокружительном вое, и вытянулся под акацией.
Платеро смотрел на него не отрываясь, откинув голову. Металась, прячась за нами, перепуганная Диана. Сторож длинно оправдывался перед кем-то, неуверенно бранясь и, наверно, раскаиваясь. Траурным казалось солнце, затемненное мутной дымкой, и той же дымкой, только крохотной, мутился живой еще глаз убитого.
Под ударами морского ветра, раз от разу надрывней, плакали навстречу буре эвкалипты, в душной тишине, распластанной по золотым еще полям, над мертвой собакой...

ХУАН РАМОН ХИМЕНЕС (1881 - 1958. испанец. поэт, конечно)

ЖЕВОДАНСКИЙ ЗВЕРЬ. - XXIII серия

– …я напишу в Рим, чтобы мне прислали эту грамоту, и тогда вы не будете иметь никакого предлога для того, чтобы молчать.
– Это действительно так, но Рим слишком далеко, и булла его святейшества не может быть получена во Фронтенаке раньше, чем истекут два месяца, а к тому моменту она будет уже не нужна.
– Вы хотите, чтобы я два месяца ждал вашего оправдания? Но есть другой способ заставить вас говорить… Я такое же духовное лицо, как и вы… итак, я требую, чтобы вы открыли мне под печатью исповеди известные вам события.
Это предложение озадачило членов капитула. Они посмотрели на приора, который один был спокоен и сказал твердым голосом:
– Это было предвидено, преподобные отцы; вспомните, какие условия наложены на нас… Я отказываюсь выдать, даже на исповеди, тайну, которая была вверена мне как честному человеку и служителю алтаря.
– И мы также, и мы также! – повторили другие бенедиктинцы.
Это упрямое сопротивление его воле, это решительное доверие к приору окончательно рассердили прелата. Он встал и, несмотря на маленький рост, на его лице было такое выражение презрения, негодования, угрозы, что все присутствующие вздрогнули.
– Нет более сомнений, – продолжал прелат сдержанным, но суровым тоном, – вы все сговорились уклоняться от исполнения приказов духовных и мирских властей. Это открытый мятеж против всего уважаемого на земле и на небесах, это хитрость, чтобы избавиться от заслуженного наказания! Если я дам вам отсрочку, которую вы требуете, кто знает, какие хитрости вы потом изобретете, чтобы обмануть правосудие? Вы подчиняетесь дурному влиянию этого дерзкого и лукавого бенедиктинца, обладающего здесь всей полнотой власти, но я сумею сбить вашу спесь… Одумайтесь, еще есть время… Будете отвечать на мои вопросы? Или будете слушать его?
Бенедиктинцы молчали, опустив глаза.
– Монсеньор, – сказал старик-настоятель с горечью, – то, что вы принимаете за мятеж, есть только сознание своего долга. Еще раз повторяю, в тот день, когда тайна будет вам известна, вы будете горько сожалеть о вашей строгости и опрометчивости…
– Довольно, я в этом буду давать отчет высшему судии… Так или иначе, все аббатство виновато, все оно разделит и наказание… Я буду жить здесь до тех пор, пока не укрощу ваше безумное упрямство; я займу одну из ваших келий и мне будет достаточно порции кушанья самого последнего из ваших послушников. С этой минуты я вступаю в управление этим аббатством и в силу полученных мной полномочий воспрещаю здесь все: здесь не будет более ни настоятеля, ни приора, ни сановников какого бы то ни было рода, а только недостойные бенедиктинцы, отказавшиеся выполнять приказ короля. Колокола аббатства не будут звонить, служб в вашем аббатстве тоже не будет. Вы будете придерживаться строгого поста: обед ваш пусть состоит только из хлеба и вареных овощей. Капитул не будет собираться, никто не выйдет за ворота аббатства без особого на то позволения. Три раза в день монахи и послушники будут читать покаянные псалмы… Это продолжится до тех пор, пока мне не ответят на мои вопросы о наследстве Варина и об убийстве ребенка; тот, кто преступит эти предписания, будет отлучен от церкви, кто бы он ни был.
Вздохи и всхлипывания раздались со всех сторон. Бонавантюр вне себя бросился к ногам прелата.
– О, монсеньор, монсеньор! – вскричал он. – Заклинаю вас, не поступайте так строго с этой скромной общиной, где законы Божии и человеческие всегда были уважаемы! Если кто и виноват, то я один, ибо я отвечаю за земные интересы аббатства…
– Вы сознаетесь?.. Ну, имейте мужество сознаться в преступлении; мое правосудие пощадит ваших братьев, скорее заблуждающихся, чем виновных.
– Ни я, ни мои братья ни в чем не виноваты, а открыть вам тайны, хранить которые я поклялся людям, чья память для меня священна, я не могу. Но поверьте, монсеньор, клянусь моим вечным спасением…
– Как осмеливаетесь вы говорить о вашем спасении, ничтожный бенедиктинец? Если б я повиновался своему праведному гневу, я сейчас же лишил бы вас духовного звания и предал мирскому суду! Но хотя нежелание огласки не дает мне прибегнуть к этой крайности, не думайте, что я назначил вам менее жестокое наказание; в тот день, когда ваше преступление будет окончательно доказано, вас бросят в тюрьму, где вы никогда не увидите Божьего света… А пока удалитесь в вашу келью и оставайтесь там на хлебе и воде, ни с кем не смейте разговаривать, а ключи от вашей кельи должны быть отданы мне. Тот, кто заговорит с вами без моего особого позволения, будет отлучен от церкви.
Этот приговор бесконечно расстроил монахов, они смотрели на приора со слезами на глазах. Но Бонавантюр не стал горевать и жаловаться. Что и говорить, яичница с форелью теперь была для него недоступна, но все-таки это было не столь ужасное наказание, как заключение в сырую и мрачную темницу. Пожалуй, других монахов, которые были напуганы до дрожи, приор жалел больше себя.
– Монсеньор, – сказал он, скрестив руки на груди, – мы оба исполняем наш долг… Да просветит вас Господь! Я покоряюсь без ропота наказанию, которое вам было угодно наложить на меня.
– И мы также, монсеньер, – тихо повторили члены капитула.
Прелат почувствовал сострадание к этим перепуганным людям. Он был строгим судьей, но все же не лишенным милосердия. Он сделал несколько шагов по комнате с задумчивым видом, потом молча встал на колени перед распятием из слоновой кости. Помолившись несколько минут, он поднялся и сказал бенедиктинцам:
– Простите меня, возможно, я проявил чрезмерное усердие и был слишком самонадеян. Нельзя карать за преступление, вина в котором еще не доказана. Но я даю вам еще один час, иначе я вынужден буду поступить с вами именно так, как обещал. Быть может, за это время Господь внушит вам раскаяние и доверие ко мне; но если сердца ваши не смягчатся, сами обвиняйте себя в последствиях вашего упорства. Я подожду в смежной келье результата ваших размышлений и по истечении часа приду узнать ваш ответ… Да будет с вами мир!
Он вышел размеренными шагами, оставив вконец растерявшихся и обескураженных бенедиктинцев.
После его ухода стоны и вздохи не прекратились, но не обнаружилось ни малейшего сомнения относительно того, как следует поступать. Члены капитула единогласно решили, что лучше подвергнуться унижениям и понести наказание, чем выдать тайну, вверенную им. Бонавантюр всячески поддерживал в них твердость духа и решительность.
– Братья мои, – сказал он взволнованным голосом, – нам легко было бы опровергнуть обвинения, выдвинутые против нас, но мы не можем этого сделать, потому что дали клятву. Покоримся же безропотно испытанию, посланному нам небом, мы выйдем из него тверже и чище! Не будем осуждать руку, поражающую нас; и самые верные служители Бога подвержены заблуждениям. В тот день, – а этот день близок, – когда обнаружится наша невинность, мы возвратим нашу силу и наше достоинство.
Все бенедиктинцы обнялись. Приор Бонавантюр хотел было уйти.
– Ах, отец приор, – с беспокойством сказал старый аббат, – неужели вы опять оставите нас? Монсеньер скоро вернется, а я очень слаб и не могу выносить его гневных речей.
– Я буду отсутствовать всего несколько минут, – ответил Бонавантюр, – я хочу воспользоваться этим небольшим перерывом, чтобы сделать кое-что важное. Это дело, от которого также зависит наше будущее!
Он что-то прошептал настоятелю.
– Хорошо, хорошо, любезный приор! Вы всегда правы, – ответил аббат. – Ступайте же и возвращайтесь скорее, нам необходима ваша поддержка!
Приор поклонился и вышел.
Он быстро прошел по безмолвным коридорам аббатства, по двору и направился к павильону. Все было спокойно на его пути; аббатство имело свой обычный вид, никто еще не догадывался о суровом приговоре, только что произнесенном епископом. Двери были открыты, все могли свободно входить и выходить. Бонавантюр заметил только, что бенедиктинцы, проходившие мимо него, имели печальный и унылый вид, как будто предчувствовали готовящуюся перемену.
Леонс в своей маленькой комнате укладывал вещи. При виде приора он подбежал к нему и сказал с беспокойством:
– Ну, дядюшка, вы пришли отменить свое решение?
– Напротив, дитя мое, – отвечал Бонавантюр, – я не хочу сопротивляться вашим желаниям. Как вы сказали сами, время проходит и вы можете упустить благоприятную возможность. Барон Ларош-Боассо тоже вскоре начнет охоту. Итак, я с вами прощаюсь… Вы можете ехать сию же минуту.
– Сию минуту, дядюшка? – глаза Леонса удивленно округлились.
– А что вас останавливает? Вы переночуете сегодня в Менде с вашими людьми, а завтра утром, пораньше, отправитесь в Мезенские горы. Таким образом вы выиграете целый день, а в подобном деле это может значить все… Друзья мои, – обратился приор к Дени и Жервэ, которые запирали чемоданы, – положите немедленно всю поклажу на лошадей и вьючного лошака, которые принадлежат моему племяннику… Чтоб все было готово через десять минут!
Егерь и Жервэ повиновались. Когда они ушли, Леонс спросил дядю:
– Дядюшка, что произошло? Чем объяснить поспешность, с которой вы заставляете меня ехать? Еще сегодня утром вам не хотелось отпускать меня! Что это значит?.. И ваш взволнованный вид… Что-то произошло?
– Мне жаль отпускать вас, дорогой племянник, в опасное приключение, душа моя тревожится, но я не хочу превращать наше расставание в медленную пытку. Оставим это, не будем долго прощаться! Помните мои наставления, молитесь Богу, и чудовище будет вами побеждено! И еще, – приор на мгновение задумался, но затем продолжил, голос его дрожал: – Я не раз старался оградить вас от тех грязных слухов, которые распространяют враги наши. Не слушайте же сплетен о Фротенакском аббатстве и его братьях. Заклинаю вас, никогда не слушайте этой отвратительной лжи! Если целый свет поднимется против нас, позвольте мне надеяться, что вы сохраните к нам чувства уважения и признательности.
– Можете ли вы сомневаться в этом, дядюшка? – горячо перебил его Леонс. – Если кто-нибудь осмелится при мне…
– Не старайтесь опровергать эту клевету, дитя мое, она скоро развеется, как дым, сама собой. Мне будет достаточно знать, что вы им не верите. Может быть, вы встретитесь с бароном Ларош-Боассо. Я требую вас, моего родственника, моего любимого воспитанника, торжественно поклясться, что вы не затеете ссоры с бароном ни при каких обстоятельствах и ни под каким предлогом… Можете вы дать мне такую клятву?
– Я не понимаю, дядюшка, почему я должен щадить этого недостойного дворянина, который так оскорбил графиню де Баржак и вас самих…
– Графиня де Баржак отомстила за себя, а я христианин и умею прощать. Есть важные причины, дитя мое, просить вас дать мне это слово… Леонс, неужели вы откажете мне?
Леонс дал требуемое обещание, но очень неохотно. Потом дядя и племянник дружески обнялись.
– Пора! – сказал бенедиктинец. – Я передам ваш прощальный поклон тем из наших братьев, с которыми вы особенно дружны… Они извинят вам этот неожиданный отъезд… Вам остается только несколько минут.
– Не могу понять, дядюшка, – продолжал удивляться Леонс. – Почему мой отъезд из аббатства, которое служило мне домом столько лет, должен походить на побег?
– Я потом объясню это вам… Но меня ждут… Спешите!
У дверей аббатства они встретили Дени и Жервэ, которые уже все приготовили. Обе лошади были оседланы, на лошака навьючена поклажа, а егерь держал на поводу ищейку и бульдога, которые рычали, недовольные соседством.
Бонавантюр поручил обоим слугам заботиться о юноше, обещав им великолепную награду, если Леонс вернется цел и невредим. Дени и Жервэ вновь пообещали защищать своего молодого господина, даже рискуя собственной жизнью, потом они отправились вперед, потому что Леонс, у которого была прекрасная лошадь, должен был скоро их догнать.
Оставшись одни, дядя и племянник опять обнялись, и Леонс вскочил в седло.
– Да благословит вас Бог, дитя мое! – сказал приор. – Да защитит он вас от опасностей и пошлет успех в вашем предприятии… Да позволит он вам скорее возвратиться к вашим друзьям, которые будут вас ждать!
Леонс пришпорил коня, и тот поскакал во весь опор. Бенедиктинец же, грустно вздохнув, направился обратно в аббатство.
– Будь что будет! – сказал он тихо. – Вот по крайней мере он не увидит того, что будет здесь дальше… Да и расспросов Леонса я бы не вынес… Эх, мальчик, дорого же мне стоило твое воспитание!
Он побежал в комнату настоятеля, куда вошел только за несколько минут до того, как истек час, данный епископом на раздумья…

ЭЛИ БЕРТЭ (1835 – 1891)

(почти очепятка)

прошлый раз, подписывая здесь авторство "Платеро и я", едва не написал (вместо Хуан Рамон Хименес) - ХАМОН Хименес :)
- От хамона, кстати, я не ввосторге. Хорошее донское сало лучше.