September 19th, 2019

гетера Лаида Секира (возможно, еще V - IV вв. до н.э.)

из античности дошли до нас упоминания о двух греческих гетерах с именем Лаида (Лаис) - Коринфской и Сицилийской. Поэтому часто одну путают с другой. Но слова Элиана: «Лаиду называли Секирой. Это прозвище намекало на суровость ее нрава, а также на то, что она брала много денег, особенно с чужестранцев, и они поэтому долго не засиживались в Афинах» - бесспорно относятся к гетере из Коринфа. Именно Лаида Коринфская брала 10.000 драхм за одну ночь, и именно она совершенно бесплатно отдалась знаменитому Диогену из бочки. Иными словами, эта красавица славилась непреклонным характером: что решила, то и сделаю. Конечно, здесь гордость - Лаида заморачивалась, пользуясь своим физическим совершенством, соблазнить тех мущин, которых считала заманчивой или трудной целью. Но удавалось ей это невсегда: оратор Демосфен, который был непрочь, отказался заплатить 10.000 и презрительно ответил: "так дорого разочарование непокупаю". Целомудренный философ Ксенократ Халкидонский вообще устоял против атак Лаиды, которой пришлось назвать его "каменным изваянием". А Диоген - что Диоген? Он нестеснялся мастурбировать на людях. Циничный был мужик.
Шли годы. Секира затупилась - Лаида постарела, и стала обычной дешевой проституткой. И тут она втюрилась поуши в некоего Гипполоха, потащилась из Афин за ним следом в Фессалию, где отдавалась на пороге храма Афродиты и местные женщины побили ее камнями. (Хотя возможно, что это как раз - судьба другой Лаиды, Сицилийской. Для жадной Коринфянки больше подходит обеспеченная старость). Коринфяне так или иначе незабыли землячку - она регулярно и долго отчисляла бабки на благоустройство родного города - и возвели ей памятник, на котором львица раздирает на части барана. Символика понятная.
- Баранов нежалко. Но и львицу как-то тоже неочень.

(no subject)

в госпиталь в Аахене (это Германия) обратился местный житель с жалобой на боли и ухудшение зрения в правом глазу. - Томография обнаружила в голове молодого человека карандаш, доходивший из глотки до носовой пазухи и оказывавший давление на глазницу и мозг. Посредством операции предмет был благополучно извлечен. Когда пациент его проглотил, он непомнит: вероятно, в детстве, при падении.
- Не берите в рот ручки и карандаши, и крепче держитесь на ногах.

(no subject)

одной из удивительных способностей дельфинов является игра в пузыри. (В компопереводах случаются варианты: "в мыльные" - но на самом деле воздушные, конечно). Под водой дельфин выдувает изо рта пузырь воздуха, превращая его в кольцо, вставляет в него нос, преследует, делит на части, делает из "змеек" кольца все меньше и меньше, и в конце концов глотает снова, как рыбку. Кудатам Гэндальфу с его трубкой! Ученые обычно проверяют разные виды и популяции дельфинов на игру в пузыри: могут или нет? Это как тест на креативность. - Но дельфины справляются. Я знаю, что нетолько "эталонные" афалины - даж самый малый дельфин мауи играет в воздушные пузыри.

ЖЕВОДАНСКИЙ ЗВЕРЬ. - IX серия

ОХОТА НА ВОЛКА
на другой день при первых лучах рассвета огромная толпа стеклась в Меркоар. Огромная награда, обещанная счастливому охотнику, который убьет жеводанского зверя, а также желание освободить провинции от монстра, наводящего ужас на все население, стали причиной такого массового скопления людей. По рассказам историков, более тридцати приходов (- церковных. Приход это территориальное сообщество верующих вокруг храма, где служит приходской священник-кюре. Приход входит в епархию, возглавляемую епископом. Через приходы удобнее всего было оповещать сельских жителей. – germiones_muzh.) жеводанских, руэргских и овернских поднялись, чтобы присутствовать при этой охоте. Толпы людей беспрерывно прибывали под предводительством своих помещиков или даже своих священников; в этих группах встречались женщины и дети. Из этих охотников одни были вооружены пистолетами, мушкетонами и ружьями; эти добивались должности стрелков на охоте. Другие, которых было гораздо больше, взяли с собой только палки, чтобы сбивать хворост, или бычьи рога, трещотки, трубы, барабаны и даже негодные к употреблению котлы – все орудия, могущие производить сильный шум; эта гремящая толпа должна была испугать зверя, чтобы тот сам вышел на охотников. Впрочем, пока все эти люди, повинуясь строгому приказанию Ларош-Боассо, который в качестве начальника волчьей охоты должен был командовать всеми маневрами, хранили молчание в ожидании, когда наступит час действия; никакой рев рога или лай собак не пробуждал хищных зверей в глубине леса.
Разумеется, такая большая толпа не смогла разместиться ни в деревне, ни в замке. Несколько дворян приглашены были присоединиться к особам, жившим в замке мадемуазель де Баржак. Другие охотники расположились станом или под большими деревьями в аллее, или на эспланаде, находившейся перед замком. Лесничие, егеря в голубых мундирах расхаживали посреди этой пестрой толпы для поддержания порядка. Так как эти люди, по большей части пришедшие издалека, принесли с собой провизию, скатерти были разостланы прямо на площадке, и все завтракали весело и с аппетитом.
Погода была теплая, но туманная, и солнце с трудом пробивалось сквозь туман; формы самых близких гор едва можно различить; а это обстоятельство могло сделать охоту неудачной, так как позволило бы, может быть, волку скрыться от глаз стрелков. Однако, не отчаиваясь заранее, каждый хвастался подвигами, которые намеревался совершить, если б случай дал ему на то шанс; все охотники, воодушевляемые рассказами о чудовище, с чрезвычайным нетерпением ждали приказа отправиться в путь.
Но время шло, а приказа не было. Это бездействие тревожило наименее опытных охотников, неспособных понять, что успех атаки зависит от умелой подготовки к ней. Ларош-Боассо с несколькими опытными охотниками с утра поехал удостовериться, что зверь все еще находится в меркоарском лесу, и узнать, в какой части леса он прячется. Но ни барон, ни те, кто сопровождал его, еще не появились, а пока они не возвратятся, нельзя было предпринимать что-либо, потому что в таком случае за исход мероприятия нельзя было поручиться.
Наконец, к девяти часам, в ту минуту, когда уже начинали думать, что зверь растерзал охотников, небольшая группа из трех или четырех человек, один из которых вел собаку, вышла из леса и направилась к толпе. Тотчас все засуетились: узнали самого начальника волчьей охоты по его блестящему мундиру. Его окружили и осыпали вопросами. Нашел ли он зверя? В какой части леса тот прячется? Будет ли иметь успех охота? Но барон не имел ни желания, ни времени отвечать; он довольствовался тем, что отрывисто отдал несколько приказов егерям и лесничим, которые тотчас стали передавать их охотникам. Как только все были на ногах, Ларош-Боассо, не обращая внимания на поклоны и знаки уважения, которые ему оказывали, быстро отправился к замку.
В эту минуту благородные меркоарские гости сидели за завтраком. Большие столы были расставлены в столовой и в зале; охотники, уже в охотничьих костюмах, одни стоя, другие сидя, шумно отдавали честь завтраку. Кристина де Баржак, одетая в ту же амазонку, что и вчера, беспрестанно переходила от одного стола к другому, к огорчению кавалера де Моньяка и сестры Маглоар, которые не успевали следовать за ней. Кристина, казалось, гордилась и была счастлива всем этим движением, всем этим шумом. Она разговаривала, смеялась, ее румяное личико выражало самую чистосердечную веселость. Кристина, по-видимому, уже не помнила о раненом молодом человеке, за которого несколько часов назад так сильно испугалась и которого отнесла на руках в спальню; однако она обнаруживала какое-то замешательство, когда намекали на ее быстрый уход в прошлый вечер.
Как только явился барон де Ларош-Боассо, весь в поту и в одежде, влажной от утренней росы, взоры всех обратились к нему.
– Приятное известие, очаровательная хозяйка! – сказал он, обращаясь к Кристине, которая подошла с таким же любопытством, как и другие. – Приятное известие, господа охотники! Вам остается десять минут, чтобы окончить завтрак, взять ружья и отправиться на ваш пост в Сожженный лес.
– Вы узнали, где зверь? – спросили все с поспешностью.
– С помощью Божией и святого Губерта, покровителя охотников, – продолжал барон, – в Сожженном лесу я заметил пребывание волка, старого и огромной величины. Удостоверившись, что зверь не выбежал оттуда, я велел окружить кусты, и теперь загонщики идут в ту сторону, где мой первый егерь Ларамэ расставит их по местам. Мы, как я уже вам говорил, должны через десять минут находиться на наших постах, потому что иначе испуганный зверь успеет ускользнуть от нас прежде, чем мы будем готовы броситься за ним.
Восклицания и поздравления встретили это известие, большая часть участвующих охотников тотчас побежала на назначенные посты, надеясь, без сомнения, что те, кто успеет первым, займут более выгодные места. Барон же, как человек, знающий цену времени, протянул руку через голову какого-то упорно завтракающего гостя, схватил кусок хлеба и ветчины и начал есть стоя, рассеянно отвечая на вопросы, которыми его осыпали. Когда этот военный завтрак приходил к концу, к нему подошла Кристина, держа в руке рюмку мускат-люнеля.
– Вы позволите хозяйке предложить вам выпить вина, любезный барон? – сказала она, с улыбкой подавая ему рюмку. – Вы порядочно потрудились для нас сегодня утром, а день предстоит трудный!
Ларош-Боассо низко поклонился и, отвечая на вежливость Кристины, опорожнил рюмку.
– Другой сказал бы, что наша любезная хозяйка хочет напоить своих гостей любовью и вином, – отвечал он. – Но она не позволяет подобных любезностей; я лучше спрошу ее, помнит ли она свое вчерашнее обещание?
– Еще бы! Помню ли я? Разве не моя обязанность, как хозяйки этого поместья, следовать за начальником охоты? Я буду с вами, барон, и не оставлю вас.
Ларош-Боассо был восхищен этим обещанием, исполнявшим его тайные желания; но он позаботился не показывать этого.
– Графиня, – отвечал он, – мой пост всегда будет впереди первой линии стрелков; там нередко случаются несчастья, но я постараюсь оградить вас от них. Притом, – прибавил он с насмешливой улыбкой, – вы, без сомнения, будете находиться под защитой вашего телохранителя.
И он кивнул на кавалера де Моньяка, который прямо и холодно стоял на своих длинных ногах в четырех шагах позади своей молодой госпожи.
– Не нужно мне такого телохранителя, – возразила Кристина шепотом, скривившись.
Ларош-Боассо подмигнул, как бы намереваясь сыграть шутку с докучливым кавалером, а Кристина одобрила его улыбкой.
– Ну, графиня, – продолжал он небрежным тоном, – вы ничего не говорите об этом вашем ягненочке, который так счастливо избавился от волчьих зубов и который, кажется, внушает вам такое сострадание… Каков он сегодня?
– Я… я не знаю, – пролепетала Кристина, вспыхнув.
– А я думал, что вы поспешите узнать об его здоровье. Вчера вы обращались с ним с нежностью, возбудившей мою зависть… Ей-богу, можно согласиться быть растерзанным не только волком, но и всеми аравийскими львами, чтобы положить на минуту свою голову на ваше плечо!
– Я вас не понимаю… я не помню, что случилось; вид крови одурманил меня… Но вы заставили меня вспомнить, что сегодня я не осведомлялась о здоровье бедного раненого юноши! Да, точно, посреди этих забот я забыла о нем, совершенно забыла!
Говоря это, она вертелась направо и налево со смущенным видом, чтобы избежать проницательного взгляда своего собеседника.
В эту минуту приор Бонавантюр входил в зал, где остались только несколько дам и гостей, которые не бросили завтрак ради охоты. Приор с помощью сестры Маглоар и служанок привел в порядок свою одежду, и ничто в его облике, кроме легкой бледности на добродушном лице, не выдавало вчерашней усталости и волнений. Кристина подбежала к нему.
– Здравствуйте, преподобный отец, – сказала она, – я рада видеть, что вы отдохнули… Но вот барон Ларош-Боассо желает узнать о здоровье вашего родственника, а я ничего не могу сказать.
– Если этим внезапным участием он хочет загладить свою вину перед моим племянником, – отвечал приор сухо, – то я благодарю барона. После того единичного приступа лихорадки состояние бедного мальчика очень улучшилось, и доктор уверяет, что через несколько дней все пройдет… Но вы, графиня, – продолжал он, кротко обращаясь к графине, – вы должны были знать эти благоприятные известия: сестра Маглоар, приходившая уже три или четыре раза в комнату Леонса, должна была сказать вам…
– Разве я обращаю внимание на слова сестры Маглоар? – возразила с улыбкой Кристина.
– Напрасно, графиня, потому что сестра Маглоар благоразумная и скромная особа и любит вас всем сердцем… Но мне показалось, что я сегодня слышал ваш голос в галерее перед комнатой Леонса. Кто-то дожидался сестру Маглоар каждый раз, как она выходила оттуда, и с участием осведомлялся…
– Это была не я, не я, – возразила Кристина. – Пойдемте же, барон, ждут только нас. Я сейчас приготовлюсь и приду к вам.
Она поклонилась и убежала, как бы обрадовавшись, что может увильнуть от неприятного разговора.
Барон и приор остались вдвоем, отец Бонавантюр в некоторой задумчивости, а барон лучезарный и торжествующий.
– Ну, мой преподобный отец, – начал он насмешливым тоном, – ветер совершенно переменился со вчерашнего вечера… Женщина часто меняется, как говорил Франциск Первый.
Сумасброд тот, кто доверяется ей, – возразил бенедиктинец с улыбкой, оканчивая поговорку. – Уверены ли вы, барон, что ветер переменился?
Ларош-Боассо задумался:
– Какую роль вы играете здесь? – спросил он наконец с затаенным гневом.
– Смиренного орудия провидения, которым Господь хочет защитить чистых и простых сердцем от злых и гордых!
И приор ушел справиться о самочувствии своего раненого племянника. Ларош-Боассо следил за ним взглядом, качая головою.
– Может быть, ты прав, – прошептал он, – может быть, действительно эта внезапная перемена в поведении Кристины не имеет другой причины, кроме желания сгладить впечатление от вчерашнего слишком бурного проявления чувств. Решительно, не надо терять времени и осторожно вести свою игру.
Он хотел выйти, когда заметил в углу зала, тогда почти пустого, своего приятеля Легри, который, казалось, ждал его.
– Легри, – сказал он шепотом, – вы принесли мне двести пистолей, которые нужны для раздачи егерям и лесничим?
– Любезный барон, – отвечал сын ростовщика с замешательством, – я должен вам признаться, что мой отец…
– Проклятый скряга! – перебил Ларош-Боассо с досадой.
– Ради бога, не сердитесь, вы так много уже должны ему… Но если он не хочет, друг мой, разве я не всегда к вашим услугам? Отец мой дал мне для моих мелких расходов сорок луидоров, которые я охотно дам вам!
– Хорошо, я согласен, – сказал Ларош-Боассо с легкой гримасой презрения. – Я принимаю, Легри; отдайте эту сумму моему егерю Ларамэ, и я возвращу вам деньги сразу, как только мне повезет в игре. Я должен признаться, что вы добрый малый, Легри, и совсем не похожи на вашего отца. Я хотел бы попросить вас еще об одной услуге…
– Говорите, любезный барон; в чем дело.
– Вы обязались, не правда ли, беспрестанно находиться возле графини де Баржак во время охоты?
– Правда, и это честь…
– От которой вы откажетесь. Прошу вас, напротив, держаться сегодня как можно дальше от нашей прекрасной госпожи и от меня.
– Если вы требуете…
– Это еще не все! Вам надо всеми силами не подпускать к ней этого неотступного кавалера де Моньяка, а также следить, чтобы кто-либо другой не смог навязать ей свое общество… Обещаете ли вы это, друг мой?
– Вы от меня требуете настоящей жертвы, Ларош-Боассо, потому что наша хозяйка – восхитительное существо, но я принесу себя в жертву ради вас… Но, берегитесь, любезный барон; хотя я не знаю ваших намерений, мне кажется, что вы затеваете опасное дело… Графиня де Баржак окружена могущественными людьми и верными слугами. Этот кавалер де Моньяк, с его угрюмой физиономией и нелепыми манерами, не допустит шуток, и если он что-то заподозрит…
– Для этого-то мне и нужна ваша помощь. Вы мне давно доказали вашу преданность, Легри, и я знаю, как вы находчивы и изобретательны, я полагаюсь на вас! Надеюсь, вы займете этого цербера во время охоты, и я уверен, что моя надежда не будет обманута.
Эта лесть, ловко рассчитанная, имела целью воодушевить мещанина во дворянстве; поэтому Легри, несмотря на свое первоначальное нежелание помогать барону, пообещал сделать все, что от него требовалось.
Через несколько минут Ларош-Боассо и графиня де Баржак сидели на лошадях во дворе замка – он на прекрасном коне лимузинской породы, она на своей любимице Бюшь. У Кристины через плечо висел щегольской карабин с золотой насечкой, принадлежавший ее отцу. Барон кроме охотничьего ножа в голубых бархатных ножнах, украшенных серебряными волчьими головами, был вооружен большим карабином, великолепным как по своему внешнему виду, так и по своим боевым качествам. Отдан был приказ, чтобы все охотники шли пешком к Сожженному лесу, кроме начальника волчьей охоты и хозяйки замка; но и они должны были сойти с лошадей, как только приблизятся к стрелкам, чтобы не допустить никакого несчастья. Это распоряжение очень расстраивало кавалера де Моньяка, который, по причинам, ему известным, очень желал бы не терять из вида свою неблагоразумную госпожу. Когда она уезжала с начальником волчьей охоты, он подбежал к ней, бестолково размахивая тростью, и спросил плачущим, почти отчаянным голосом:
– Графиня, где же я встречусь с вами?
– Право, я не знаю, – отвечала Кристина, с трудом сдерживавшая свою нетерпеливую лошадь, – барон скажет вам…
Кавалер обратился с тем же вопросом к Ларош-Боассо, который рассеянно отвечал ему:
– Где-нибудь у Сожженного леса, ищите нас там.
Этот ответ не удовлетворил де Моньяка, и он хотел настоять, чтобы ему дали более определенные указания, но такой возможности не представилось. Барон сделал знак Кристине, и они поскакали галопом, слегка поклонившись де Моньяку, а почтенный шталмейстер лишь смог расслышать, как шалунья хохотала над какими-то словами барона.
Кавалер вздохнул, однако не лишился мужества и решил употребить все свои усилия, чтобы поскорее догнать беглянку. Он отправлялся уже в путь с этим намерением, когда Легри, щегольски одетый, с дорогим ружьем на плече, подошел к нему.
– Кавалер, – сказал он вежливо, – вы, без сомнения, спешите так же, как я, догнать нашу благородную хозяйку и начальника охоты? Мы непременно найдем их у Сожженного леса! А так как я не знаю здешние края и легко могу заблудиться в этом огромном лесу, не окажете ли вы мне честь отправиться вместе со мною на место сборища?
У Моньяка были свои причины не доверять Легри: он знал, что этот человек всецело предан Ларош-Боассо, но так как это предложение само по себе было весьма естественно, он отвечал церемонным тоном:
– Честь будет на моей стороне. Я к вашим услугам; пойдемте!
И чтобы подать пример, он быстро пошел вперед.
Они добрались до леса, в котором все дороги, все тропинки казались знакомыми де Моньяку. Большинство охотников уже находились там, где должна была начинаться охота; иногда кавалер и Легри встречали отставших или заблудившихся. Так как всем было предписано совершенное молчание, то Меркоарский лес выглядел так, словно сегодня был самый обычный день.
Шли они долго, а кавалер был уже немолод; поэтому, несмотря на свои старания, вскоре он стал идти не так быстро. Легри постарался завязать разговор, чтобы втереться в доверие к своему спутнику. Сначала Моньяк остерегался и отвечал с ледяной вежливостью; но Легри, как мы знаем, был достаточно хитер и упорен, так что он понемногу разговорил кавалера.
Они вошли в узкую и темную дубовую аллею, куда солнце, казалось, не проникало никогда, когда Легри произнес самым вкрадчивым тоном:
– Право, кавалер, я всегда удивлялся, что такой знатный дворянин, как вы, бывший офицер королевской гвардии, мог принять такую низкую должность, какую вы занимаете в замке Меркоар.
– Низкую должность? – повторил кавалер, вдруг остановившись и приосанившись. – Что вы разумеете под этим выражением, не совсем приличным? В чем мое настоящее положение ниже дворянского звания? Разве я не имею неограниченной власти над прислугой в замке? Есть ли хоть один человек на всем пространстве этих владений, который осмелился бы говорить со мной непочтительно? Что же касается моих обязанностей относительно графини де Баржак, разве унизительно служить молодой знатной девице, которая всегда прислушивается к моему мнению? Честное слово, молодой человек, если б у вас было хоть сколько-нибудь благородной крови в жилах, я научил бы вас иметь ко мне уважение!
Легри почувствовал, что сбился с пути, и поспешил успокоить раздраженного шталмейстера.
– Вы меня не поняли, милостивый государь, – сказал он льстиво. – Богу известно, что у меня и в мыслях не было унижать кавалера де Моньяка! Я только не могу понять, каким образом человек, так долго участвовавший в войне, один из храбрейших воинов Морица Саксонского, мог привыкнуть к спокойной жизни в этом замке. О вас часто говорят в других местах, кавалер де Моньяк, и мне известно, как вы храбро держали себя в сражении при Фонтенуа двадцать лет тому назад.
Сражение при Фонтенуа, упомянутое Легри, было, как знали все в Меркоаре, слабой струной кавалера. Он, обыкновенно молчаливый, всегда охотно рассказывал об этой кровопролитной схватке, в которой ему довелось участвовать. В этот раз произошло то же самое.
– Да, молодой человек, вам сказали правду: я был при Фонтенуа, и немногие видели то, что видел я, потому что сражение было ужасное, и тех, кто участвовал в нем, осталось теперь уже немного…
И кавалер начал нескончаемый рассказ о маршах и контрмаршах французов до сражения, о храбрости и искусстве Морица Саксонского, о значительной роли, которую сыграл королевский дом (- гвардия, непосредственно охранявшая короля. В «королевский дом» входил и полк серых мушкетеров, где служил д’Артаньян. – germiones_muzh.) в выигрыше сражения. Достославная эпопея еще не подходила к концу, когда они дошли до прогалины; несколько человек, вооруженных ружьями, прятались за деревьями; это была линия стрелков.
Тотчас кавалер перестал говорить и вспомнил о своей обязанности по отношению к госпоже. Когда он стал искать глазами, у кого бы ему спросить, где она, лесничий, по-видимому, имевший право командовать охотой в этой части леса, вежливо приблизился.
– Господа, – сказал он шепотом, – вам не следует стоять на виду; вы можете потревожить зверя, который спрятался в этой чаще.
– Хорошо, хорошо, – отвечал кавалер, отступая на несколько шагов, – мы ищем графиню де Баржак и барона де Ларош-Боассо; где они теперь?
– Они сейчас проехали лес и должны быть у Четырех Углов.
Моньяк, сделав знак Легри, хотел отправиться в назначенное место, но лесничий остановил его.
– Не сюда, кавалер; вы расстроите стрелков и рискуете получить пулю… Барон решительно запретил переходить эту границу; вам надо идти через Красный Холм.
Моньяк подавил вздох; но он слишком хорошо понимал благоразумность этих распоряжений, а потому не мог игнорировать их и, вернувшись, предложил Легри пойти в обход...

ЭЛИ БЕРТЭ (1835 - 1891)

ХОСИ СИНЪИТИ

КОРАБЛЬ СОКРОВИЩ

господин Эн был дома, в своей квартире на десятом этаже огромного здания. Впрочем, в ближайшие дни ему предстояло распрощаться с этой квартирой. Жилось здесь неплохо, но сейчас он находился в таком положении, когда человеку остаётся только одно — скрыться.
Господин Эн наделал кучу долгов. В том числе он задолжал и за квартиру. Занимать больше было не у кого. Валяясь на кровати, он размышлял вслух:
— Да, все возможности исчерпаны… Больше никто не даст… И главное, ничего не придумаешь. Хоть бы какая-нибудь идея пришла, как заработать деньги! Нет, видно, такая уж у меня голова — не рождаются в ней хорошие идеи. Но… Корабль сокровищ… милый, прекрасный Корабль сокровищ, если бы ты появился!
Господин Эн сделал усилие и сосредоточился. Постепенно все прочие мысли испарились, осталась только одна — о Корабле…
И вдруг раздался негромкий стук в окно. Господин Эн вскочил с кровати. Полночь. Десятый этаж. Не может быть, чтобы стучали снаружи!
Наверно, показалось. Или это птица случайно ударилась о стекло, или шальной ветер зашвырнул в вышину сломанную ветку… Но стук повторился. Сомнений не было: в окно стучали костяшками пальцев.
Замирая от страха, господин Эн приблизился к окну, выглянул наружу и… опешил. В синеве ночи покачивался Корабль, пришвартовавшийся к подоконнику. Мелькнула мысль — может, произошёл второй всемирный потоп… Господин Эн протёр глаза и посмотрел ещё раз. Поразительно! Корабль висел в воздухе. Нет, он нисколько не походил на современный воздушный лайнер: самый обыкновенный старый корабль с палубой и мачтой. На палубе мелькнула человеческая тень. Господин Эн распахнул окно и сказал:
— Что это?
Необычно одетый человек ответил:
— Посмотрите внимательней, небось, поймёте.
Господин Эн принялся рассматривать корабль. Так и есть, старое судно, одномачтовое, с простым прямоугольным парусом. На парусе огромная надпись тушью — «Сокровища».
— А-а, Корабль сокровищ! — сказал господин Эн.
— Вы правы. А мы — боги счастья.
— А почему вы причалили здесь?
— Потому что вы нас позвали. Вы же всеми силами души желали, чтобы мы явились.
— Да… кажется, желал…
— К таким мы и являемся. Правда, не ко всем тем, кто нас зовёт. Вы потерпели неудачу в делах, но дурных поступков не совершали и вы достойны сочувствия. К таким людям мы приходим на помощь и наделяем их счастьем.
Всё это походило на сон, но сон прекрасный, и господин Эн страшно обрадовался.
— Ох, даже и не знаю, как вас благодарить… И каким же счастьем вы меня наделите?
— Это уж зависит от вас. Не стесняйтесь, просите всего, чего вам захочется. Только имейте в виду — мы можем исполнить лишь одно желание.
— Тогда…
Господин Эн проглотил чуть не сорвавшуюся с языка фразу — сумму всех своих долгов. Нельзя торопиться. Поспешишь и как раз сделаешь глупость. Этакое счастье привалило, больше никогда не повторится!
Он мысленно удвоил сумму, но вслух ничего не сказал. Потом ещё будешь раскаиваться. Ведь сейчас может исполниться любое его желание… Он добавил два нуля к удвоенной сумме, склонил голову на бок, подумал и добавил ещё два нуля. Пожалуй, достаточно.
— Ну, что же вы молчите? Какое у вас желание? — поторопил его бог счастья.
— Минуточку! Пожалуйста, ещё одну минуточку!
Господин Эн приказал себе: не спеши, будь осторожным и предусмотрительным! Ведь желание не будет исполнено дважды. Сумма, пожалуй, подходящая, но… такие деньги! С ними потом хлопот не оберёшься. Узнает кто-нибудь, что он разбогател, — ведь уйма денег, даже в комнате не уместятся… фу, даже голова пошла кругом… — узнает кто-нибудь и заподозрит неладное. Ещё подумают, что он банк ограбил. Никто не поверит, что деньги получены от бога счастья, с Корабля сокровищ. Нынче перевелись люди с воображением.
Да, пришьют ему грабёж или того хуже — скажут, что он фальшивомонетчик, и конфискуют денежки. Впрочем, этого, пожалуй, можно избежать. Никто не докажет его вины. А вот от налогового управления никуда не денешься. Оно тут как тут. Чинуши и пикнуть не дадут, заберут большую часть как налог. Это уж точно. Мало того, могут потребовать больше, чем есть в наличности, заподозрят, что он скрывает свои доходы. Знает он этих людей — они всю душу наизнанку вывернут. Да, инспекторам из налогового управления палец в рот не клади, ни за что не поверят, что он назвал всю сумму.
И вообще, если хорошенько подумать, деньги вещь эфемерная…. Предположим, какая-то часть у него всё-таки останется. Ну и что из этого? Он ведь может в любую минуту отправиться на тот свет. Такой уж нынче век. Несчастные случаи происходят на каждом шагу…
И тут господин Эн сразу принял решение. Молодость и бессмертие — вот что ему нужно. Какая польза от денег, если тебе суждено умереть? И господин Эн сказал:
— Дайте мне молодость и бессмертие.
Бог счастья поморщился:
— Нет, только не это!
— Но почему?
— А потому, что это не дозволено человеку. Выбирайте, пожалуйста, богатство — можете назвать любую сумму — или карьеру, или женитьбу на красавице.
— Но вы же сами сказали, что исполните любое моё желание!
— Виноват, забыл предупредить, чего желать нельзя. Простите уж меня великодушно! Пожелайте чего-нибудь другого.
— А я не хочу другого! И настаиваю на своём желании, это моё право. Понимаете: ничего другого мне не надо!
Господин Эн разозлился и упрямо стоял на своём! Бог счастья кланялся и просил извинения. К нему присоединились все другие боги счастья. Но он только мотал головой.
— Нет, нет и нет! Слово есть слово. Дали его, так будьте любезны, держите! Сделайте меня бессмертным, вечно юным, чтобы я никогда не старел и не умирал!
Боги подумали, подумали и исполнили его желание. Господин Эн получил, что хотел. Он и сейчас молод, и через десять веков будет молодым. Однако молодость и бессмертие против ожидания оказались не таким уж большим счастьем.
Боги вытащили его через окно и сделали матросом на Корабле сокровищ. Изо дня в день он занимается бесконечной, однообразной работой: драит палубу, чистит гальюн, помогает коку и прочее и прочее. Жалованья ему не платят, выпить не разрешают, на берег не пускают, а женщин на корабле нет. Скучища! И до каких пор так будет продолжаться?!
А до скончания веков: ведь он бессмертный…