September 16th, 2019

cуббота, 11 мая 1968 года (- le Paris. - germiones_muzh.). Улица Гей-Люссака в дыму

в сумерках, обеими руками ухватившись за черенок лопаты, Родриго разбил переднее стекло «мерседеса», стоявшего у тротуара. Он просунул руку внутрь, разблокировал дверцу, открыл ее, проскользнул на сиденье из рыжеватой кожи, чтобы снять машину с тормоза и повернуть руль. Кучка лицеистов вытолкала машину на середину улицы, упираясь плечами и коленями, чтобы перевернуть «мерседес» на бок.
— Эй! Ролан, не зевай, иди лучше помоги! — крикнул Родриго Порталье, который стоял с кислой миной, засунув руки в карманы.
Он узнал, что Марианна не придет, и проклинал ее за то, что она предпочла маоистов. Ей, видите ли, понравилось, что китайцы промаршировали по Пекину с криками: «Да здравствует Парижская коммуна!» «Что за дурацкая любовь к экзотике», — думал Порталье. Марианна испортила ему праздник, а ведь это был настоящий импровизированный праздник, бурный, ни на что не похожий: уже двадцать восемь баррикад выросло на улице Гей-Люссака и на других узких, крутых и кривых улочках, которые будет легко удержать. Баррикады строили ради удовольствия, братаясь на ходу, они вырастали одна за другой и были опасны, поскольку оттуда некуда было отступать, если полицейские в касках, длинных черных плащ-палатках, поблескивавших при свете фонарей, и огромных очках перейдут в атаку. Стражи порядка виднелись вдалеке, возле высоких решеток Люксембургского сада, они стояли там уже несколько часов.
Вчера, в ночь с пятницы на субботу, допоздна велись переговоры между студенческими профсоюзами, ректором, префектом и министерствами, но каждая из сторон тянула одеяло на себя. Вскоре после полуночи улицу покинули дисциплинированные представители Студенческого союза, потом лицеисты (за некоторыми из них приходили родители, чтобы увести домой), потом те, кто устал и надеялся попасть на последний поезд метро, потом под всеобщий свист ретировались троцкисты, объявив баррикады мелкобуржуазными штучками и неся впереди красный флаг. Наконец маоисты с презрительными минами отошли к Пантеону и закрылись в здании Эколь нормаль на улице Ульм, которое со своими двориками, садами и статуями мудрецов напоминало монастырь. Остались самые убежденные и восторженные, они обращались друг к другу на ты, называли друг друга товарищами и не знали, куда все это приведет.
Огромный «мерседес» цвета металлик теперь лежал на боку, мятежники заполняли пустые пространства между машинами, служившими основой для баррикады. Студенты передавали друг другу ветки платана, срубленного чуть дальше по бульвару, несмотря на протесты дамы в халате, которая сокрушенно сетовала: «Остолопы! Вы хоть представляете себе, сколько лет должно пройти, чтобы выросло такое дерево?» Из рук в руки переходили мусорные контейнеры, мешки с цементом с соседней стройки, обломки изгородей, решетки, балки из дома, идущего на слом. Студенты-медики раздобыли вагонетку, которую теперь нагружали булыжниками, сооружение становилось все солиднее и доросло почти до трех метров. Марко и Порталье, которым передалось общее возбуждение, натянули железную проволоку в нескольких сантиментах от земли, чтобы нападающие зацепились башмаками, когда, высоко задрав нос, бросятся в атаку.
В окнах домов горел свет, так что улица Гей-Люссака была освещена, как зрительный зал в опере. Многие окрестные жители с одобрением смотрели на возводимую крепость со своих кованых железных балконов. Какая-то роскошно одетая дама принесла гренок, другая — минеральной воды и холодного цыпленка, которого все делили прямо руками. Лавочники открывали свои кладовые, чтобы поддержать восставших. Владелец кафе принес ящик пива и открывалку: «Жандармы расколотили мне витрину, так что пусть получают!» Эти люди вели себя так, будто они пришли поддержать собственных детей. Все действовали без чьих-либо указаний, без подготовки и были охвачены ничем не замутненной радостью. Порталье решил забыть эту дурочку Марианну, охваченный неким доселе неведомым всеобщим опьянением, передававшимся, как электрический заряд. Он вспомнил молодого Виктора Гюго, когда тот в 1832 году увидел на углу переулка Сомон и улицы Моноргей баррикады, которые потом описал в «Отверженных». Порталье со всей яркостью ощутил, что сам входит в историю. Он обернулся, узнав полунасмешливый, полубезумный голос Марко:
— Вот чокнутая!
— А что? — парировала Теодора, — У меня с собой лыжные очки, мотоциклетная каска и даже пол-лимона, чтобы держать во рту под платком!
— Ты думаешь, далеко убежишь в таких туфлях на каблуках?
— Дружок, каблучки у меня низкие, а в кедах я вообще не могу ходить.
— По-моему, мне все это снится.
— Мы все тут как во сне, — сказал Порталье, радостно улыбаясь, — и это классно!
— Спасибо, Ролан, — сказала Тео и поцеловала его в щеку.
— Ты что, маслом намазалась?
— Кремом, чтобы защитить кожу от газа. Я в одной листовке прочла.
Недалеко от них бородатый студент писал черной краской на стене дома: «Под булыжниками — пляж». Порталье спросил почему, и тот указал на разобранную мостовую:
— Смотри, внизу песок такой же светлый, как на берегу моря.
— Ты прав, товарищ. Как тебя зовут?
— Киллиан Фрич.
— Непросто запомнить, не то что твою фразу.
Полицейский Миссон ругался про себя. И как его угораздило выбрать такую профессию? Да и был ли у него выбор? Ему приходилось бывать и батраком, и учеником мясника в Рубе. Чтобы добиться расположения кюре, который исповедовал их семью, он в детстве даже пел в церковном хоре по воскресеньям. В двадцать лет Миссон устроился в полицию, чтобы никогда больше не голодать. В Париже стоял на вахте у дверей разных министерств, под дождем, на ветру, не произнося ни слова, как какое-то растение. Потом в комиссариате его отправили следить за общественным порядком на улице и ловить карманников. Сначала он снимал комнатку на бульваре Рошешуар, под самой крышей, потом женился на консьержке, которую ни с того ни с сего бросил пьянчуга-муж. А теперь его мобилизовали как солдата, из-за этих идиотов-студентов, у которых и так все есть с самого рождения, а они требуют еще большего. Он чувствовал, что враждебность с каждым днем нарастает, подпитываемая ложными слухами о смертельных газах и о погибших. Миссон ругался, постукивая подошвой об асфальт. В службах охраны порядка нарастало недовольство, грозившее беспорядками. Старшие по званию спали в своих командирских машинах. В комиссариате выдали несъедобный свиной паштет и черствый хлеб, полицейским приходилось скидываться, чтобы прикупить провизии у торговцев, но и это становилось непросто. Пелле вернулся из бакалейной лавки не солоно хлебавши: там отказывались обслуживать полицию, которая якобы распугивает клиентов. Это было уж слишком!
В два часа ночи к первой баррикаде на углу бульвара подошел комиссар и в громкоговоритель приказал всем разойтись. Над стеной из строительного мусора и сваленных в кучу машин реял красный флаг. Из бойниц среди железного лома высунулись головы в касках и ответили криками и свистом. Комиссар повернулся к ним спиной, и брошенный булыжник пролетел, чуть на задев его плащ-палатку. Послышалось: «Де Голль — убийца!» (- еще нет. Но скоро он вам покажет. – germiones_muzh.) И вот, повинуясь приказу, метательные устройства принялись без остановки стрелять поверх баррикад слезоточивыми гранатами. Полицейские закрыли лица противогазами, наверное оставшимися со времен Первой мировой, потом им приказали двигаться вперед, не переходя на бег и сомкнув ряды для массированной атаки. Они шли, выстроившись в шеренгу, прикрываясь плексигласовыми щитами, похожие на римский легион.
Как только бежавшие впереди них мобильные жандармские отряды, подняв карабины, сумели взобраться на вершину баррикады, все загорелось. Кто-то спрыгнул с противоположной стороны, пытаясь рассмотреть в дыму студентов, бегущих к следующей баррикаде и легко взбирающихся на нее, другие в горящих плащах попадали вниз со стороны бульвара, подворачивая ноги. Полицейским удалось быстро разобрать часть горящих укреплений при помощи экскаватора, и они хлынули в пробоину, чтобы атаковать другие сооружения, перегородившие улицу Гей-Люссака.
Вцепившись в длинную дубинку из твердой древесины, Миссон указал на дом с окнами, в которых не горел свет. Пелле поднял глаза. С балконов и крыш подвижные темные фигуры швыряли булыжники и мебель. Прямо у полицейских перед щитами с грохотом разбилась стопка тарелок. Кто-то из коллег целился в окна второго этажа, и вот взрывом гранаты стекло разнесло вдребезги. Миссон увидел за полуоткрытыми воротами женщину в ночной рубашке и вместе с Пелле бросился туда, распахнул ворота одним ударом ноги. Женщина с покрасневшими глазами отлетела к стене, Пелле наклонился, чтобы ударить ее палкой по ногам, она закричала, Миссон стал бить ее по плечам и по голове, краем щита ударил в живот, она согнулась, полицейские схватили ее за рубашку, которая разорвалась, потащили за собой к другим размахивающим дубинками коллегам и затолкали в фургон, стоявший на углу бульвара. Миссон и Пелле, вне себя от ярости, бросились вверх по лестнице, начали барабанить в двери, те выдержали удар, и полицейские поднялись выше. На площадке третьего этажа, закрывая лицо скрещенными руками, скорчился светловолосый юнец. Пелле зажег свет, Миссон схватил парня за ногу и потащил, как куль, вниз по крутой лестнице, а тот бился головой о каждую ступеньку. Выбравшись на залитую бензином улицу, Миссон и Пелле бросили свою жертву другим и продолжили рейд. Они видели, как жители окрестных домов льют воду из ведер и кастрюль, пытаясь затушить гранаты и как-то разбавить газ. Задыхаясь, полицейские бросились бежать, в надежде нагнать свой отряд. Пелле поскользнулся, не удержавшись на ногах из-за навешанной на него амуниции, и упал на спину. Миссон поднял друга, усадил на канистру, прислонив спиной к отвоеванной баррикаде, и снял с него противогаз. «Сволочи, — огрызнулся Пелле, — они тут масло разлили».
Около четырех утра рассвело, но бои не прекращались. Перевес сейчас был на стороне полиции. Порталье, Родриго и Теодора, которая потеряла на бегу одну туфлю, а другую бросила в очки жандарму, вместе с десятком других студентов прятались в квартире с декоративными перекладинами на потолке, принадлежавшей какой-то художнице. Видя, что полиция перешла в яростное наступление, а растерянные студенты сгрудились у нее во дворе, художница открыла им дверь. Кутаясь в широкую африканскую накидку, она тихим голосом задавала четкие вопросы. Выпускник биологического факультета, ради безопасности надевший на руку повязку с красным крестом, подтвердил, что раненых сбрасывали с носилок и избивали.
— Вы сами это видели?
— Да, мадам, и даже то, как полицейские в подвале преследовали медсестер до самых машин «скорой помощи», чтобы забрать раненых.
— Завтра, — гневно объявила художница, — я напишу в «Монд». Мы с друзьями и соседями создадим группу поддержки.
Поговаривали, что во время погрома погибла беременная женщина, что от газа задохнулся ребенок, что по бульвару Сен-Мишель движутся двадцать тысяч рабочих, но их так и не дождались. Из осторожности художница не разрешила зажигать свет, но оранжевых отблесков с улицы было достаточно, чтобы осветить пятнадцать беглецов, съежившихся на ковре или забившихся в кресла, затаив дыхание и напрягая слух. Их мучила жажда, они хотели есть и спать. Художница выложила все, что было у нее в холодильнике и в буфете, но она явно не рассчитывала, что ей придется кормить такую ораву, так что студентам пришлось довольствоваться остатками батона и сыра, вареньем и тунцом в масле. Они передавали друг другу бутылку прохладного белого вина, отпивая большими глотками из горла, чем привели в ужас хозяйку.
— Постойте, — говорила она, — это же вино из лучших сортов винограда, Ле-Кло пятьдесят девятого года, я принесу бокалы…
С улочек вокруг Пантеона доносились крики, топот ног, вой пожарных сирен, разрывы гранат — все как на войне, и окна заволакивал дым. Теодора спала, положив голову на колени Порталье. Он рассеянно поглаживал ее по волосам, думая о Марианне. Где-то она сейчас? И с кем?

ПАТРИК РАМБО «1968»

(no subject)

читатель - как женщина: сильнее любит тех, кто его больше обманывает. (Рамон Гомес де Ла Серна)

ЖЕВОДАНСКИЙ ЗВЕРЬ. - VI серия

…они неторопливо ехали в гору, когда из непроходимой чащи на некотором расстоянии от них раздался пронзительный вой. Лошаки остановились как вкопанные, подняв уши и дрожа всем телом, как делают робкие животные, чувствующие приближение хищного зверя.
Приор и племянник переглянулись.
– Жеводанский зверь, – сказал бенедиктинец, побледнев, – да простит нам Господь наши согрешения… Мы погибли!
Леонс стал искать глазами предмет, который он мог бы применить в качестве оружия. Едва ли хлыст мог серьезно испугать такого опасного противника, который возвещал о себе столь ужасными звуками.
– Ободритесь, дядюшка, – сказал Леонс. – Волк, если это действительно он, может быть, не осмелится напасть на двух всадников… Если б у меня была хотя бы хорошая дубина… (- так сделай ее, муфлон фронтенакский! Ты ж в лесу! – germiones_muzh.)
Вой прекратился; теперь в терновнике слышались только чьи-то тяжелые шаги, чье-то быстрое передвижение. Но чаща была так густа, темнота так глубока, а туман так плотен, что ничего нельзя было рассмотреть.
Вдруг вой послышался снова; на этот раз зверь казался в нескольких шагах от путешественников.
Это испытание было слишком тяжелым для бедного бенедиктинца. Уже воображая, как зубы чудовища впиваются в его упитанное тело, он начал громко стенать и вслух молиться всем известным ему святым. Леонс, напротив, молча искал врага глазами, готовый отразить нападение, как мог; но его мужество в подобной ситуации не приносило пользы. Тут вой раздался буквально в двух шагах от всадников. Испуганные лошаки поднялись на дыбы, повернули и побежали каждый в свою сторону. Лошак приора понес своего всадника, который ухватился за его гриву и продолжал кричать. Лошак Леонса, не находя перед собою пустого пространства, понесся напрямик в кусты, колючие ветви царапали его бока, но животное, спасая свою жизнь, неслось не разбирая дороги.
Молодой человек удержался на лошаке всего лишь несколько минут. Его великолепные навыки в верховой езде не помешали ему наткнуться на низкую ветвь бука и вылететь из седла.
Падение было жестоким, и Леонс несколько минут лежал оглушенный, без движения, ничком. Потом он услышал тихое рычание, какое-то тяжелое тело придавило его к земле, и он почувствовал, как острые зубы вонзились в его плечо, а когти принялись раздирать одежду.
Но неизбежность опасности заставила Леонса опомниться; он старался повернуться и высвободить руки, чтобы оттолкнуть зверя, который намеревался сожрать его живьем, но колючие растения опутали его своими ветвями, листья, липшие к лицу, ослепляли его, а тяжесть, лежавшая на нем, парализовала его движения. Но он успел, однако, повернуться на бок и одной рукой изо всех сил оттолкнуть чудовище, которого не мог видеть. Но рука его схватилась не за звериную шерсть, а скорее, за какие-то жесткие, нечесаные, взъерошенные волосы.
В ту страшную минуту, когда инстинкт самосохранения довлел над рассудком, Леонс не искал объяснения непонятному обстоятельству. Он продолжал неистово бороться со своим неизвестным противником, толком не понимая при этом, что делает. Он просто отчаянно вертелся, вырываясь из лап своего врага и нанося ему беспорядочные удары.
Наконец борьба прекратилась, несчастный молодой человек, измученный, запыхавшийся, почти лишившийся чувств от боли и страха, стал уже неспособен к сопротивлению. Когти и зубы перестали его рвать, и он почувствовал, что тяжесть, придавливавшая его к земле, исчезла. Оживленный этой внезапной переменой, он успел приподняться и, облокотившись о землю, осмотрелся кругом. Следы его грозного противника исчезли; слышался еще шум в соседних кустах, но ничего нельзя было разглядеть. Внимание Леонса было отвлечено другим шумом, раздававшимся на дороге и приближавшимся довольно быстро. Это были звуки рога, теперь совершенно внятные, громкий лай, а главное, голос приора, звавшего Леонса.
Юноша не мог отвечать; он оставался все в том же положении, еще не веря в то, что его неведомый враг решил сохранить ему жизнь.
Наконец он различил в тумане двух человек, которые искали его, одного пешего, а другого верхом на лошади, и услышал их голоса:
– Леонс, где вы? Леонс, ради бога, ответьте, вы живы?
Тут молодой человек успел наконец преодолеть ужасную слабость.
– Сюда, дядюшка, я здесь…
– Мы его нашли! – вскричал бенедиктинец, соскочив с лошака. – Друг мой, вы ранены?
– Кажется, нет, дядюшка.
– Слава богу, слава богу! – Бонавантюр хотел помочь Леонсу встать, но его спутник сказал ему на местном наречии:
– Будьте осторожны, преподобный отец! Зверь, должно быть, недалеко, потому что моя собака рычит… Полно, Кастор, не отходи, ты можешь нам понадобиться.
Но его опасения не могли остановить приора, бесконечно обрадовавшегося, что он нашел своего приемного сына. Он прорывался через колючие кусты, не обращая внимания на свою бенедиктинскую рясу; он сжал в объятиях бедного Леонса со всей силой, на какую был способен.
Сам юноша еще не оправился от пережитого потрясения. Только когда он с помощью дяди вышел к дороге, тот смог убедиться в плачевном состоянии племянника. Шляпа его была смята, платье разорвано, руки и лицо расцарапаны до крови. На левом плече была глубокая рана, как будто кусок тела был вырван когтями или зубами.
Испуганный Бонавантюр поспешил перевязать рану носовым платком. Его спутник помогал ему в этом.
– Господи, помилуй, – с ужасом говорил этот человек на местном наречии, – вы чуть было не попались; еще минута, и вы были бы растерзаны!
Тот, кто говорил таким образом и кто так кстати помог путешественникам, был – как читатели, без сомнения, догадались – Жан Годар, меркоарский пастух. Оставив Лангонь, он отправился по проселочной дороге, годной только для пешеходов. Войдя в ту часть леса, где скрывался зверь, он вздумал затрубить в пастушеский рог, чтобы, как он надеялся, отпугнуть это свирепое животное. Он услышал крики дяди и племянника и, догадавшись, что кто-нибудь заблудился в тумане, отправился искать одиноких путников. Крики, раздавшиеся в минуту нападения, заставили его поторопиться, и он чуть было не был сбит с ног приором, которого нес лошак. После короткого разговора они вдвоем бросились на помощь к Леонсу, который, по их справедливому предположению, был в серьезной опасности.
Впрочем, бедный молодой человек, так чудесно спасенный, не успел задать никаких вопросов. Присутствие духа медленно возвращалось к нему.
– Дядюшка, – сказал он наконец изменившимся голосом, – вы видели его? Конечно, он пробежал мимо вас!
– Кого? – с удивлением спросил приор.
– Этого человека… Негодяя, который меня ранил.
– Человека? Вы грезите?.. Без сомнения, несчастный юноша получил сильный удар по голове… Леонс, вы имели дело не с человеком, а с чудовищем, которое называется жеводанским зверем.
– Жеводанским зверем? Уверены ли вы в этом, милый дядюшка? – спросил Леонс, разум которого мало-помалу пробуждался. – Право, я не смею утверждать… я едва понимаю, где я… однако я не могу поверить, чтобы меня так отделал хищный зверь.
– Боже милосердый, кто же тогда? – сказал пастух. – Если б вы могли видеть, какая рана у вас на плече, вы не имели бы никакого сомнения на этот счет. Какие зубы!.. Но, господа, нам нельзя здесь оставаться; ночь приближается, а зверь может проявить упрямство; и если ему придет на ум опять напасть на нас, пожалуй, мы с ним не сладим. В этом лесу после заката солнца ничего хорошего ждать не приходится.
– Этот добрый человек прав, – сказал вдруг приор, который, успокоившись насчет судьбы своего племянника, начал пугаться за себя, – поедем немедленно… Какое гибельное и зловещее место! Не надо оставаться здесь; тебе нужна помощь, Леонс, дитя мое… Мужайся! Давайте же постараемся как можно скорее добраться до замка.
Лошака Леонса найти было нетрудно. После падения своего всадника он сам запутался в кустах так, что не мог идти дальше. С трудом Жан Годар смог вытащить его на дорогу и привести к Леонсу. Но быстро выяснилось, что раненый неспособен ехать верхом: больная рука не могла держать поводьев. Тогда Жан Годар без церемоний вскочил на лошака и, обхватив одной рукою племянника приора, другой схватил поводья.
– В путь, в путь! – воскликнул он. – Когда выедем из леса, мы устроимся как можно лучше, но теперь не время нежиться. Вот Кастор навострил уши и огрызается… В путь! Ты, Кастор, следуй за нами… Через четверть часа мы будем вне опасности.
Он погнал лошака, и Бонавантюр поехал за ним, между тем как собака шла последняя, сердито рыча и часто оглядываясь.

ВЛАДЕТЕЛЬНИЦА ЗАМКА
Замок Меркоар, в котором жила Кристина де Баржак, возвышался почти посреди того самого огромного леса, где фронтенакский приор и его племянник подвергались такой большой опасности. Замок был выстроен в ту эпоху, когда во Франции перестали укреплять жилища сельских дворян; но эта провинция никогда не была достаточно спокойна по причине религиозного антагонизма и ненависти, порождаемой им. Поэтому жилища меркоарских помещиков имели вид неприступных замков. Этот замок был выстроен на возвышенности над деревушкой в тридцать домов. Высокие башни с аспидной (- из черного сланца. - germiones_muzh.) кровлей стояли по четырем углам; замок был окружен рвами, стенами и снабжен подъемным мостом. Правда, во рвах не было воды, в стенах зияли многочисленные проломы, а подъемный мост оставался неподвижен за неимением цепей. Но надо было подойти очень близко, чтобы приметить эти опустошения, нанесенные временем. Издали замок со своими острыми зубцами, мрачной массой вулканических камней и высокой оградой серых стен имел величественный вид, говорящий о важности его владельцев…

ЭЛИ БЕРТЭ (1835 – 1891)