September 14th, 2019

(на доброту дня)

не вызывает сочувствия возмущение нашего культурнейшего министра решением пражского чиновника перенести статую советского маршала Конева со стогн града в музей. - Увы! По факту Прагу от немцев освободила РОА, тоесть власовцы. Организация неоднозначная, но бойцы ее погибшие рядом с чешскими повстанцами, заслуживают честной памяти. Хотят чехи поставить памятник им - пусть ставят. А правда, если ее возможно понять, никому невредит. Ну, не освободил Конев Прагу - но Краков он точно освободил. И давайте не будем требовать дивидендов.
- Никакой политики. Только жизнь.

ВАРВАРА АНДРЕЕВСКАЯ (1848 - 1915)

ДАЙ-КА ИСПУГАЮ.

Сережа был бы очень хороший, добрый мальчик, еслибы не имел дурную привычку пугать всех, кого только можно; в особенности доставалось от него маленькому братишке Мише.
Миша, двумя годами моложе Сережи, был значительно ниже его ростом и вообще очень слабенький. Сережа, несмотря на строгое запрещение родителей, потешался над ним безпрестанно.
Запрет бывало в темную комнату и начнет разсказывать разныя страшныя истории. Миша плачет, кричит, уши себе затыкает, а Сережа схватитъ его за обе руки и непременно доскажет до конца про бабу-ягу, буку или привидение.
-- Если ты будешь продолжать вести себя так относительно несчастного Миши,-- сказала ему однажды мама,-- то я никогда не позволю тебе играть с ним.
Сережа давал слово исправиться, несколько дней держал себя скромно, обращался с Мишей ласково, но потом опять принимался за старое.
-- Где же твое честное слово?-- говорила тогда мама.
-- Прости, мамочка, не сердись, больше не буду, право, не буду,-- говорил опять Сережа и, крепко поцеловав маму, от души просил прощенья.
На одну из подобных сцен вошел однажды отец.
-- Что это такое?-- сказал он:-- верно опять набедокурил?
-- Папочка, последний раз, даю тебе честное слово,-- сквозь слезы отвечал Сережа.
-- Ну, хорошо, мне уже надоело слушать ежедневно одни и те же обещания; вот что я тебе скажу: в будущее воскресенье, то-есть, значит, ровно через неделю, я беру ложу в цирке: там будет великолепное представление, привезли много новых лошадок, ученых обезьян и кроликов; но знай, что если в продолжение недели ты хотя один раз испугаешь или раздразнишь Мишу, то цирка не видать тебе, как своих ушей.
Сережа знал, что папа шутить не любит и что его слово -- закон, а потому старался вести себя как можно лучше. Прошел понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, Миша ни разу не плакал и, удивляясь в душе возникшей перемене в старшемъ брате, считал себя совершенно счастливым; но вот, наконец, наступило давно ожидаемое воскресенье.
-- Папочка, мы едем сегодня в цирк?-- спросил Сережа за завтраком.
-- Ложа готова,-- отозвался папа,-- все зависит от тебя.
-- Но ведь я целую неделю вел себя хорошо.
-- Совершенно верно, увидим, как пройдет сегодняшний день.
-- Конечно, благополучно.
-- Надо ожидать и надеяться.
День действительно прошел благополучно. Сережа только и думал о том, как бы не промахнуться. Наконец наступил вечер.
-- Пора одеваться!-- крикнула мама. Сережа побежал в детскую.
-- Теперь, кажется, можно быть довольным,-- сказал он няне.
-- Кажется.
-- Слава Богу.
-- Вот видите, стоит только захотеть.
-- Да, нянюшка, но еслиб ты знала, как дорого стоит.
-- Зато как будет весело в цирке и каким щеголем нарядитесь!
-- А именно? Я еще не знаю, во что ты меня оденешь.
-- Посмотрим.
И няня вынула из комода превосходный белый костюм, весь шитый серебром.
-- В самом деле, какая роскошь!-- сказал Сережа, любуясь нарядной курточкой.-- Это, кажется, тетя Зина из-за границы привезла.
Няня утвердительно кивнула головой. Сережа начал одеваться. Через полчаса он был совершенно готов, и проходя мимо большого зеркала, залюбовался своей изящной маленькой фигуркой. В комнате было довольно темно, через что беленькая фигурка мальчика выделялась еще рельефнее. (- ахъ, Нарциска чортовъ! – germiones_muzh.)
-- Мама, я готов, -- сказал он, подходя к комнате матери.
-- Сейчас, дружок, подожди минутку, присядь, я к тебе выйду. (- брильянты мѣрила нѣбось. - germiones_muzh.)
Но Сереже не сиделось спокойно, тем более, что он уже слышал, как к подъезду подали карету, и заранее предвкушал так давно ожидаемое удовольствие видеть лошадок, обезьян и кроликов. Быстро соскочил он с места и пошел по направлению к детской.
"Миша еще не спит, кажется,-- подумал мальчик,-- дай-ка испугаю его: в коридоре темно, я спрячусь в уголок, и когда он пойдет мимо, тихонько схвачу за ногу и сейчас же скажу, что это я, чтоб он не успел крикнуть и чтобы мама не услыхала".
Сказано -- сделано. В одну минуту забравшись в самый темный угол коридора, он крикнул Мишу.
-- Сейчас,-- отозвался последний, и не успел войти в коридор, как Сережа схватил его за ногу.
-- Не бойся, это я,-- поспешно пояснил Сережа.
-- Как ты меня испугал!
Сережа расхохотался.
-- Только, пожалуйста, не плачъ и никому не разсказывай, а то меня не возьмут въ цирк.
-- А больше не будешь пугать?
-- Не буду.
-- Никогда?
-- Никогда.
-- Ну, хорошо, так и быть, на этот раз промолчу.
-- Сережа, или скорее, мама готова!-- раздался голос отца в эту минуту из прихожей. Сережа наскоро поцеловал Мишу и побежал в прихожую.
-- Я готов, папочка, едем.
-- Но, постой, постой, дружок, что это с тобою?
-- Что?-- спросил он с удивлением.
-- У тебя вся спина выпачкана в чем-то черном.
-- Ай, Боже мой, какое несчастие, вероятно, я запачкался, когда прижался к стенке, чтобы испугать Мишу.
-- Так ты не выдержал характера?..-- спросил папа.
Сережа опустил глаза книзу и заплакал.
-- Плакать можешь сколько душе угодно, но в цирк с нами не поедешь.
-- Папочка!-- взмолился мальчик:-- прости, прости, право же это было в последний раз.
Но папа, вместо ответа, надел шубу и вдвоем с мамой отправились в цирк. Сережа горько плакал и с этого достопамятного дня уже действительно никогда больше не пугал Мишу.

ЗЛАТОБОРЬЕ

АНТОША
на лесничего Велимира Велимировича жалко было смотреть. Велимир Велимирович стоял у себя в конторе возле своего стола и нервно теребил края шляпы. Его место в деревянном удобном креслице занимал отпрыск учёных лесоводов — Антоша.
Антоша одну ногу положил на стол, другую — на подлокотник кресла, но вид у него был равнодушно безучастный. И всё-таки это была наглость. Наглость! Наглость! До дрожи, до трясения рук, ног, подбородка наглость! Велимира Велимировича трясло, но ведь не драться же с ребёнком? Ведь Антоше, кажется, двенадцатый всего лишь…
— Мне пора, — сказал ребенок. — Сбегу через пять минут.
И поглядел на свои наручные часы.
— Как это через пять минут? — В голосе у Велимира Велимировича задрожали слезы. — Я твоим маме с папой слово дал…
— Ты давал — ты и отвечай.
— Но послушай, пожалуйста. Я тебя в Златоборье собираюсь отвезти. Там озеро. Там корабельный лес.
— Корабли, дядя, из металлов штампуют…
— Мальчик! Но… В Златоборье хорошо. Там… Там есть Леший. Там — Домовой. Честное слово.
— Всё?
— Все, — согласился Велимир Велимирович.
Антоша нажал кнопку магнитофона, это была единственная вещь, с которой он прибыл в Старорусское лесничество. Еще раз зевнул и встал. От музыкального грохота во дворе разбегались куры.
Антоша подошел к окошку, намереваясь сплюнуть, но передумал и сплюнул на пол.
В это же самое время в окне объявилась лошадиная голова.
— Свинничает? — перебасив бас-гитару, спросил Ивень.
— Свинничает, — крикнул что было мочи Велимир Велимирович и тотчас схватился за голову.
— Здравствуйте, Велимир Велимирович! — тоненько прокричала Даша, объявляясь в окошке вместо лошадиной головы. — Так я его забираю?
— Пожжжалуйстатаа! — точь-в-точь, как (скворец. – germiones_muzh.) Дразнила, прожужжал лесничий.
Даша исчезла, опять появилась голова белой лошади, оскалилась, взяла Антошу за шиворот и вытянула вон из конторы. Вместе с магнитофоном.
Велимир Велимирович высунулся из окна.
Белый Конь уносил двух всадников под своды торжественных деревьев. Белый Конь скакал так, что деревья уж не мелькали, а слились в два огромных дерева, росших по сторонам дороги. Даша обернулась к седоку, вцепившемуся в её плечи.
— Не жми так! И музыку выключи!
Антоша был бы и рад послушаться первый раз в жизни, но руки не слушались.
— Тсс! Тсс! — прокричала Даша Белому Коню, успокаивая его бег.
Конь с маха перешёл на иноходь, и вот тогда-то и сверкнули с ближайшей сосны бешеные зелёные глаза. Огромная кошачья лапа просвистала у самого Антошиного уха, и сокрушённый могучим ударом магнитофон полетел, кувыркаясь, в придорожный подлесок, навсегда расставшись с пластмассовой ручкой на ремешке.
— Мама! — пискнул Антоша и потерял голос.
Даша втащила гостя по ступеням крыльца в сени, в горницу и только тут оставила в покое. Впрочем, указала на бобовый росток, который вытянулся чуть не до стола:
— Не наступи!
(- она чёта подозрительнобыстро эволюционировала. - Но это гендерное, понятно. Дедушка не стимул:). - germiones_muzh.)
Убрала со стола самовар и чашки, забытые дедушкой и Ноем Соломоновичем. Постелила скатерть, села на хозяйское место.
Антоша стоял посреди горницы, озираясь, ноги и тело после скачки были как деревянные.
— Что стоишь? — удивилась Даша. — Мой руки и садись обедать.
Девчонка командовала! Однако Антоше есть очень хотелось. По дороге в Старорусское лесничество он затерзал своего провожатого, отказываясь от любой еды. Ночью шоколадками питался.
«Что ж! Пусть потчует!» — решил Антоша, собираясь съесть всё, что предложат, и дважды, именно дважды, а то и трижды попросить добавки.
Антоша болтнул пестиком рукомойника, отёр руки о штаны и сел против девчонки, постукивая ложкой о тарелку. Да всё сильней, сильней.
И — хлоп! Половник, деревянный, дубовый, с дуршлаг, подскочил со стола и треснул в лоб.
Девчонка на половник даже внимания не обратила. Она улыбнулась кому-то за спиной у Антоши и разрешила:
— Подавайте! Подавайте! Мы ужасно проголодались.
«Свихнулся я, что ли?» Антоша перетрусил, когда из кухни прилетели и стали посредине стола чугун со щами, горшок с кашей, каравай хлеба, а из подпола водрузились на тарелки солёные грузди, огурчики, кочан квашеной капусты.
— Начнём со щей, — сказала Даша, чуть подвигая к себе пустую тарелку.
Половник тотчас черпнул в чугуне, и Дашина тарелка наполнилась. Пахло всё так вкусно, что Антоша даже придвинул тарелку. Половник, на этот раз вежливый и аккуратный, наполнил её до краёв.
— Этот дом — сторожка лесника, — сообщала между тем Даша. — Моего дедушку зовут Никудин Ниоткудович. Лес, который он охраняет, заповедный — Золотой Бор. Златоборье. Меня зовут Даша.
— Антон, — сказал Антоша, не замечая, что к нему вернулся голос.
Всё его внимание занимала танцующая в воздухе кринка с молоком. Кринка прибыла со льда и стала перед Антошей, запотевшая, холодная. Антоша торопливо дохлебал щи, до того захотелось отведать молока и каши, что впервые в жизни его тарелка показала дно.
«Велимир Велимирович не надул: в Златоборье и Домовой, и Леший… И все это не в прабабкины года, но теперь, вот сейчас. Всё это можно видеть и даже чувствовать», — Антоша потрогал ушибленный лоб.
Но уступать не желал покорителям его, Антошиной, воли. Папочка с мамочкой — в Канаду, а его — в чащобу…
Полные чугуны, горшки, кринки летали, а пустую посуду убирать пришлось самим. Даша принялась за мытьё, и Антоша ещё раз осмотрел просторную лесникову избу. Печь, четыре окна, кровать. Вдоль стен под окнами лавки. Стол дубовый. Посреди избы росток! Столб в углу.
«А где я спать буду?» — подумал Антоша.
— Ты можешь устроиться за печкой, — сказала Даша, — но там тесно. Лучше на печке ложись. Ты ведь никогда не спал на русской печке?
И объяснила:
— С лавки упасть можно, а на печи широко. Сны хорошие снятся.
Антоше было не по себе. Его подмывало что-нибудь сделать не так. Нашлась волшебница! Поглядел на бобовый росток и — бац по нему ногой. Промазал. Бац! — промазал.
— Растопчу! — заорал Антоша, подпрыгнул, чтоб хрястнуть росток обеими ногами. И — повис. Повис, как на помочах. И тут его потянуло, потянуло и усадило на печи.
— Ах, ты уже забрался, — сказала Даша, выходя из-за кухонной занавески. — Я сама на печи спала, но мне теперь на лавке будет удобней. К хозяйству ближе. Я рано встаю: Королеву подоить, кур накормить. Ивеню овса дать, воды.
Антоша сидел на печи, помалкивая.
— Я уже убралась, — сказала Даша. — Может, купаться пойдём? На Семиструйный ручей можно, можно на Чёрное озеро.
— Пошли, куда ближе. — Антоша примерился и спрыгнул.
— Ты уж в другой раз по лесенке спускайся. Ногу сломаешь, а я этого лечить не умею.
— Ты мной не командуй! Поняла? — грозно предупредил Антоша.
Даша немного обиделась, и на Семистручный ручей они шли молча. Платье скинула за ракитой, сразу нырнула. Вынырнула на другом берегу.
— Что же ты не раздеваешься? — удивилась.
— Вода у вас пресная, — Антоша сплюнул на воду. — Я к морю привык.
— А какое оно, море? — спросила Даша.
— Да вот такое! — по-дурацки высунул язык городской гость, сел на землю и предложил ухмыляясь: — Поплавай, а я погляжу. Уж очень ты на лягушку похожа.
— А я, может, и есть лягушка! — сказала Даша. — Такие сосны кругом, ручей Семиструйный, а он — как слепой.
И нырнула, чтоб не слышать обидного ответа. Вынырнула — снова под воду.
— Ну, я тебя сейчас проучу!
Антоша схватил Дашино платье, спрятался в кустарнике, а чтобы навести панику на девчонку, хотел завыть по-волчьи, но тут его мягко толкнули в плечо. Обернулся — волк! Волк взял из рук безобразника Дашино платье и вышел на берег ручья.
— Волчица! — обрадовалась Даша. — Антоша, ты где? Не бойся! Это моя знакомая… А где волчонок?
Тотчас выскочил на берег и волчонок. Запрыгал вокруг Даши, лизнул в нос. Лёг на спину, приглашая поиграть. Даша оделась, пощекотала волчонку пушистое брюшко.
— Антоша! Да где же ты? Милая волчица, это он тебя испугался. Ты уйди, пожалуйста, в лес, а я его поищу.
Волчица улыбнулась, дружески помахала хвостом и исчезла. Тут и Антоша вышел из кустарника с липучкой в руках.
— Какие красивые цветы! — сказал он, словно ничего и не знал о волках.
— Красивые, — согласилась Даша. — Нектар так и сочится.
— Дарю! — Антоша сунул девочке цветок, а сам пошёл к воде и вымыл руки, боялся, что ядовитый.
Дома гость спросил:
— Так чем же мне заняться?
— Дай курам зерна. Напои Ивеня. Со скворцом поговори.
— Между прочим, — сказал Антоша, — я на твоей тараканьей печи не лягу. Я на кровать лягу, как человек.
— Кровать дедушкина, — только и сказала Даша.
Антоша вышел из дому, хлопнув дверью. Вечерело. Золотой Бор на ночь глядя потемнел. Через луг, возвещая о себе мычанием, шла большая красная корова. Даша с хлебом, посыпанным солью, поспешила к ней навстречу.
— Дура! — сказал Антоша девочке в спину: и так был противен себе, что в ушах зазвенело.
— Чеп-пуха! — сказали над Антошиной головой. — Саммм дуррра-лей!
Антоша покрутил головой и увидел скворца. Уж этот-то был не опасен.
— Голову сверну! — пообещал Антоша Дразниле.
— Тррррууу! — затрещал, запыхался скворец, исчез, вернулся и уронил на Антошу мохнатую, жгучую гусеницу.
Спать Антоша улёгся на постели Никулина Ниоткудовича, ухмылялся: чего хочу, то и делаю.
— Спокойной ночи! — сказала ему Даша и тотчас заснула.
Антоша тоже на бок повернулся. День у него вышел длинный, второго такого, пожалуй, и не случится: скачка, рысь, волк, невидимые Дашины слуги, говорящий скворец…
«Будет всё по-моему», — хмыкнул Антоша и закрыл глаза.
И только он закрыл глаза, как ему на грудь уселся кто-то тяжелый и лохматый. Ни вздохнуть, ни крикнуть — воздуха нет. Умирая, догадался спустить ноги с кровати, рванулся, сполз на пол. И никакого наваждения! В избе полусвет, дышится хорошо.
Взял одеяло, подушку, вышел в сени. Лёг на половину одеяла, другой укрылся. Только глаза смежил, кто-то мохнатенький рядом устраивается. Вскочил Антоша, по стене царапается, а двери нет. Отворила ему Даша.
— Ты что?
— Так.
— Спать ложись. На печи.
Забрался Антоша на печь и только головой подушки коснулся, как приснилось ему, что летит он на белом лебеде по синему, по звёздному небу, а внизу леса, озёра, туманы. И так хорошо на лебедях летать, что и просыпаться жалко.

ВЛАДИСЛАВ БАХРЕВСКИЙ