August 28th, 2019

(no subject)

учит нас Григорий Богослов: да знают издевающиеся над слабыми и сплетающие паутины - как легко уносит паучью радость ветер.

промежность

сегодняшний отечественный читатель с его житейским тонусом и запросами просто недостает ни до ясной высоты Пушкина, ни до темной (пронизанной молниями) глубины Достоевского. - Потому русской литературы для него какбы и нет.

ВАЛЕНТИН ПОСТНИКОВ

ВКУСНЫЕ КАРТИНЫ

на прошлой неделе мы всем классом отправились в Третьяковскую галерею картины смотреть. Лариса Ивановна, наша учительница по рисованию, давно обещала вместо урока сводить нас на картины посмотреть.
– Там будет очень много известных полотен, – сказала она нам.
– Чего-чего там будет много? – не понял я.
– Ну, картин там разных или рисунков, – пояснил Мишка Карасиков. – Взрослые всегда почему-то картины полотнами называют.
– Я слышал, что в этом музее много всего интересного, – сказал Васька Карамелькин.
– И что может быть в картинах интересного? – пожал я плечами. – Висят себе на стеночках, никто их не трогает. Чего на них смотреть, время только терять.
– Точно! – согласился Федька. – Лучше бы на новый фильм ужасов сходили, в нашем кинотеатре идёт «Монстры из космоса». В сто раз интереснее музея!
Сначала мы сели на автобус и ехали на нём до метро. Затем ещё минут двадцать ехали под землёй на поезде. Нас первый раз в жизни всем классом везли на экскурсию, поэтому нам было довольно весело. Конечно, если бы это была экскурсия не в музей, а в кино, было бы ещё интереснее. Учительница очень боялась кого-нибудь из нас потерять по дороге, поэтому то и дело пересчитывала всех по головам, словно цыплят. Но мы не потерялись.
От метро нужно было ещё немного пройти пешком. Но совсем недалеко.
Перед музеем стоял памятник какому-то дяденьке.
– Я слышал, это памятник знаменитому вратарю, – пояснил нам Павлик. – Третьяку!
– Это памятник великому человеку – Павлу Сергеевичу Третьякову. Он всю жизнь собирал картины, а потом основал художественную галерею, – поправила Павлика учительница.
– Лучше бы он кинотеатр основал, – грустно вздохнул я. – И что в этом музее может быть интересного?
Но когда мы вошли, разделись и прошли в зал с картинами, я понял, как я ошибался.
– Перед вами картина великого русского художника Ивана Шишкина, – начала нам рассказывать Лариса Ивановна. – Кто из вас знает ребята, как называется это полотно?
– Знаю, знаю! – закричал я. – Эта картина называется «Мишка косолапый». Правильно?
– Нет, неправильно, – покачала головой учительница. – Так называется шоколадная конфета, на обёртке которой напечатали эту картину.
– И как же она называется?
– «Утро в сосновом бору», – ответила Лариса Ивановна.
– По-моему она выдумывает, – сказал мне на ухо Петька. – Я сто раз ел эти конфеты. Я точно помню, что они называются «Мишка косолапый».
– Точно! – сказал Вадик. – Я тоже помню.
– Это моя любимая конфета, – согласился Федька. – Там внутри вафельки вкусные. Хрустящие такие, с кремом.
– Ребята, – продолжила учительница, – в этом зале вы можете увидеть знаменитую картину Ильи Репина «Садко».
– »Садко» я очень люблю, – сказал Мишка Карасиков. – Это очень вкусные шоколадные конфеты – там орешки внутри.
– А вот тут, ребята, расположены знаменитые картины великого русского живописца Ивана Билибина «Сказки Пушкина», «Конёк Горбунок», «Жар-птица», «Лукоморье», и «Кот учёный».
Ребята стояли возле картин, распахнув от удивления рты.
– Вам знакомы эти картины?
– Конечно, – закричал Вадик. – Мы все эти картины, то есть, тьфу… конфеты ели. И «Лукоморье» ели, и «Жар-птицу» и «Конька Горбунка».
– А какая из этих картин вам больше нравится? – поинтересовалась учительница.
– Мне «Жар-птица», – сказала Люся. – Это мой любимый шоколад!
– А мне «Конёк Горбунок», – сказал Павлик. – Они еще вкуснее.
– Я «Лукоморье» люблю, – закричала Настя. – Они в сто раз лучше других конфет.
– Вкуснее «Белочки»? – удивился Мишка. – Ты что?
Мальчики и девочки так раскричались, что совсем позабыли, что в музее нужно вести себя тихо.
– Тише ребята, тише! – замахала руками учительница. – Я вас вовсе не про конфеты спрашивала, а про картины. Какая картина вам больше нравится?
– »Садко», – сказал Мишка.
– А чем именно тебе эта картина нравится?
– Туда орешки добавляют, – ответил Мишка и облизнулся.
– Куда, в картину? – удивилась учительница.
– В конфеты.
– Опять вы про конфеты! – рассердилась учительница рисования. – Это же искусство, а не кондитерская фабрика, ребята.
– В следующем зале картины Верещагина и Айвазовского, – строго сказала Лариса Ивановна. – За мной!
В других залах хороших картин больше не было. И хотя картины художника Верещагина и Айвазовского мне понравились, вкусной не было ни одной.
– Это знаменитая картина Айвазовского «Девятый вал», – сказала учительница. – Вы слышали про такую картину?
– Нет, – сказала Светка Тяпкина. – А что это: конфета или шоколад?
– Это картина, – строго повторила учительница. – Картина великого художника Айвазовского.
– Нет, такую конфету я не знаю, – сказал Саша.
Лариса Ивановна повела нас в следующий зал. В новом зале было очень много незнакомых картин. Но одну картину я всё-таки знал.
– Это картина художника Крамского, – гордо сообщил я. – Называется «Незнакомка».
– Молодец, Никита, – похвалила меня учительница. – Это картина Ивана Николаевича Крамского. Великого русского художника.
– Ух, ты… – обступили меня со всех сторон ребята. – Откуда ты знаешь про эту картину?
– Папа иногда покупает коробки конфет «Незнакомка», – ответил я ребятам. – Папа говорит что эта «Незнакомка» на нашу маму похожа. Там, на коробке написано: художник Крамской, вот я и запомнил.
– Ну и как, вкусные конфеты? – спросил Федя.
– Не то слово! – сказал я. – Объедение! (- конечно. Этож ассорти! Три разных начинки. – germiones_muzh.)
Мы ещё долго бродили по музею, а потом оделись и поехали домой.
– Ну что, ребята, – спросила Лариса Ивановна. – Какой художник вам больше всего понравился?
– Нам художник Иван Шишкин понравился, – сказали мы хором.
– Да? А почему? – удивилась учительница.
– Потому что у него самые вкусные картины на свете! – ответили мы.

ИРИНКИНО СЧАСТЬЕ (уездный город Вольск Саратовской губернии. 1910)

...вот как они встретились.
— Дарья Михайловна! — спросил однажды Лева у своей учительницы гимнастики. — У вас сколько детей?
— Да всего одна только Иринка; стойте прямо, Левочка!
— Только одна, а сколько ей?
— В прошлом месяце семь минуло, да будет вам болтать-то, смотрите, опять левое плечо опустили, возьмите палку!
— А хорошая она у вас, Иринка? — немного погодя спросил Лева.
— О своих трудно судить; кажется, хорошая, мы ее все Черным Жуком называем!
— Черным Жуком, как странно, почему же Черным Жуком?
— Полезайте на лестницу, Левочка, потом поговорим.
Мальчик взобрался на лестницу, но, очевидно, сегодня он не был расположен заниматься гимнастикой.
— А что, Черный Жук тоже делает гимнастику?
— Тоже делает.
— А Иринка послушная?
— О да, очень послушная и, главное, на редкость правдивый, открытый ребенок!
Дарья Михайловна долго крепилась, стараясь оставаться сдержанной во время урока, но, по-видимому, Лева задел ее чувствительную струнку, и кончилось тем, что она увлеклась-таки расспросами мальчика и начала подробно описывать свою Иринку; а Лева, совсем не по правилам, свесился с лестницы одним боком и теперь с большим интересом, внимательно слушал ее.
— Недавно, знаете, просто смех с девчонкой! — говорила Дарья Михайловна. — Одна знакомая дама жаловалась при ней на свою дочь, что та потихоньку какую-то книгу прочла; Иринка была ужасно возмущена; степенно так сложила ручки, лицо серьезное, и покачивает эдак головкой: «Какая же, мама, она нечестная, какая нечестная!» И говорит так это важно, знаете, мы даже все удивились.
— Нечестная, нечестная! — повторил несколько раз в раздумье Лева. Мальчик был сам чрезвычайно правдив, и этот маленький рассказ про Иринку очень заинтересовал его.
— Приведите ее когда-нибудь к нам, Дарья Михайловна!
— Хорошо, когда-нибудь приведу, да только что она будет делать, ведь у вас маленьких в доме нет.
— Я сам займусь с нею, мою коллекцию бабочек покажу, непременно приведите!..
С тех пор Лева постоянно расспрашивал про Иринку, и каждый раз, когда Дарья Михайловна приходила на урок гимнастики, он прежде всего осведомлялся:
— Как Черный Жук поживает? — И затем посылал ей то коробочку, то какую-нибудь картинку, а то и просто пару леденцов, бережно завернутых в бумажку.
— Непременно передайте, Дарья Михайловна, вы скажите ей, что от меня, только не забудьте, пожалуйста!
И Дарья Михайловна очень добросовестно исполняла поручения мальчика и искренно благодарила его за внимание к своей маленькой дочурке.
Скоро и Иринка уже знала, что у мамы есть ученик Лева Субботин, который посылает ей приветы и всегда расспрашивает о ней.
Девочка в свою очередь начала посылать ему картинки, но только за неимением готовых она рисовала их сама на больших листах белой бумаги.
При этом Иринка крепко захватывала тонкими пальчиками малюсенький кусочек карандаша (другого не было), поминутно слюнила его и затем принималась энергично рисовать, глубоко убежденная, что у нее выходит прекрасная картина, содержание которой вполне ясно для всех.
А содержание это обычно бывало очень сложным, так как Иринка обладала неисчерпаемой фантазией.
— Ты только скажи ему, мамочка, чтобы он не боялся, — убеждала она, — это очень страшная картина! Вот тут, видишь, лес, дремучий-дремучий лес, а над ним луна и звезды светят! А вот тут маленькие мальчик и девочка сидят под деревом, и они заблудились, и им ужасно страшно, а из-за дерева на них волк глядит, и он их съесть хочет! Видишь, мамочка, какие у него злые глаза, так и горят, так и горят!
Для большего эффекта девочка ставила в этом месте две огромные черные точки, изображавшие глаза голодного волка. Но затем, впрочем, оказывалось, что злому волку не удалось съесть бедных детей; его вовремя убивает добрая волшебница, после чего она возвращает мальчика и девочку папе и маме. За неимением, однако, места на бумаге, оба родителя были изображены только небольшими крестиками в самом углу листа, сбоку; но девочка была убеждена, что фигуры их прекрасны, хотя и немножко маловаты.
— Знаешь, это оттого, мамочка, что уже больше места не было, — серьезно объясняла она, — а на другой стороне нельзя же было рисовать!
Дарья Михайловна передавала эти сложные картины Леве, и мальчик каждый раз долго смеялся, разглядывая со всех сторон произведения Иринки, и по ошибке нередко поворачивал их вверх ногами.
— Не так, не так, Левочка! — улыбалась Дарья Михайловна. — Ведь это звезды, кружочки-то, а вы картину вниз головой поворачиваете!
И она в подробностях принималась рассказывать содержание рисунка, что всегда особенно забавляло мальчика.
Однако, несмотря на просьбы своего ученика, Дарья Михайловна почему-то медлила приводить Иринку к Субботиным.
«Ну зачем по урокам за собою ребенка таскать! — думала она. — Да и что мой Жучок будет делать у них, тут все взрослые». (- Лёва сам наверняка единственный ребенок. А в то время это было нетипично. – germiones_muzh.)
Знакомство детей состоялось совсем случайно.
Лева был страшный любитель всякого спорта, но в особенности он гордился своим умением кататься на коньках. И когда стройный, красивый мальчик несся голландским шагом по льду, то нередко случалось, что прохожие невольно останавливались у катка, а маленькие гимназистки и гимназисты принимались громко и с жаром аплодировать ему. (- конечно, Лёва тож гимназист. И он из состоятельной семьи – поскольку родители приглашали мальчику преподавателей на дом. – germiones_muzh.)
— Молодец! Чудно! Прелесть! — раздавались их восторженные восклицания, но Лева, самоуверенно заложив руки в карманы и слегка покачиваясь, гордо проносился мимо них, совершенно равнодушный ко всем этим шумным овациям.
Лева казался гораздо старше своих лет, но, в сущности, он находился еще в том периоде, когда мальчики почему-то презрительно и даже отчасти враждебно относятся к девочкам-подросткам; разумеется, впоследствии это настроение меняется и бывшие враги нередко становятся лучшими друзьями, но для Левы это время еще не наступило, а потому неудивительно, что мальчик более был увлечен самим катаньем, чем восторженными похвалами своих юных поклонников и поклонниц.
К тому же Лева вовсе не был тщеславен.
Однажды он почему-то не пошел в гимназию и явился на каток несколько ранее, чем всегда.
Гимназисты и гимназистки обыкновенно собирались сюда только по окончании дневных занятий, и на этот раз каток был совершенно пустой.
«Вот чудно-то, никто мешать не будет», — с удовольствием подумал мальчик и, быстро надев коньки, помчался по ровной поверхности льда. Лева и не заметил, что около одного из больших кресел возилась какая-то маленькая девочка, испуганно цепляясь за него и всеми силами стараясь удержаться на ногах.
Но, очевидно, она в первый раз надела коньки и совсем не умела справляться с ними.
Слабые, тоненькие ножки девочки разъезжались в разные стороны, и бедный ребенок каждую минуту готов был расплакаться.
— Брось кресло, говорят, брось, Иринка! — сердилась нянька. — Ведь сказывала тебе соседская барышня, что этак никогда не научишься бегать!
И нянька силою отодвинула кресло.
Маленькая девочка внезапно очутилась на льду без всякой опоры, растопырила руки, инстинктивно стараясь сохранить равновесие, и с ужасом озиралась по сторонам.
Но никто не приходил на помощь, нянька далеко отодвинула кресло, сама же она по-прежнему не решалась сделать ни шагу вперед, и кончилось тем, что бедняжка принялась громко и жалобно всхлипывать.
Лева только теперь заметил ее тоненькую фигурку в белом салопике (- салоп это теплая накидка безрукавов. Она покрывала дамский наряд сверху, как стеганая «грелка» - чайник. – germiones_muzh.), как и, услыхав плач девочки, тотчас же подкатил к ней.
— Ты о чем это?! — спросил он ласково.
— Боюсь! — тихонько ответила девочка. — Нянька кресло отняла… я боюсь.
— Не бойся, я поддержу тебя. Хочешь, будем кататься вместе? Давай руку!
Но девочка не трогалась с места и продолжала дрожать.
— Боюсь! — повторила она еще тише. — Очень боюсь!
— Экая ты трусишка, право! — засмеялся Лева и, не долго думая, крепко обнял за талию девочку, в другую руку захватил обе ее холодные дрожащие ручонки и начал осторожно увлекать ее за собою по льду.
— Вот так, сперва одной, потом другой ногой! — терпеливо учил он маленькую незнакомку.
Девочка долгое время трусила, непривычные к движению по льду ноги то и дело подкашивались и разъезжались в стороны, но она чувствовала сильную, уверенную руку мальчика, слышала его ласковый голос, и понемногу ее страх начал проходить, и она невольно стала усваивать указания Левы. Сперва, конечно, очень неумело и неловко, поминутно рискуя упасть, но затем все лучше и лучше, все с большей и большей уверенностью.
— Э, да я вижу, ты совсем молодец! — смеялся Лева. — Хочешь, еще один круг сделаем, не устала?
— Еще! — коротко ответила девочка. По-видимому, она начинала входить во вкус.
На этот раз маленькая незнакомка сама уцепилась обеими ручками за руку Левы и послушно последовала за ним.
Но разговаривать со своим учителем она еще не решалась, и только по временам, когда ей особенно удавалось какое-нибудь движение, девочка принималась тихонько смеяться и доверчиво поднимала к Леве свое смуглое, раскрасневшееся личико.
— Ну, будет с тебя на сегодня! — объявил наконец Лева.
Они только что во второй раз прокатились вокруг катка и теперь подъезжали к тому месту, где их ожидала няня.
— На первый раз довольно, а то завтра станут ножки болеть. Прощай, малыш!
— Да-да, и нам пора, пойдем, Иринка! — торопила нянька. — Скоро маменька к обеду придут!
— Как вы сказали, — Иринка? — быстро переспросил Лева. — Тебя Иринкой зовут, малышка?
— Иринкой.
— А твою маму как зовут?
Ребенок с удивлением вскинул на него свои большие глаза:
— Мою маму мамой зовут!
— Ах какая же ты глупенькая! Как зовут вашу барыню? — спросил мальчик, обращаясь к прислуге.
— Дарьей Михайловной.
— Дарьей Михайловной? А, так это ты, значит, Черный Жук? — радостно засмеялся Лева, очень довольный своим новым знакомством. — Ну а я Лева, ученик твоей мамы, Лева Субботин, тот самый, которому ты такие чудные картинки присылала. Смотри же, ты мне еще нарисуй, я их все на память сберегу, хорошо?
— Хорошо!
Девочка смотрела на него большими удивленными глазами; по-видимому, ее поразила эта неожиданная встреча, а раскрасневшееся личико ее так и сияло от удовольствия.
— А то вот что, — продолжал Лева, — хочешь, давай вместе кататься, я тебя учить буду, приходи сюда с няней каждый день, так… около четырех часов?
— Ты лучше няне скажи когда, я часов не знаю, — созналась Иринка. — А то вдруг мы опоздаем, а ты и уйдешь!
— Ну хорошо, я няне скажу!
И, нагнувшись к девочке, Лева хотел чмокнуть ее в щеку, но Иринка приподнялась на цыпочки, обвила руками его голову и сама крепко поцеловала Леву.
— До завтра, Черный Жук! — засмеялся мальчик и, ловко повернув на одной ноге, помчался вперед, огибая большой круг по самой рамке катка.
Иринка неохотно следовала за нянькой, то и дело оборачиваясь и провожая глазами удаляющуюся фигуру мальчика.
В воображении ее создавалась теперь уже новая, чудная картина. Она сейчас дома нарисует ее: всюду лед, лед, только лед… бесконечное белое пространство, а посреди него, как большая черная птица, летит Лева, тот самый Лева, для которого она уже давно рисовала свои лучшие картины, сочиняла свои лучшие сказки.
На другой день, когда Лева пришел в условленный час на каток, Иринка уже ждала его.
Девочка сидела в большом кресле, а сторож прилаживал хорошенькие никелированные коньки к ее высоким сапожкам.
— Подождите, я лучше сам, — проговорил мальчик, отстраняя сторожа и быстро опускаясь перед нею на колени. Он заботливо осмотрел коньки, подтянул левый ремешок, поправил шнуровку и затем весело объявил: — Ну, теперь все в порядке, едем, Черный Жук, молодец, что не опоздала!
Иринка не спускала с него своих блестящих глаз, но все еще немного стеснялась и не решалась вступать в разговор…
(- чтож, Лёва. Ты вполне тянешь на иринкино счастье. Смотри только не промахнись, рыцарь: Ланселот, и тот промахнулся. Ведь она, похоже, твоя судьба. – germiones_muzh.)

Е. АВЕРЬЯНОВА (никаких данных об этом авторе нет)

- теперь ты всегда будешь со мной. (Москва - и рубеж на р. Оке. 1451)

…страшная и затяжная оказалась последняя великокняжеская усобица на Руси. Но и в Литве, как во всей Западной Европе, она ещё кровавее, а в кочевом Поле никто уж не удивляется, что сын убивает отца, брат брата, ханы бесчисленных орд гибнут в смертельных схватках, на их трупах вылезают новые правители государств-паразитов.
Вот и очередная пугающая весть доставлена в Москву: объявился в Синей, или Ногайской, Орде новый хан (- Саид-Ахмат I, внук Тохтамыша. - germiones_muzh.). Желая стребовать с Василия Васильевича дань, выслал большое войско под предводительством сына Мазовши. Гонец, принёсший донесение нашей порубежной сторожи, так спешил, что загнал насмерть лошадь, а сам явился к великому князю таким запылённым, что белки глаз и зубы у него блестели, как у эфиопа. (- Василий II Васильевич великий князь московский этого не мог увидеть - он был уже Тёмный: ослеплен в распре со своим двоюродным братом князем Шемякой, захватившим было его предательски. - germiones_muzh.)
Не успели осмыслить это донесение, как глазастый княжич рассмотрел на ордынской дороге новый быстро продвигающийся к Москве столб пыли. Это мчался верхоконный русский ратник Карп с засечной полосы. Был он не один, но с языком. Имея по две заводные лошади, которые Карп и его пленник попеременно пересёдлывали, они проделали путь почти на один день скорее первого вестоноши. Карп с передовым отрядом русской сторожи, уже участвовал в рукопашной сшибке с татарскими лазутчиками, одного из которых и удалось пленить.
Как видно, это был не татарин: высокорослый, бородатый и голубоглазый. Но и ни на русского, ни на литвина не похож — азиат всё же. По-русски не разумел, позвали толмача.
— Кто ты? Татарин какой орды?
— Никакой. Монгол я! — возразил пленный с обидой столь очевидной, что Василий Васильевич спросил:
— Что же, монгол сильнее татарина, лучше?
— Это всему Полю известно. Татарин редко какой может натянуть разрывной лук до уха, больше стреляют от глаза лишь. Да ещё вот такими, как у меня, стрелами, коваными, калёнными в огне.
— Ну, это ты зря, татары все отменные лучники, и у них есть калёные стрелы.
— Нет, нет у них таких, я их из Каракорума привёз; вели своим холопам, чтобы вернули мой колчан.
— Эко, какой ты говорун. Скажи лучше, много ли таких, как ты, идёт за тобой?
— Как я — мало, татары одни.
— Много татарвы?
— Сметы нет!
— Куда идут? На Рязань, на Нижний?
— Нет, на Москву, с тебя, царь, дань требовать. Хан говорит, что ты уж много лет не даёшь ни дирхема.
— Хватит лясничать! — резко прервал Василий Васильевич. — Вы, я вижу, сами себя забыли. И про то забыли с кем дело имеете. Надобно напомнить вам, и татарам, и монголам. — Великий князь умолк, не видя, но чувствуя, что все присутствующие в палате, в том числе и княжич Иван, радуются его решительности, одобряют её. Что думает пленник, его не интересовало. Он только спросил его небрежно:
— Как скоро собираются тут быть?
— Скоро не будут, — ответил монгол охотно. — Покуда и за Волгой корма верблюдам и овцам хватает.
— А ты зачем же к нам переплыл?
— Я первый раз на Руси. Сказывали, кто ходил к вам, что засеки у вас трудные — леса на болотах, овраги. А мы любим степь, в лес боимся ходить.
— А идёте же?
— Куда деваться, царь? — доверчиво и миролюбиво отвечал монгол. — Степь опять погорела, ни еды, ни воды. А впереди зима.
— Значит, пограбить других надо?
— Зачем грабить, своё взять.
Василий Васильевич вслушивался в голос пленного, пытался представить, на кого из знакомых он похож. Нешто, на Ивана Старкова? Такой же у него разговор — бесхитростный да прямодушный на показ-то, а там кто его знает, темна водица во облацех.
— Проводником пойдёшь?
Пленный не ответил.
— Что молчишь? Как зовут? — два вопроса сразу задал Василий Васильевич, досадуя, что не может видеть, нет ли на лице у монгола насмешки.
— Кличут Кутлуком.
— Так вот, Кутлук, веди к месту, где переправа через Волгу будет… Чтобы не мёрз ты в степи зимой, дадим тебе рухляди, какой захочешь, — куниц, бобров, лисьих шкур… Четыре лошади. — Василий Васильевич почувствовал, как к руке его, лежавшей на подлокотнике кресла, прикоснулись жаркие сухие губы согласного и благодарного пленника, добавил: — А понравится у нас, деревянную юрту тебе дадим.
— Это гроб, что ли? — перепугался Кутлук.
— Заче-ем тебе гроб, вы ведь в саване хороните, а я про юрту из пяти стен рубленых говорю.
Монгол опять притих — обдумывал, видно, слова великого князя. Молчание затянулось, Василий Васильевич снова его понужнул:
— Ну, что ты язык проглотил?
— Не хочу обмануть тебя, царь. Что, если опоздаем мы к переправе? Может, Мазовша уж у твоей засечной черты, уже лес рубит. А может, только передовой отряд — сотня, две, как мне знать?
— Самое лучшее средство к тому, чтобы узнать, — это выйти навстречу…
— И побить! — с большой верой добавил княжич Иван и приник к отцовскому плечу. — Я с тобой?
— Теперь ты всегда будешь со мной. Иди собирай полки!
Повторять Ивану было не надо.

2
Кутлук правду сказал. Сам Мазовша оставался ещё на левом берегу Волги, а передовой его отряд уже разбойничал на гористом правобережье, обирал мордовские селения, не решаясь подойти к какому-нибудь укреплённому городу.
Чтобы обнаружить пришлых ордынцев, проводник не требовался — путь их обозначен был пепелищами да трупами убиенных мирных жителей. Боя татарский отряд не принимал, успевал на своих быстроногих степных лошадях скрыться на ночь в лесах, оставляя после себя лишь чёрные пятна от костров да катыши конского помёта.
Гоняться за горсткой разбойников не имело смысла, и Василий Васильевич, ещё раз с пристрастием расспросив Кутлука и поверив ему, что сила у царевича Мазовши несметная, принял решение возвратиться в Москву, чтобы получше осадить её — укрепить, подготовиться к возможной осаде.
Всех московских ратников великий князь передал звенигородскому воеводе князю Ивану с наказом встать вдоль берега Оки и препятствовать сколь можно дольше переправе татар, если они здесь вдруг объявятся.
Ехать старались бесшумно, высылая постоянно вперёд двух лазутчиков, чтобы не напороться на вражескую засаду. Ночью, когда расположились, не зажигая костра, на отдых, услышали, что в лесу кто-то шастает. Рассмотреть в темноте было ничего не возможно, но по тому, как фыркали лошади, догадались, что движется большой отряд. Василий Васильевич досадовал, что оставил свою дружину и теперь приходится таиться и искать окольные пути.
В один особенно опасный миг, чтобы не столкнуться с обнаружившими их всадниками, решили свернуть в засеку, через которую татары, конечно же, не рискнут ломиться. И верно, вражеские всадники сами торопливо отвернули в сторону. Можно было снова выйти из чащи на чистое поле, но случилась неожиданная задержка.
Княжич Иван, никогда не бывавший в засеках и не знавший их устройств, зацепился по неведению за лыковую стяжку, которая удерживала подрубленное, но ещё прямо стоявшее дерево. Лишившись поддержки, дерево рухнуло, навалилось на второе, тоже засечённое, за вторым со страшным треском посыпались третье, четвёртое…
Ивана сбило с седла ветками первого дерева, и это было его удачей. Ствол пришёлся коню по спине, и тот со сломанным позвоночником свалился в предсмертном храпе.
— Осторожнее, князь - спохватились бояре.
— Сынок, где ты? — звал в темноте Василий Тёмный. А Ивану, как оказалось, дважды повезло. Мало того что он безболезненно слетел с лошади, он и на земле угодил в ловчую яму, так что падавшие деревья лишь пугали его, накрывая сверху.
Яма, рассчитанная на поимку лося, была глубокой, а деревьев навалилось много. Не сразу и докричались до него, а когда услыхали наконец его бодрый голос, облегчённо вздохнули.
Разобрать завал оказалось делом нелёгким и нескорым, Василий Васильевич второй раз пожалел, что отдал всех людей звенигородскому воеводе. Бояре умучились, выворачивая толстые стволы, но так и не смогли расчистить лаз в яму. Решили подождать рассвета, что бы предварительно ссечь с поваленных деревьев ветви.
Но страшно было за княжича — протерпит ли он до утра один в темноте и неизвестности. Все люди, даже самые твердосердечные, подвержены испугу, но все ведут себя при этом по-разному, проявляется в испуге вся главная сущность человека. Иван уже не дитё, одиннадцать лет ему, через год будет считаться пол у взрослым, когда человеку разрешается жениться, но такое испытание страхом и для него велико.
— Погоди, княжич, — просил один боярин.
— Ты самое главное, не бойся, — уговаривал другой.
— А я и не боюсь. Отдыхайте, — отвечал им Иван так, будто бы даже и рад был приключению, а может, и вправду рад был, ведь ему исполнилось всего одиннадцать лет.
Когда под утро высвободили его и, поснедав на поваленных деревьях, продолжили путь, один из бояр сказал Василию Васильевичу:
— Достойный наследник у тебя растёт. (- да. Иван III Васильевич будет Великим. - germiones_muzh.)
«Сам вижу, смладу дана сыну сила, успех, храбрость», — подумал, радуясь, великий князь, но его хорошее настроение омрачено оказалось большой, досадой: выяснилось, что крались ночью вдоль засеки по лесу не татары, а русские ратники под предводительством князя Ивана Звенигородского. Обнаружилось это уже на подходе к Москве.
— Почему ушли из засады? — удивился Василий Васильевич.
— Кутлук сказал, что татары не скоро придут.
— Ка-ак? Вы ушли без боя, просто струсили?
— Кутлук… — начал оправдываться Иван Звенигородский, но великий князь гневно повелел:
— Обоих — и князя и монгола — в поруб (- темница. - germiones_muzh.)!..

БОРИС ДЕДЮХИН, ОЛЬГА ГЛАДЫШЕВА «СОБЛАЗН»