August 21st, 2019

АЛЕКСЕЙ КОНДРАТЬЕВ (1934 - 1990. физически неподвижен с 14 лет; 14 операций, умирал несколько раз)

Сочиню я другую судьбу
и пошлю всемогущему Богу:
пусть архангел поднимет трубу,
возвещая большую тревогу!
Затрубит над моей головой:
— Поскорей обратите вниманье —
человек недоволен судьбой;
надо срочно менять мирозданье!

чем богатели генуэзцы в Крыму, сколько стоил русский и как поступили турки (XV век)

для сегодняшних крымчан генуэзские колонии XIII - XV вв. на их территории - это часть "своего исторического капитала". И немалая: зубчатобашенные крепости в Гурзуфе и Судаке-Солдайе, романтические легенды туристам, реконструкторские фестивали... Поэтому вам помянут там генуэзцев незлым добрым словом. А что? Ведь и одежду здесь шили, и виноград растили, и в кузницах ковали, и седла кроили (для татар чтоли?) - Но мы неошибемся, если скажем, что богатели генуэзские колонии торговлей рабами: перепродажей угнанных соседями-татарами в плен восточноевропейцев в родную Италию. И русские на этом рынке стоили дороже всех! Вот старые добрые цифры: "в 1463—1465 годах русские выходцы шли на генуэзском рывке по цене 180—195 лир, болгары продавались за 144—170 лир, черкесы за 180 лир при средней цене на здорового мо­лодого раба в 170—187 лир. На этом же рынке быков сбывали по 40 лир за голову". Ксожалению, на украинцев и белорусов отдельных цен небыло. Необижайтесь... Именно за этот рынок спорили с генуэзцами крымские ханы Гиреи и греческое княжество Феодоро. Именно поэтому похож на славянина Микеле Плачидо, сыгравший нашего офицера в фильме "Афганский излом". - И когда в 1457 пришли новые сильные претенденты, османские турки - они нецеремонились с итальянскими старожилами. Генуэзская Кафа сдалась Ахмед-паше неисчерпав еще всех средств обороны: поверили в обещание сохранить жизнь и имущество (их вывезли на галерах в Стамбул, а потом... Незнаю). Солдайя уперлась. Но у турок была сильная артиллерия и опытные, голодные янычары. Последние защитники заперлись в церкви и сгорели вместе с ней.
А история двинулась дальше.

ТИТ ИДЕТ МОЛОТИТЬ (1970-е, СССР, совхоз...)

на заре ласковая мать разбудила Женьку.
— Вставай, ясный сокол, пора.
Женька приподнял голову. Окна только-только синевато теплились. На столе ожидал завтрак. Над столом висел календарь с красным числом.
«У всех выходной, да, а у меня работа! (- уборка – страда. – germiones_muzh.)» — по привычке обиделся Женька на весь свет, однако к лепешкам подсел — прямо с кровати, не ополоснув лица. Чистоплотной Лешачихе (- Настасья Петровна. Мать. - germiones_muzh.) это не понравилось, и она прогнала его умываться, чем вызвала новую порцию ворчания.
Торжественные, праздничные возвышались над столом Настасья Петровна и Бабкин (Миша. Звеньевой. - germiones_muzh.). Звеньевой был в чистом комбинезоне, Лешачиха — в светлом платье. Даже мокрая от росы Жучка казалась умытой и причесанной.
В калитку робко стукнули.
— Здравствуйте! — остановился на пороге наглаженный Павлуня, комкая в руках новую кепку.
— Садись, — приветливо сказала Лешачиха. — Садись рядом с м о и м.
— Нет уж, не сяду с теткиным сыном! — быстро отозвался Женька. (- тётка была жила и спекулянтша: тянула длинный рубль. Сын ее Павлуня. – germiones_muzh.)
Завтракали молча, а потом Женька сказал:
— Вы, люди, идите, я догоню.
— Ты недолго, — предупредила Лешачиха.
Женька остался один со своими обидами. После еды ему захотелось пить, с питья потянуло в сон. Все еще ворча на кого-то, Женька подошел к постели и, постояв над ней в самом малом раздумье, сердито завалился. Жучка взбрехнула.
— Ты еще тут! — крикнул Женька. — Уж и полежать нельзя, да? Брысь, теткина скотина!
Когда Женька проснулся, солнце уже четко пропечатало на ковре всю оконную раму. Женька вскочил.
— Разбудить не могли, да? — разозлился он. — Ну и ладно! Обойдусь без вас!
Он вышел за калитку. Посмотрел направо, посмотрел налево. Вокруг было пыльно и пусто, только с реки доносились голоса. Женька постоял, подумал и подался купаться.
Речка встретила его рокотом движка, который дымил на понтоне. Сам моторист Саныч стоял далеко на дороге и к чему-то напряженно прислушивался.
— Самолет? — задрал голову Женька. Над ним плыли вольные облака.
— Музыка, — вздохнул Саныч. — Весь народ теперь там (- работают под музыку. – germiones_muzh.). — Он стал заглядывать в прыгучие Женькины зрачки. — Жень, а Жень! Побудь за меня, а? Я мигом обернусь.
Женька замахал руками и погнал по всем кочкам захлебистую, нервную речь:
— Я к тебе нанялся, да? Я тебе рыжий? Я, что ли, разве рябой?
— Ты хуже! — убежденно сказал Саныч и стал отступать к понтону.
Женька нахраписто лез на него. Говорить он уже не мог, а только клекотал, как беркут, набивший клюв волчьей шерстью.
— Излуплю! — наконец продохнул он.
Саныч убежал от него за дизель, а Женька, назло всем, забрался в парную воду, стал там шуметь и плескаться. Он представил себе, как на крутой берег выбежит Бабкин, или нет, лучше Павлуня, и начнет бабьим голосом стыдить и обзываться. «У меня право на отдых есть? Для меня разве Конституция не писана?» — врезал бы ему Женька.
Но народ приходил все чужой и гуляющий. Он сразу кидался в воду, чтобы, насидевшись в ней до синего озноба, греться потом на берегу, на бумажках да окурках.
Женьке стало скучно. Он оделся и побрел к Санычу, который уже выключил движок. Саныч убежал от него на дорогу.
— Не трону, — лениво сказал ему Женька. — Подойди, что ли. Одному плохо мне.
— Псих-одиночка! — сердитым высоким голосом вскричал Саныч, и Женька, мигом распаляясь, тоже завопил:
— На коленки перед вами, да? Не жирно ли будет? Сиди тут один, а я на уборку пойду!
— Тит, иди молотить! — ехидно откликнулся Саныч.
Женька не погнался за ним, он только потряс кулаком и двинулся к лесной полосе, за которой явственно бухал барабан.
Солнце кусалось. Дорога была горячей сковородки. На морковном поле торчали подсолнечные головы мальчишек. Увидев сердитого Женьку, они, как воробьи, прыснули к реке, поддерживая на животе набитые морковкой майки.
— Небось пионеры, да? — закричал Женька. Он немножко побегал за мальчишками, успокоился и зашагал по дороге, норовя наступить на голову собственной тени. Опомнился возле лесной полосы. На него бросали редкую тень омытые дождевалкой (- машина для полива полей. – miones_muzh.) березы. Женька полез через крапиву туда, где сквозь заросли светилось высокое золотое поле. На нем рокотали моторы.
Женька продрался сквозь кусты и остановился. Ослепительное рыжее поле расстилалось перед ним далеко и широко. Оно было вольно залито солнцем, над ним млело томительно-голубое небо с белыми кипящими облаками.
Женька заморгал, зажмурился, а потом стал осторожно, бочком, пробираться по стерне в самый жар, в самую работу, туда, где, покачиваясь, плыли красные самоходки. Четко крутились их мотовила, поблескивая лопастями, подбивая под ножи колосья. Комбайны были похожи на диковинные корабли с толстой трубой-пушкой на боку. Они шли развернутым строем — один чуть сбоку и позади другого, захватывая широкую полосу хлебов и оставляя позади себя ровные копешки соломы. Одна за другой подваливали к боку комбайнов высокобортные машины, пристраивались рядом и принимали зерно.
Комбайны надвигались на Женьку. Он видел, как бьется в мотовилах острая, блесткая пыль, слышал, как трещит солома.
Мимо проплывали на высоком капитанском мостике такие гордые Бабкин с Павлуней, что Женька не вынес. Он побежал следом за комбайном, выкрикивая:
— А я виноват, да? Сами не разбудили!
Проплыл на персональном комбайне Боря Байбара. Вместе с ним на мостике, вцепившись в перила, стоял невесть как сюда поспевший Саныч — человечья лозинка в синей маечке. Он показал сверху Женьке язык — вострый и злой.
— А я! — закричал несчастный Женька, карабкаясь на комбайн к Бабкину.
Бабкин притормозил. Женька, жмурясь от летевшей в глаза колючей половы, шумел:
— Убежали, да? Позабыли, позабросили человека!
Бабкин, стряхивая со лба пот вперемешку с соломенной пылью, разломил серые губы.
— За водой сгонял бы, а то сейчас некому.
— А думаешь, не сгоняю? — обрадовался Женька, поспешно скатываясь с комбайна и бросаясь к сивой кобылке, одиноко превшей на обочине. Теперь у него было дело, занявшее и руки, и язык. Руки суматошно отвязывали кобылку, язык бездумно молол. — Застоялась, да? Ничего, теперь мы поедем, теперь понесемся!
Кобылка тронулась, бочка легонько загремела. Женька ожег лошадь вожжами:
— Что ты, кляча, мышей не ловишь!
Бочка загремела повеселей.
По дороге на полевой стан Женька нагнал Павлунину мать. Проклятая тетка была одета в рваную кофтенку, мужские брюки засунуты в сапоги, на голове, низко на бровях — платок.
— Хороша, — усмехнулся Женька, тормозя кобылку. — Ты, часом, не побираться?
— Так ведь уборка, — смиренно ответила тетка. — Подвез бы? Все ноги отколотила.
Тетка умела просить. Женька помнит, как она выклянчила у него тот чертов комбикорм — ни дна ему ни покрышки! Как всучила за это паршивую Жучку — собачонку вредную и к хозяину непочтительную. Да еще и напоила! Да и посадила (- ненадолго. И ненарочно: напоила самогоном, а он подрался. – germiones_muzh.)!
«Зато я тебя не посажу!» — решил Женька.
— Лошадь не тянет! — ответил он тетке.
Тетка не разозлилась, не закричала, а только сиротски сказала:
— Все меня гонют...
— Бедная! — в тон ей поддакнул Женька. — Так тебе и надо! Садись! Чтоб ты лопнула!
Они поехали, и скоро в знойной дрожи возникли навесы на столбах, белые печи, цистерны, машины.
Девчата из школьной бригады готовились везти в поле обед. Они заворачивали в чистую бумагу хлеб, ложки. Повариха стояла и помешивала черпаком в котле. Подле нее горбилась на коленках Лешачиха, усердно раздувая огонь.
Женька, не показываясь на глаза матери, вырулил сивую кобылку прямо к воде.
Тетка неуверенно приблизилась к Лешачихе и спросила:
— Мне дело какое найдется?
Настасья Петровна поднялась с колеи, посмотрела и сказала:
— А у нас сегодня праздник.
— Да-а, — отвечала тетка, пряча драные локти, — замараешься — земля все-таки.
— Землей не замараешься, — сказала Настасья Петровна. Еще раз поглядела на теткин наряд и усмехнулась: — В каких таких дворцах ты выросла?
— Здесь я выросла! — своим всегдашним крикливым голосом ответила тетка. — И помогать я пришла! Совсем бесплатно!
— Спасибо тебе, — насмешливо поклонилась Лешачиха. — За все твои бесплатные дела низкий поклон.
Тетка замахала было руками, но повариха сказала:
— Помогай-ка. Только сперва я тебя одену. Пошли!
Она обрядила тетку в привычную для нее столовскую одежду, и на глазах у всех та превратилась вдруг в красивую, добротную, ладного покроя женщину. Только из-под белого халата торчали ржавые солдатские сапоги.
Нашли, однако, тапочки, тетка сунула в них ноги и уверенно встала к плите.
Тем временем Женька налил воду в бочку, сам накачался до веселого бульканья в животе и погнал сивку по жаре.

...Вечером Лешачиха вышла на дорогу встречать его. На обочине стояла круглая девушка и тоже смотрела в ту сторону, откуда должна приехать смена комбайнеров.
— Не видать? — сощурила Лешачиха зоркие глаза.
Чижик (- Таня. - germiones_muzh.) смутилась.
— Я никого не жду, — тихо сказала она.
Они сели за длинный стол. Загорелись фонари на столбах. Тетка явилась со стопкой мисок и начала ловко метать их по выскобленным доскам стола, по полированным сучкам. С веселым стуком легли ложки, на места встали солонки.
— А ловкая ты! — невольно залюбовалась Лешачиха.
— А ты думала! — откликнулась тетка. — Я и косила не хуже тебя! — Тетка скрестила на груди выбеленные водой руки: — Готово! Запускайте народ!
Вдали задымилась дорога.
— Едут! — вскочили девчонки из школьной бригады.
— Едут. — Лешачиха посмотрела на Татьяну и торопливо стала запихивать под платок седые космы.
Подкатила одинокая телега. На пустой бочке, неловко вытянув ногу, сидел Бабкин.
Он сполз с бочки и опустился тут же, возле копыт сивой кобылки.
— Водички бы...
Лешачиха подала ему запотевшую кружку, Бабкин выпил, отвалился на солому. Небо плыло, колыхалось над ним, в ушах рокотало.
Чижик присела рядом.
— Я тебя сегодня ждала, — сказала она, и Бабкин затаил дух. — Я хотела тебе сказать... Ну, я, наверно, и вправду балда... Ты на меня не обижайся, а?
Бабкин крепко зажмурился, и тотчас над ним прошелестело легкое, как вздох:
— Спишь?
— Нет, — ответил Бабкин. Видно, за день в глаза налетела колкая пыль: она щипала, резала, выжимала слезу.
Чижик охнула и зазвенела своими ядовито-пахучими склянками (- она медсестра. – germiones_muzh.). Бабкин поспешно сел и забеспокоился:
— Ничего мне не надо! Все прошло!
— Да ведь нога у тебя! Ох, какая же я!..
Бабкин заглянул в милые, в такие испуганные глаза и, отворачиваясь, закричал:
— Настасья Петровна! Тетя! Да налейте вы ей скорее борща! Самого жирного!
Счастливый Бабкин сам есть не стал, он лежал и слушал, как гремели миски, как отбивалась Чижик:
— Да куда мне столько! Я и так толстая!
Лешачиха в ответ напевала:
— Ты пухленькая, ты беленькая, вот и посуда тебе не меленькая.
Все засмеялись, улыбнулся и Бабкин. Потом на него, покачиваясь, стало наплывать солнечное поле. Летела из-под мотовила соломенная сверкающая пыль, шуршало зерно, падая в высокий, кузов машины…
(- знаете. Это далеко неидеал. Я вообще скорее монархист… Но я вам, суки, даже этого не уступлю. Ни-ког-да. – germiones_muzh.)

ВЛАДИСЛАВ ЛЕОНОВ «ХОЗЯИН МОРКОВНОГО ПОЛЯ»

ШЕЛ ПО ГОРОДУ ВОЛШЕБНИК (повесть, в которой случаются чудеса. СССР, 1960-е). - XXIII серия

день уже клонился к вечеру, когда Толик и Железный Человек вышли к берегу моря.
Это было очень тихое и грустное море.
У самого берега высовывали из воды свои головы тихие рыбы и смотрели на Толика грустными глазами. Тут же на песке были разложены красивые лакированные удочки. Их было очень много — с золотыми и серебряными крючками. Рядом с каждой удочкой стояли золотые банки, в которых ползали ленивые червяки.
Толик машинально взял одну удочку. И тотчас же из банки выскочил червяк и сам нацепился на крючок. Толик не удивился. Он уже привык к тому, что здесь все делается без малейших усилий.
Толик забросил удочку, и в то же мгновение у него клюнуло. Впрочем, даже нельзя сказать — клюнуло, потому что Толик даже не почувствовал поклевки. Просто одна из рыбин подплыла к крючку, аккуратно проглотила его и спокойно улеглась кверху брюхом, ожидая, когда ее вытащат.
Толик подтянул рыбу к берегу. Она была большая, килограмма на три, но совершенно не сопротивлялась. Она даже помогала Толику плавниками, как будто считала, что ее тащат слишком медленно.
Толик снял рыбу с крючка и швырнул обратно в море. Рыба удивленно взглянула на Толика из-под воды. Она стояла у самого берега и виляла хвостом, словно раздумывала, не совершила ли она какой-нибудь ошибки. Затем она медленно отплыла от берега метра на четыре и остановилась.
Толик подумал, что это какая-то больная рыба, и снова закинул удочку. Но и вторая рыба вела себя точно так же. Ловить было неинтересно.
— Почему эти рыбы как дохлые? — спросил Толик.
— Непонятно.
— Ну, как мертвые.
— Непонятно.
— Ну почему они не сопротивляются?
— Это удобно, — сказал Железный Человек. — Не нужно двигать руками. Не нужно затрачивать энергию. Это экономично.
— «Экономично, экономично»! — передразнил Толик. — Помереть тут у вас можно со скуки.
— Непонятно, — сказал Железный Человек. — Ты говоришь: дохлые, мертвые, помереть. Что значит дохлые, мертвые, помереть?
— Помереть? Это значит: раз — и нету.
— Чего нету?
— Меня нету.
— Это не разрешается.
— Попробуй не разреши! — возмутился Толик. — Возьму вот и помру. Это лучше, чем у вас жить!
— Ты должен быть здесь. Я — рядом.
— Слушать мне тебя тошно, — сказал Толик. — Идиот ты железный, вот кто.
— Я — Балбес, — поправил Железный Человек.
Толик махнул рукой и зашагал прочь по берегу. Железный Человек двинулся за ним.
Берег повсюду был песчаный, гладкий, как будто его разгладили утюгом. Песок не проваливался под ногами. Идти было очень легко. Очевидно, это тоже было «экономично».
Толик вглядывался в морскую даль, но нигде не видел никакой Черты. Отсюда, с низкого берега, не было видно даже того, что удалось разглядеть с вышки: того места, где кончалось море и начиналось ничего. Обыкновенное солнце, приближаясь к обыкновенному горизонту, готовилось утонуть в море.
Минут через пятнадцать ходьбы вдоль бесконечного ряда удочек, разложенных на берегу, Толик подошел к небольшому прогулочному катеру. Это был очень красивый катер, выкрашенный голубой и красной краской. Он стоял, приткнувшись к берегу носом.
Но едва Толик подошел поближе, катер развернулся носом в море и мотор его заработал. Видно, катеру очень хотелось, чтобы Толик на нем прокатился.
Лучшего случая нельзя было выдумать.
Толик прыгнул в катер. Железный Человек молча шагнул за ним. Очевидно, пока еще Толик не совершил ничего такого, что не разрешается.
Толик взялся за штурвал, и катер сразу двинулся с места.
Тихие рыбы высунулись из воды и закивали головами, словно провожая Толика.
Толик направил катер в море к горизонту, держа курс прямо на заходящее солнце. Железный Человек стоял совершенно спокойно. Он даже не сел. Наверное, он просто не умел сидеть. Ему это было не нужно. Он не знал усталости.
Катер шел очень ровно, не вздрагивая на мелких волнах. Волны расступались перед ним. Управлять было легко. Толик даже попробовал бросить штурвал. Но катер все равно шел ровно, как по ниточке.
Берег быстро удалялся.
Толик, закусив губы, вел катер, каждую минуту ожидая, что Железный Человек ему помешает. Ведь он приближался к какой-то Черте, к которой нельзя было приближаться на два километра. За этой Чертой можно было увидеть что-то такое, о чем не знал даже Железный Человек. Может быть, там страшное… Но сейчас Толику было все равно. Он не боялся мальчика с голубыми глазами, ему надоели движущиеся дорожки и тихие рыбы. Он хотел вернуться к папе и маме. Он хотел снова учиться в школе. Он даже готов был каждый день получать подзатыльники от Чичи, лишь бы выбраться из этого странного и ленивого мира. И он думал о том, что даже если сейчас увидит выход, то все же придется вернуться, чтобы выручить Мишку.
Железный Человек шевельнулся.
— Через восемьсот метров поворот, — сказал он.
— Куда поворот?
— К берегу. Нельзя приближаться на два километра.
— Я поверну, — сказал Толик и еще крепче сжал штурвал.
Катер несся по спокойному морю. И впереди был отступающий горизонт, и было солнце, уже окунувшее краешек в воду.
— Четыреста метров, — спокойно сказал Железный Человек.
Толик застыл у штурвала, глядя вперед. Там ничего не было, кроме воды.
— Двести метров.
Толик не обернулся.
— Сто метров.
Толик вцепился в штурвал так, что побелели пальцы.
— Ноль метров. Поворот.
Толик втянул голову в плечи, но не повернул штурвал. Катер продолжал идти прямо.
— Поворот. Поворот. Поворот, — несколько раз повторил Железный Человек.
Не обращая на него внимания, Толик пристально вглядывался вперед. Там ничего не было, кроме воды и большого солнца, уже наполовину перерезанного линией горизонта. На одну секунду Толику показалось, что вода впереди начинает как бы вспухать, образуя линию. Но может быть, это были волны?
Железный Человек подошел к Толику и положил свои руки поверх его рук, выворачивая штурвал. Катер стал заворачивать. Толик сопротивлялся изо всех сил. Но он ничего не мог поделать. Железный Человек был сильнее.
— Больно! — закричал Толик. — Отпусти руки! Мне больно!
Неожиданно Железный Человек убрал руки.
Толик снова вывел катер на прежний курс.
Железный Человек опять взялся за штурвал. Но теперь Толик, не дожидаясь, пока ему действительно станет больно, закричал еще громче:
— Больно! Ой, больно!
Железный Человек снял руки со штурвала и отступил. Казалось, он находился в нерешительности. В это время как будто внутри Железного Человека послышался голос:
— Немедленно поворачивай обратно!
Голос был очень похож на голос мальчика с голубыми глазами.
Толик вздрогнул, но все же не свернул с курса. Катер по-прежнему несся прямо на заходящее солнце.
— Повернуть невозможно, — спокойно ответил Железный Человек. — Он не убирает руки.
— Оторви руки от штурвала. Бери управление!
— Это противоречиво, — сказал Железный Человек. — Мне приказано не причинять боли. Я не могу оторвать руки, не причиняя боли.
Голос мальчика взвизгнул и умолк. Железный Человек замер на корме, глядя на Толика.
А Толик смотрел вперед. Он видел, что вода впереди вспухает все больше. Катер прошел еще несколько метров. И вдруг перед самым носом катера, словно кнутом, хлестнуло по воде что-то яркое. По морю протянулась ослепительная оранжевая полоса, и за ней Толик увидел конец моря. Но дальше было совсем не ничего . Там был город.
Толик увидел знакомые улицы и дома. Они были близко. Они были сразу за концом моря, как будто возникли из моря. Толик увидел проспект и машины, которые спокойно катились по нему, увидел людей и булочную, и парк, над которым на мачтах развевались разноцветные флаги.
И еще он увидел кусочек своего дома, который выглядывал из-за соседнего дома, повыше.
Толик жадно вглядывался в знакомые очертания и не замечал, что катер уже не идет вперед, что он неподвижно застыл в оранжевой черте. Толик замахал руками и отчаянно закричал:
— Мама, я здесь! Мама, это я, Толик!
Но никто из пешеходов на улице даже не обернулся на его крик.
И тут же катер дал задний ход. Он медленно сошел с Черты, и все исчезло. Все быстрее и быстрее катер шел к берегу кормой вперед, а там, где последний краешек солнца уходил за горизонт, уже ничего не было, кроме воды. Город исчез, словно растаял.
Навстречу катеру, вздымая буруны, мчался белоснежный теплоход.
Теплоход быстро приблизился, и катер сам собой остановился, и Толик увидел мальчика.
Мальчик стоял на капитанском мостике. Он был в форме капитана дальнего плавания. Губы его кривила злая усмешка.
— Ты хотел убежать?
Толик молчал, стараясь справиться с волнением. Ведь он только что был так близко от дома. Но мальчику нельзя этого показывать. Он может заставить его забыть папу и маму.
— Отвечай, когда тебя спрашивают!
— Я просто катался.
— Разве тебе Балбес не говорил, что пора поворачивать?
— Он говорил. Он мне даже руки выкручивал. А я не люблю, когда мне руки выкручивают. Я нарочно не послушался. Тебе бы, наверное, тоже обидно было, если руки выкручивать.
Мальчик нахмурился.
— Я тебе говорил, что нельзя причинять ему боль, — обратился он к Железному Человеку.
— Я его сразу отпустил, — отозвался Железный Человек.
— Если бы он не выкручивал руки, я бы сам повернул, — сказал Толик. — А так я нарочно не поворачивал. Из вредности.
Лицо мальчика слегка прояснилось.
— Я знаю, что мы с тобой подружимся, — сказал он. — Я очень люблю вредных людей. Я сам вредный! Я вреднее всех на свете! Ты уже готов к тому, чтобы стать моим другом?
— Еще немножко. Еще два денька, — попросил Толик. — Я ловил сегодня рыбу, и мне понравилось. Но ты очень великий человек. Мне нужно привыкнуть.
— Я — волшебник! — с гордостью сказал мальчик. — А ты — вредная жадина. И ты мне нравишься. Только помни, что никто не может со мной бороться. Мне не нужно было выходить из дома, чтобы вернуть твой катер. Ты видел, что он сам поехал назад.
Внезапно мальчик нахмурился, словно вспомнил что-то, и подозрительно посмотрел на Толика.
— Ты видел там что-нибудь? — спросил он, кивая головой на море.
— А чего там видеть? — удивился Толик. — Вода, и все.
— И Черту не видел?
— Какая Черта?
— Никакая, — ответил мальчик. — Это я пошутил. Я очень добрый. Я с тобой шучу, хотя мне ничего не стоит превратить тебя в червяка. Я жду тебя через два дня. Балбес покажет тебе дорогу. Через два дня мы станем друзьями. Я отдам тебе дворец и все магазины.
Белоснежный теплоход, быстро набирая скорость, пошел к берегу. И в ту же секунду заработал мотор катера. Толик не трогал штурвал. Сейчас ему было просто противно прикасаться к штурвалу. Но катер сам знал, что ему нужно делать. Он плыл к тому месту, от которого отчалил.
Выйдя из катера, Толик повалился на песок. Перед глазами у него все еще стояла оранжевая Черта, а за ней — знакомые улицы и кусочек дома, в котором он когда-то жил. Перед Толиком появлялись и исчезали знакомые лица: мамы, папы, Анны Гавриловны, толстого доктора, который сейчас казался просто чудесным человеком, Лени Травина, который так хорошо играет на скрипке, и многих, многих других. Все это были лучшие в мире люди. Жить без них оказалось невозможным.
Размышления Толика прервал безучастный голос Железного Человека.
— Пора спать.
— Я не буду спать! — сердито сказал Толик. — Отстань!
— Ты можешь делать все, что хочешь.
— А ты когда-нибудь делаешь, что хочешь?
— Я выполняю приказания.
— И тебе никогда ничего не хочется? Например, стать человеком?
— Я — робот. Так приказал Волшебник.
— Ты просто ябедник, — с обидой сказал Толик. — Ты… ты подхалим, вот ты кто!
— Непонятно.
— Замолчи лучше! — сказал Толик и швырнул в Железного Человека горсть песку. Тот не шелохнулся. На лице его сияла безмятежная железная улыбка.
— Он убьет Мишку, — сказал Толик скорее себе, чем Железному Человеку. — Или превратит его в червяка. Ты понимаешь это?
— Дохлые, мертвые, помереть… — бесстрастно сказал Железный Человек. — Понятно. Человек и собака: раз — и нету.
— Вот тебя бы: раз — и нету! — возмутился Толик. — А мне он друг. Он, а не твой дурацкий волшебник! Его нужно спасти. И ты мог бы мне помочь. Ты же просил меня помочь, когда висел как сосулька. Ты даже сказал «пожалуйста»…
— Слово «пожалуйста» необходимо при разговоре с человеком.
— Вот и я прошу тебя как человека: пожалуйста, помоги освободить Мишку. Ведь тебе все равно. Ты железный, тебе ничего не будет.
— Это не разрешается.
— Тогда молчи! — крикнул Толик. — Шпион железный! Не могу я с тобой разговаривать. У меня от тебя голова разболелась.
При слове «разболелась» Железный Человек слегка шевельнулся. У Железных Людей это является признаком крайнего волнения.
— Тебе нельзя причинять боли. Я не причиняю тебе боли.
— Причиняешь, — сказал Толик, и вдруг неожиданная догадка мелькнула у него в голове. Толик вспомнил, как при слове «больно» Железный Человек отпустил его руки. — Причиняешь, — повторил Толик. — Ты даже не хочешь сказать, где человек и собака. Мне от этого очень больно.
— Это не разрешается. Но от этого не может быть больно.
— Еще и как может, — сказал Толик. — Мне очень даже больно.
— Человек и собака в доме у воды. Двадцатый этаж.
— Это я знаю. А где дом у воды?
— Это не разрешается.
— Мне больно!
— Там, — сказал Железный Человек, показывая рукой вдоль берега.
Толик взглянул в ту сторону и увидел едва различимое в сумерках белое пятнышко на берегу.
— Ты молодец! — радостно сказал Толик. — Ты очень хороший. Ты не такой уж глупый. Ты мне очень нравишься.
— Непонятно.
— Ты… ты экономичный! — выпалил Толик.
И снова при последних словах Толика Железный Человек слегка шевельнулся, что означало, очевидно, великое удовольствие. Видно, он был не такой уж железный, каким казался с первого взгляда. Видно, и у него могли быть свои железные радости.
А Толик с замиранием сердца следил за роботом и чувствовал, что сейчас он сделал великое открытие (- а ты успей еще им воспользоваться, Галилео Галилей! – germiones_muzh.)…

ЮРИЙ ТОМИН