August 20th, 2019

ПЕТР ГНЕДИЧ (1885 - 1925)

НЕВОЗВРАТНОЕ ВРЕМЯ

он прежде был такой краснощекий, здоровый, этот гимназистик, и вдруг так осунулся и позеленел к весне — экзамены дали себя знать.
И отец, потрепав его по щеке, после того, как последний экзамен был сдан, проговорил ласково:
— Ничего, в деревне откормишься.
Деревня! Сколько обаянья, прелести, поэзии в этом слове! Деревня — это значит удочка и старый садовник Яким на заре, на плотине; деревня — это значит серенькая верховая лошадка с казачьим седлом; деревня — это значит ягоды, ягоды без конца, и, грибы, и густые сливки, и варенья.
А уж простор-то, простор!.. Поля неоглядные, рожь волнуется, речка серебрится, зарницы играют. А в лесу прохладно, тенисто. А главное — нет мундира на девяти пуговицах, с покрасневшим за зиму галуном, а вместо этого чудесная широкая блуза…
— Отдохнешь, — говорит отец. — Молодчина, что все экзамены выдержал. Подарю я тебе за это сочинения Тургенева. Очень ты меня обрадовал.
II
Дым перелетает то на одну сторону поезда, то на другую. Колеса грохочат, цепи звенят, мелькают рощи и деревни. Телеграфные проволоки, с воробьями и фаянсовыми стаканчиками на столбах, мчатся волнующеюся сетью. На станциях так весело позванивают колокола; словно чириканье ласточки, дребезжит свисток кондуктора. Весело, радужно на душе.
А, опять старые знакомые! Серенький полустанок. Старик сторож кланяется: узнал, обрадовался. Потряхивают бубенцами кони, вон и Федор сидит на козлах, натягивая вожжи: левый пристяжной трусит паровоза. Знакомые кустики, домики, дорога. Поезд свистнул. Четырехугольная спина заднего вагона, с круглыми буферами, стала быстро уменьшаться. Сторож поднял шлагбаум. Какая мягкая дорога: колеса катятся в пыли, точно по вате. Воздух-то какой душистый! Каждый поворот, столб, забор, даже, кажется, каждый петух, разгуливающий у подворотни — все это знакомое, милое, чудесное. Вон мельница, вон плотина, камни грудою навалены у воды, свиньи роются в канаве, и тот же кривой плот стоит в заводи. Зубчатая стена леса засинела, а там, за ним, будет озеро, а за озером — дом.
Собаки веселые, большие, с мохнатыми хвостами, кидаются со двора навстречу. Что за радость, за ликованье, лижут руки, щеки, глаза, прыгают, чуть не кувыркаются… Приехали…
III
— Чем же, Вася, ты будешь летом заниматься? — осведомляется мамаша.
— А вот, мама, я хочу с Якимом раков ловить. Мы рано, чуть свет, будем уходить с ним.
— Ну, чем свет я вставать тебе не позволю: у нас места туманные, сырые, еще простудишься. Пока солнце не обогреет, нельзя выходить из сада.
— Да у меня сапоги вот какие: по колено.
— Нет, нет. Да и что это за мода уходить такую рань. Раскиснешь — заниматься не будешь.
— А после чая я верхом буду ездить.
— Ну, а английским языком ты с мисс Бетси когда же будешь заниматься?
— А разве летом надо?
— Ведь ты забудешь все!
Мамаша приходит в ужас: у нее даже брови краснеют.
— Два часа в день английским языком заниматься необходимо, иначе ты не будешь ездить верхом.
— Да, а латинский как же? — вставляет свое замечание папаша. — Тебя перевели под условием, чтобы ты подготовился за лето. По часу в день обязательно, как хочешь. Ведь недаром же мы учителя взяли.
— А фортепиано? — продолжает напевать мамаша. — Нельзя же совсем его забросить. Так мило играл, а теперь к осени окончательно разучишься.
— Тоже по часу, — соглашается папаша.
— Хорошо, — насупясь отвечает гимназистик. — Только неужто ж каждый день?..
IV
Солнце печет. В траве стрекотанье, жужжанье, пение. Пестрые бабочки плюхают яркими крылышками. В цветнике сладкий смешанный запах душистого горошка и левкоя. Мальчик сидит на балконе и учится.
Ласточки свили гнездо как раз на балконе. Из него уж выглядывают пять маленьких головок. Едва мать или отец прилетит к ним с мухою в клюве, пять желтых ртов разеваются как по команде и дружный клекот встречает добычу. Одному удалось проглотить крылатое насекомое, ласточка спорхнула, и птенцы опять спрятали в гнезде головки…
Мальчик смотрит на них. А как славно, что нашего латиниста немца нет, что он далеко отсюда. Сидит, чего доброго, и теперь за каким-нибудь Виргилием, или, пожалуй, пьет свой шнапс где-нибудь в Новой Деревне или в Парголове. Это далеко-далеко отсюда. Ему и не снится такое затишье. Облака белые ползут, кучер коляску моет у сарая; вон на ледник горничная бежит за сливками.
V
Что может быть лучше деревенского завтрака? Вареники в густой сметане, такие пышные, сладкие, каких никогда в городе не бывает. Нужды нет, что перед самым завтраком он сидел в грядах клубники и ел ее чуть не горстями, такую крупную, ароматную, горячую с той стороны, откуда печет солнце. Он с аппетитом проглатывает и вареники, и котлету с бобами, и сладкий пудинг, твердо памятуя персидскую поговорку: «Завтракай, не думая об обеде; обедай, не думая о завтраке».
Как бы хорошо после еды завалиться на сено, носом кверху, ничего не думать, ни на что не смотреть, а только дышать и нежиться в какой-то полудремоте. Но нельзя удрать: сейчас после завтрака урок музыки, который, вдобавок, дает сама мамаша; а ее считают все родственники прекрасною музыкантшею.
— Что ты играешь, что ты играешь? — в ужасе говорит мамаша. — Ведь это невозможно, ты хуже всех братьев. И желания у тебя заниматься нет. Скажи, чем же это кончится?
Он переводит сонные глаза с крючков нот на подбородок матери, а с подбородка опять на крючки, и ничего не отвечает. Ну почем он знает, чем это кончится!
— Не понимаю, что из тебя выйдет, — удивляется она. — Мы с папою так грустим, так грустим о тебе… Стыдись: тебе двенадцать лет.
Мимо окна проходит большой косматый дворняга, с репейниками и щепками, довольно симметрично усаженными по всему телу и особенно, по хвосту.
— Счастливец, — невольно думается Васе, — и никто-то его не учит музыке…
VI
Мисс Бетси, колыхая тончайшею талиею серенького ситцевого платья (всего крапинками, точно она цесарка), входит в комнату мамаши. Ее бровки сдвинуты, бесцветные глазки мечут искры.
— Сударыня, — обращается она на французском диалекте, — заставьте Васю говорить по-английски. Ему предписано от трех до четырех говорить на английском языке, а он все время по-русски. Меня он не слушает.
— Потрудитесь прислать его ко мне.
Через минуту является Вася. Он красен, как морковь, щеки лоснятся от пота, вихры торчат во все стороны, кожаный пояс на боку, один сапог наполовину в грязи, другой чистый.
— Что это за новости? Отчего ты не слушаешь мисс?
— Да как же, мама, я ее буду слушать: я с дьячком Мартыном говорю, не могу же я с ним по-английски…
— Зачем же ты говоришь с ним не в те часы, когда можно?
— Да он пришел меня звать идти угрей ловить сегодня вечером.
— Ты думаешь, я с ним тебя отпущу? Что за компания тебе дьячок? Он даже не духовное лицо, а так что-то такое. Вздор все у тебя в голове. Гораздо лучше говорить по-английски, чем угрей ловить. Изволь сейчас идти к мисс, а за то, что ты не слушался ее, будешь сегодня без сладкого…
VII
Папаша и мамаша составили ареопаг. Лица их пасмурны. Они серьезно грустят о бедном Васе.
— Ничего не хочет делать, — беспомощно разводя руками говорит мамаша. — Что из него выйдет только…
— Да, вот латынью плохо он занимается, галок считает. Ну что же, и будет пастухом…
Вася сидит в углу и хмурится. Он бы с удовольствием пошел в пастухи. Лег бы в поле на траву, всех собак бы с собою забрал, и книжек. Вел бы жизнь индейцев, вот что у Майн Рида описана, или у Густава Эмара. Хорошо!
— Я уж о латыни не говорю, — возражает мамаша, — но он не хочет заниматься английским языком. Теперь невозможно нигде в обществе показаться без английского языка. При Дворе больше говорят по-английски, чем по-французски. Что же из него будет, если он не хочет учиться?
Папаша в ответ глубоко вздыхает.
— И музыка тоже, — продолжает мамаша. — Как же не играть на фортепиано; это так мило, когда кто в обществе играет. И смотрят иначе на человека, видят, что ему дан тон, образование…
— Послушай, — добавляет отец, — ты не забывай, что уходит невозвратное время: пропустишь — не воротишь. Теперь у тебя такой возраст, когда и пользоваться им…
— Будь умником, займись еще музыкою, — усовещивает в заключение мамаша.
Вася растроган. Он чувствует, что действительно он гадкий мальчик, и послушно идет к фортепиано, стараясь не смотреть в окно на голубое небо, на далекие леса, не думать об озерах и полях…
А невозвратное время уходит и уходит…

1893

(no subject)

нельзя человеку прожить без любви и потому, что она есть главная выбирающая сила в жизни. Жизнь подобна огромному, во все стороны бесконечному потоку, который обрушивается на нас и несет нас с собою. Нельзя жить всем, что он несет; нельзя отдаваться этому крутящемуся хаосу содержаний. Кто попытается это сделать, тот растратит и погубит себя: из него ничего не выйдет, ибо он погибнет во всесмешении. Надо выбирать (Иван Ильин)

ШЕЛ ПО ГОРОДУ ВОЛШЕБНИК (повесть, в которой случаются чудеса. СССР, 1960-е). - XXII серия

ночевал Толик все в том же зале. Проснувшись, он подбежал к окну и выглянул наружу. За ночь ничего не изменилось. Перед ним расстилалась все та же пустая площадь, и двери магазинов были открыты — двери, в которые никто и никогда не войдет.
Толик перевесился через подоконник и взглянул на подъезд. Железный Человек был там. Он стоял неподвижно, нелепо, неизвестно кому улыбаясь.
Толик пересек зал и выглянул в другое окно. Перед ним расстилался громадный парк. Среди зелени виднелись поляны. На полянах стояли качели, но на них никто не качался. В разных местах возвышались парашютные вышки, с которых никто не прыгал. На лодочной станции лодки неподвижно стояли у причала. Все это было в точности похоже на Парк культуры и отдыха, с той лишь разницей, что ни одного человека не было видно на его аллеях.
Толик подумал, что если как-нибудь спуститься с той стороны, то можно удрать от Железного Человека и поискать выход. Ведь должен же где-то быть выход из этого мира. Ведь расположен он на Земле и где-то вокруг живут люди, которые почему-то не могут сюда попасть. Но неужели они ничего не замечают?
Толик разулся и бросил вниз тапочки. Затем он вылез на карниз и уцепился за водосточную трубу. Второй этаж в доме был очень высокий. Толик глянул вниз и ясно представил себе, как у него разжимаются руки и он летит и ударяется свиной о каменные плиты тротуара. Толик зажмурился и еще крепче вцепился в водосточную трубу. Постояв немного, он осторожно опустил одну ногу, и пятка его встретила пустоту. Тогда Толик опустил вторую ногу и носком коснулся трубы. Он крепко обхватил трубу ногами и руками и стал сползать, обдираясь о давно не крашенное железо.
Пожалуй, это был первый в жизни подвиг, который Толик совершил без чьей-либо помощи. Но совершил он его напрасно.
Едва ноги Толика коснулись тротуара, за углом послышалось громыхание, и Железный Человек, выйдя из-за угла, остановился рядом с Толиком.
— Ты зачем пришел? — сердито спросил Толик.
— Я — всегда рядом.
— Ты хоть бы поздоровался, невежа!
— Тебе это нужно?
— Ничего мне не нужно!
— Это противоречиво, — сказал Железный Человек. — Ты просишь, чтобы я здоровался, и говоришь, что это не нужно.
— Больно ты умный! — огрызнулся Толик.
— Я — робот. Я — Балбес.
Толик махнул рукой и поплелся в парк. Железный Человек, все так же улыбаясь, зашагал за ним.
Едва Толик вступил на дорожку парка, она двинулась с места и поехала, словно лестница эскалатора. Но ехала она не вниз и не вверх, а в ту сторону, куда направлялся Толик.
— Это еще что! Почему она едет? — удивился Толик.
— Это удобно, — ответил Железный Человек. — Не нужно двигать ногами. Не нужно затрачивать энергию. Это экономично.
Толик повернулся и пошел в обратную сторону. Дорожка тоже поехала в обратную сторону. Толик направился к качелям, и сейчас же дорожка изогнулась и понесла его к качелям. Толик снова переменил направление. Дорожка сделала то же самое.
— Останови ее! — сказал Толик. — Я хочу идти своими ногами.
— Это не разрешается. Это не экономично. Тратится много сил. Усталость. Человек не должен работать. Человек отдыхает.
— Много ты понимаешь, — ехидно сказал Толик. — А тебя кто сделал, свинья, что ли?
— Непонятно.
— Свинья — такое животное.
— Это противоречиво, — сказал Железный Человек. — Меня сделал Волшебник. Он не животное. Свинья — животное. Значит, Волшебник не свинья.
— Самая настоящая свинья, даже еще хуже, — сказал Толик и направился к парашютной вышке. Железный Человек затопал вслед за ним, объясняя своим ровным голосом, что человек не может быть свиньей и что это противоречиво. Но поскольку Толик ему не отвечал, Железный Человек скоро умолк.
Толик подъехал к парашютной вышке. Он хотел забраться на самый верх и осмотреть окрестности. Может быть, он где-нибудь увидит выход. Едва Толик вступил на первую ступеньку лестницы, как она сама поехала вверх. Железный Человек молча примостился сзади.
Толик поднялся на верхнюю площадку. Перед ним раскинулся громадный зеленый парк. Тут было полно всяких аттракционов. Повсюду виднелись карусели — простые и воздушные, гигантские шаги, павильоны смеха, и все это выглядело нелепо, потому что никто не гулял и не смеялся в этом парке. Было похоже, что этот парк взяли и просто перенесли сюда из города. Толик снова подумал о том, что в городе, наверное, вместо парка осталось пустое место, вроде дырки.
А за парком Толик увидел море. Око было очень спокойным и очень странным. У этого моря был берег и не было горизонта. Море просто кончалось километрах в десяти от берега. Дальше не было ничего. Ни неба, ни воды, ни суши. Это было ни на что не похоже, потому что это было не что-то, а ничего. Ничего ведь и есть ничего. Объяснить это очень трудно.
— Что там такое? — спросил Толик, показывая рукой в сторону моря.
— Вода.
— А дальше?
— Это не разрешается.
— Что не разрешается?
— Приближаться ближе чем на два километра.
— К чему приближаться?
— К Черте.
— А что за Чертой?
— Не знаю.
Толик с удивлением взглянул на Железного Человека. Это было, пожалуй, первое человеческое слово, которое Толик от него услышал.
— Что за Чертой? — повторил Толик.
Железный Человек ответил не сразу, как обычно. Внешне он был совершенно спокоен, но Толику показалось, что внутри у Железного Человека что-то поскрипывает. Быть может, это скрипели его железные мозги, которые напрягались и не могли найти железного ответа.
— Н-не знаю, — как будто бы с усилием произнес Железный Человек.
Толик понял, что Железный Человек не врет. Впрочем, вряд ли он умел врать. В этом было его единственное преимущество перед Толиком.
— Почему нельзя приближаться к Черте?
Железный Человек ответил быстро и как будто с облегчением:
— На закате можно УВИДЕТЬ. На восходе можно…
Железный Человек замолчал.
— Что можно увидеть на закате?
— Не знаю.
— Ты сказал: «На восходе можно…» Что можно на восходе?
— Н-не знаю.
Железный Человек как-то странно напрягся, и внутри у него заскрипело, теперь уже совершенно отчетливо. Он не мог ответить на вопрос и как будто бы мучился этим. Если, конечно, предположить, что Железные Люди могут мучиться.
— Тебе что, нездоровится? — спросил Толик.
— Я — робот. Я всегда здоров, — ответил Железный Человек, мгновенно успокаиваясь. — Я не могу ответить на вопрос. Я не знаю. Мне нельзя задавать вопросы, которых я не знаю.
Странно, но Толику в эту минуту было вроде бы даже немного жалко Железного Человека. Быть может, оттого, что Толику раньше тоже приходилось мучиться, если в классе нужно было отвечать на вопрос, который он не знал. Все-таки было что-то человеческое в этом роботе. Толику показалось даже, что сейчас Железный Человек перестал быть таким железным. И Толик решил воспользоваться этим.
— Где человек и собака?
— Здесь, — спокойно ответил Железный Человек.
— В каком месте?
— Нельзя делать того, что не разрешается.
Нет, видно, то, что Железный Человек запомнил, то запомнил он это навсегда. Толик прекратил бесполезные вопросы. Он снова внимательно оглядел море, но никакой Черты не увидел, а увидел воду и за ней — ничего. Там скрывалась какая-то тайна. Может быть, так скрывалось что-то страшное.
Но что может быть страшнее, чем жить в этом мире, где тебя ожидает «друг», который в любую минуту может превратить тебя в червяка, где ты можешь забыть своих папу и маму, где дурацкие дорожки не дают тебе ступить ни шагу, где ты богат вещами и удовольствиями и лишен главных богатств — свободы и дружбы.
И все же Толик понимал, что неспроста ему многое не разрешается в этом мире. Не разрешается знать, где Мишка, не разрешается куда-то выходить с рассветом, не разрешается ходить одному, без Железного Человека. Что это за Черта, к которой нельзя подходить ближе чем на два километра? Вот если бы удалось удрать от Железного Человека.
Взгляд Толика упал на лямки парашюта, который висел у самых перил вышки. А что, если прыгнуть с парашютом? Другого парашюта нет, и пока Железный Человек будет спускаться с вышки, Толик будет уже далеко. Он побежит к берегу моря и, может быть, увидит эту самую Черту.
Толик подошел к перилам и нерешительно взялся за лямки. Он взглянул вниз и отшатнулся. Внизу было метров пятьдесят пустоты. Толику показалось, что вышка качается под напором ветра и сейчас рухнет. Но, взглянув на неподвижные листья деревьев, он понял, что качается не вышка, а он сам. Ведь он никогда еще не прыгал с парашютом.
Неожиданно Железный Человек пришел на помощь. Не говоря ни слова, он приблизился к Толику и принялся надевать на него лямки и затягивать пряжки. Он делал это так спокойно и равнодушно, что Толик понял: ничего плохого с ним случиться не может. Он прыгнет, и приземлится, и убежит от Железного Человека.
А Железный Человек делал свое дело. Ничего не подозревая, он сам помогал Толику убежать. Видно, он не мог сообразить такой простой вещи своими железными мозгами.
Толик подошел к краю вышки. Железный Человек спокойно стоял рядом.
«Сейчас ты перестанешь улыбаться своей дурацкой железной улыбкой», — подумал Толик и прыгнул.
Трос, на котором висел парашют, натянулся. Толика дернуло, и он плавно стал спускаться на землю.
Но Железный Человек не стал колебаться. Спокойно и хладнокровно, словно делал это каждый день, он шагнул вперед и полетел вниз вслед за Толиком. Он летел вниз с высоты в пятьдесят метров, летел без парашюта, и на губах его замерла все та же улыбка. Воистину он был Железным Человеком.
Ноги Толика коснулись земли. Он упал на бок и, втянув голову в плечи, замер, ожидая, что сейчас на него обрушится Железный Человек. И тут же раздался скрежет. Затем все смолкло.
Толик поднял голову и увидел Железного Человека. Тот болтался головой вниз в полуметре от земли. Нога его запуталась в каком-то тросе, свисающем с вышки. Железный Человек тихо раскачивался, улыбаясь.
Толик вскочил на ноги и сбросил лямки. Железный Человек изогнулся, дотянулся до петли, в которой запуталась его нога. Но даже его железным рукам оказалось не по силам распутать петлю. Она затянулась намертво. Толик был свободен.
Не слишком даже торопясь, Толик пошел прочь от вышки. Железный Человек беспокойно заворочался в петле.
— Я должен быть рядом, — сказал он.
— Пожалуйста, — ответил Толик. — Иди сюда. Я же тебя не держу.
— Меня держит трос.
— А я тут при чем? — усмехнулся Толик.
— Ты можешь отпустить трос до земли. Для этого нужно подняться на вышку.
— А я не хочу отпускать трос!
— Ты можешь делать все, что хочешь.
— Вот я и хочу, чтобы ты повисел тут, а не шпионил за мной.
— Тогда я не смогу быть рядом.
— А ты мне и не нужен, — сказал Толик и зашагал прочь.
Железный Человек неистово завертелся. Его железные пальцы скрежетали о трос, но ничего не могли поделать. На какую-то секунду Толику даже стало его жалко, потому что все это он проделывал молча, не ругаясь и не плача. Но освобождать Железного Человека Толик и не подумал. Иначе он, и Мишка, и Майда навсегда могли остаться в этом мире.
Толик уходил все дальше. И вдруг он услышал, как Железный Человек сказал своим обычным голосом:
— Пожалуйста…
Толик остановился как вкопанный. Уже во второй раз за этот день Железный Человек произнес нормальное человеческое слово. Может быть, не такие уж железные мозги у этого Балбеса? Может быть, с ним стоило попробовать договориться?
— Я тебя освобожу, если ты скажешь, где человек и собака, — крикнул Толик.
— Это не разрешается.
— А висеть вниз головой тебе разрешается?
— Нет.
— Вот и выбирай, что тебе больше не разрешается.
Со стороны вышки послышался какой-то скрип. Железный Человек думал своими железными мозгами. Он выбрал, что ему больше не разрешается.
— Человек и собака в доме у воды. Двадцатый этаж, — сказал он наконец.
— Он жив?
— Это противоречиво, — сказал Железный Человек. — Я должен был ответить на один вопрос.
— Ну и виси тогда тут, а я пойду.
— Это противоречиво, — повторил Железный Человек. — Я должен быть освобожден, если отвечу на вопрос, где находятся человек и собака. Я ответил. Ты должен отпустить трос.
Толик понял, что Железный Человек больше ничего не скажет. И еще понял он, что ему как-то не хочется обманывать. За свою короткую жизнь Толик уже успел достаточно налгать. И кроме того, если говорить честно, Железный Человек был немного жалок. Ведь он не был виноват, что мальчик заставил его шпионить. Мальчик мог сделать и не такое со своими спичками.
И Толик, поднявшись на вышку, отпустил трос.
Железный Человек быстро развязал петлю. Он не удивился и не обрадовался. Он спокойно поднялся на ноги и встал рядом с Толиком.
— Тебе больно было? — спросил Толик.
— Я — робот. Мне не бывает больно.
— А вот мне бывает. Еще и как, — вздохнул Толик.
Железный Человек промолчал.
— Скажи, что находится за Чертой? — попросил Толик.
— Не знаю.
— Совести у тебя нет! — сказал Толик.
— Я — робот. У меня не бывает совести.
Толик посмотрел на его улыбающийся неподвижный рот, на большие глаза, которые ничего не выражали, и подумал, что все-таки зря он освободил этого Балбеса…

ЮРИЙ ТОМИН

шахматы царя Алексея Михайловича. XVII век

шахматы царя всея Великия, Малыя и Белыя - Алексея Михайловича Романова непохожи на нынешние: нейтрально, порой даже абстрактно оформленный ряд невыразительных фигур. И на округлые, медитативно-созерцательные восточные "башенки" тоже не похожи... Это вылитые из серебра, немецкой работы, очень правдоподобные и динамично переданные люди с оружием, в костюмах. Тяжелой поступью, опуская отвесно поднятые стволы, шагают навстречу игроку чужие пешки-мушкетеры. Обгоняя их, поднял на дыбы боевого коня рейтар. А позади горделиво застыли, с презрением глядя на тебя, европейский король в латах и королева в фижмах... Попробуй тут, сохрани спокойствие!
Царевичу Алексею его папа Михаил Феодорович подарил первые шахматки в семь лет (они были простенькие, из дерева, стоили 10 копеек и куплены в Овощном ряду). Ребенок быстро их сломал - бутуз Алеша был резвый, румяный и темпераментный. В дворцовых документах сохранились упоминания о том, что новые фигурки добавляли к уцелевшим несколько раз: их делал мастер Оружейной палаты. Мальчик наверняка использовал шахматы и как обычные игрушки... Но взрослые во дворце, по свидетельству иностранных послов, шахматили каждый день. А дети не любят отставать от взрослых. И Алеша учился всем хитростям этой древней игры: чтоб не уступить батюшке и боярам! А когда в 1675 году посол Бранденбургского курфюрста преподнес царю Алексей Михайловичу серебряные шахматы со столиком-доской - их взял в руки государь опытный и искусный. Побеждавший и поляков, и турок. - Он знал, что с ними делать...
И нетолько с ними.