August 16th, 2019

О ЯНОШИКЕ (- збойник Яношик - словацкий, чешский, польский народный герой. - germiones_muzh.)

Кралова Голя, что высится над обширными лесами и живописной долиной верхнего Грона, – гора историческая. Ее могучая вершина безлесна; никогда не затихает ветер ни ее вольных просторах, залитых солнцем. В туманы и грозы, под ветром и солнечными лучами одиноко стоит на Краловой Голе поросший мхом, старый каменный стол. Всеми забытый, выглядывает он из травы, вереска и зарослей низкорослого горного сосняка.
Некогда, много-много лет назад, видывал он гостей, и широкие окрестности Голи оглашались криками охотников и звуками рога. Это было в ту пору, когда навещал его владыка Венгерской земли – веселый король Матвей (- Матяш I Корвин, правил 1458 – 1490; был и королем Чехии и Хорватии. – germiones_muzh.).
Каждой раз, охотясь в окрестностях – в Липтовских горах или Зволенских лесах – на медведей и диких кабанов, отдыхал он тут со своей многочисленной свитой. Король был в охотничьем костюме, золотой рог висел у него на перевязи. Магнаты щеголяли богатыми доломанами, блестящими коваными поясами и шапками из дорогого меха, отделанными перьями. В руках у них были копья, за поясами охотничьи ножи. Пышные усы украшали их бритые загорелые лица.
Взобравшись на гору, все усаживались вокруг каменного стола. Свора собак ложилась у ног охотников, жадно глотая прохладный горный воздух. Слуги и крестьяне из ближнего селенья выкладывали из корзин на стол яства и вина. И, сидя за каменным столом, высоко-высоко над долиной, весело пировал король со своими панами. С наслаждением обозревал он величественные горы, спускавшиеся по их склонам темные, дремучие леса, зеленые долины, затопленные потоками золотого света. Солнце ярко освещало и белые домики земанов (- мелкие дворяне. – germiones_muzh.), и рдеющие крыши замков, что высились над усадебными строениями и крестьянскими хатами. Широко и далеко раскинулась прекрасная Словацкая земля.
Так бывало при короле Матвее…
После его смерти тихо стало на Краловой Голе, каменный стол был надолго забыт.
В замках и поместьях бесчинствовали своевольные паны. В деревнях давили крестьян непосильный труд и неволя. Великие обиды чинились народу. Паны и земаны заставляли крестьян дни и ночи гнуть спину на барщине. В страхе перед солдатчиной неспокойно спали парни.
Невмоготу стало людям. Спасаясь от панского гнета, бежали молодые словаки из деревень в далекие горы. Становились они там вольными горными хлопцами. Свободные просторы карпатских голей были их домом, а леса – надежной охраной.
В те тяжелые времена оживилась Кралова Голя. Снова уселась за каменный стол дружина со своим предводителем. Но не король то был, а горный хлопец – Яношик из Тярховой, что в Горнотренчинском крае. И с ним не магнаты, не ясновельможные паны в доломанах и кованых поясах, а «вольница» – одиннадцать удалых молодцов в широкополых войлочных шляпах, зеленых рубахах, в белых суконных портах с широкими поясами (- из кожи. Карпатский пояс штука удобная и интересная. До подмышек, пряжках о шести, с карманслами, крепленьями, чехлами. – germiones_muzh.) и кожаных лаптях. Не было у них мечей и дорогого оружия, зато у каждого на боку – нож в ножнах, два пистолета за поясом, валашка (- топорец на долгом древке. Служил и альпенштоком в горах. – germiones_muzh.) в руке да ружье-самострел за плечами. Звались удальцы: Суровец, Адамчик, Грай-нога, Потучик, Гарай, Угорчик, Тарко, Муха, Дюрица, Михальчик и Ильчик-хитрец, большой мастер играть на волынке.
Лишь в суровую зимнюю пору не собирались молодцы вокруг каменного стола на Краловой Голе. С ранней весны до студеной зимы выходили они на особую охоту. Водил их Яношик отбирать у панов неправедно нажитое богатство, бороться с несправедливостью, защищать бедных, обездоленных земляков. Всем сердцем жалел словак Яношик свой томящийся в тяжелом рабстве народ.
И если не мог помочь ему выйти из неволи, то хоть мстил за него.
Были и свои счеты у Яношика с панами. Вдоволь натерпелись и он и отец его жестокого насилия и горя. Так и не видал старик счастья за всю свою долгую жизнь. Одно горячее желание было у старого газды (- глава семьи-хозяйства. – germiones_muzh.): чтобы жилось сыну лучше, чем ему самому. По совету своего родича решил он отдать бойкого и сметливого мальчика в школу. И стал учиться Яношик в Кежмарке латыни и всему прочему, чтобы когда-нибудь стать священником. Ради ученья сына старик урывал у себя последние крохи.
Не понравилось его милости, вельможному магнату, что задумал крестьянин сделать своего сына паном, разгневался он, что уйдет Яношик из-под его власти, и стал притеснять старого газду как только мог. А власть магната в то время не знала предела. Чинил он произвол и обиды людям, а управы на него не найдешь. Никто не смел карать вельможного пана.
Бывало только возьмется отец Яношика за неотложную работу на своем поле, а уж зовут его – бросай все да беги на барщину. И, как назло, только придет самая пора либо косить, либо сено сушить, либо снопы убирать, глядишь – уж бежит за ним панский гайдук. А на барщине держат до тех пор, пока свое сено промокнет да сопреет, а хлеб перезреет. Тяжелым испытанием была для старика и десятина. Никак не мог он угодить пану, все было тому не по вкусу. Привезет бывало старый газда кур либо гусей, глядишь – гонят его из замка, говорят, что, мол, худа и мала птица, давай пожирней да покрупней.
И так и сяк притеснял и мучил пан старого газду, но ради сына тот все терпеливо сносил. А когда подчас становилось невмоготу и приходила горькая мысль, что не избыть ему тяжкой доли, утешался старик думами о Яношике: не будут паны властны над сыном, сам он паном будет. Не забудет тогда Яношик своего отца. Даст ему хоть перед смертью пожить на покое…
Яношик учился охотно; легко давалась ему наука. Но вдруг пришел конец его ученью. Из родной деревни приехал человек с вестью, что мать лежит в тяжелом недуге, что близка ее смерть. Просит она, чтобы поспешил он домой: хочет старушка проститься с единственным сыном.
Исполнился тогда Яношику двадцать один год. Не мешкая, пустился он в путь. Вот перед ним и родная деревня. Но лишь только перешагнул он порог, лишь только свиделся с матерью, как следом за ним вошел загорелый панский гайдук с черными усами и приказал строго-настрого, чтобы с утра старый газда с сыном-студентом явились на барщину: сено сушить.
Убитый горем, Яношик едва расслышал слова гайдука, но старик хорошо его понял и, хоть всегда шел на барщину беспрекословно, на этот раз медлил. Ведь жена при смерти, того гляди умрет. Гайдук видел это своими глазами. Авось, доложит в панской канцелярии. Уж если по такой причине не придет один раз газда на работу, не могут за это взыскать с него строго. В первый раз ведь ослушался. А Яношик?.. Не для того вызвал он сына из города, чтоб работать на барщине. Да и студент он, скоро будет священником… И как уйти ему от умирающей матери? Должен же пан над ним сжалиться!
Но нет у панов жалости. В полдень опять примчался гайдук, но на этот раз не один, а с подручными. На глазах умирающей женщины с бранью и криком набросились они на старика и Яношика, схватили их, связали и поволокли в замок.
Там, в сводчатом покое, поджидал их пан – «земной бог». На приготовленных скамьях лежали связки ореховых прутьев. Увидев газду с сыном, он пришел в ярость. Крича и ругаясь, приказал он положить обоих на скамьи да покрепче прикрутить ремнями.
А сам уселся на стул, скрестил ноги и, закурив трубку, стал покрикивать:
– А ну-ка, всыпьте им! Эй, эконом, считай! По сотне розог каждому, да погорячее! А ты, – обратился он к Яношику со злой усмешкой, – увидишь! Я тебе покажу латынь! Я тебя выучу на пана!
Начали гайдуки избивать их изо всей силы, без всякого милосердия. Недолго терпел старый газда; от лютой боли потерял он сознание, и не успел эконом насчитать сто ударов, как скончался в муках бедняга.
Сын побои выдержал, не мог только ни встать, ни повернуться от боли. Тогда бросили Яношика и его замученного до смерти отца на телегу с навозом и отвезли их в родную деревню. Мать еще дышала, но, увидев мертвого мужа и едва живого сына, вздохнула и умерла, сокрушенная горем.
А Яношик, как поправился и набрался сил, исчез из деревни. Не возвратился он в город, в школу, а тайно ушел в горы. Спрятали его там пастухи в своих уединенных шалашах. Тут-то и приключилось с ним дивное диво.
Однажды пошел он к роднику набрать ведро воды. Верный его пес, единственная память о родном доме, бежал за ним. Родник выбивался из-под скалы, заросшей кустами боярышника и диких роз. Пока хозяин черпал воду, пес бегал по зарослям. Вдруг он принялся так неистово лаять, что Яношик невольно повернулся и прислушался. Ему показалось, что в кустах кто-то плачет. Прикрикнув на собаку и отогнав ее, Яношик полез в кустарник.
Среди зарослей диких роз, как дивное видение, предстала перед ним прекрасная девушка в белой одежде. Поблагодарив Яношика за то, что он отогнал пса, сказала девушка, что исполнит любое его желание.
– Силы хочу! – недолго думая, воскликнул Яношик. Неспроста пожелал силы Яношик. Решил он наказать жестоких панов за все те обиды, что причинили они народу.
И дала ему горная дева (- есть еще и водяная дева, и лесная. Народный герой, конечно, получает силу от мифологического существа. - germiones_muzh.) пояс с волшебным корнем да валашку. В той валашке таилась сила целой сотни человек. И пока оставалась в руках у Яношика та валашка, никто не мог его одолеть.

* * *
С той поры начал Яношик мстить за себя и за исстрадавшийся словацкий народ. И прозвали бедняки Яношика и его вольницу добрыми хлопцами. Всюду принимали их, как желанных гостей, а в минуту опасности укрывали в горных шалашах и в деревнях. Когда же ударяли морозы и глубокие снега засыпали горы и долы, Яношик и его молодцы спокойно жили в домах у хозяев под видом работников.
Но лишь только бук начинал распускаться, уходили они в горы на «добычу»…
Не проливал Яношик человеческой крови. И сам не убивал и другим не велел. Нападали они лишь на богатых и сильных.
– Отдавай богу душу, а нам деньги! – кричали хлопцы, угрожающе сверкая оружием.
Чаще всего охотились они за жестокими панами и земанами. Выследив «добычу», Яношик выходил из засады и кричал громовым голосом:
– Поди-ка сюда, пан! Хватит тебе драть семь шкур с крестьян!
Панское добро Яношик делил по числу товарищей, на равные части. Свою долю он либо отдавал бедным и обездоленным, либо прятал в расселинах скал, пещерах и дуплах старых деревьев. Много у него было тайников, где хранились и деньги, и сукна, и разное оружие. Говорят, что немало кремницких дукатов доброй чеканки (- дукат золотая монета, чеканилась во многих странах Европы – в т.ч. в словацкой Кремнице. – germiones_muzh.) закопал он в ямы, чтобы не попали они в руки ни панам, ни разбойникам.
Хаживал Яношик в пещеру, что на горе Вапоре, где тоже хранились дукаты. А с Вапора, говорят, был у него протянут ременный мост прямо на Новый Замок (- город на равнине. – germiones_muzh.). Видывала Яношика в гостях у себя и крутая скалистая гора Градова, что над самым Тисовцем.
Любил Яношик музыку и песни. Сидя вечерами в пастушьем шалаше, охотно слушал он игру на пастушьей дудке. А когда девушки заводили песни, собравшись в кружок на лужайке, просил их Яношик петь еще и еще и не жалел золота в награду. (- предание, конечно, идеализирует разбойника. Он наверняка нежалел денег – но чтобы иметь поддержку среди местных крестьян. Впрочем, кто бы его в этом упрекнул? – germiones_muzh.)
Бывало и так: соберется вольница высоко на Краловой Голе, в темном ущелье или безопасном месте в лесу, разожгут хлопцы костер, и прикажет тут Яношик бойкому Ильчику играть на волынке. И заиграет Ильчик на своей волынке с тремя дырочками. А играл Ильчик так, что звуки далеко-далеко разносились по горам и лесам и веселили сердца горных хлопцев.
Сидит Яношик, потягивает из своей деревянной трубки в медной и латунной оправе, выложенной рыбьей костью, и разглаживаются складки на его хмуром лице.
Случалось, что и более тихо проводила этот поздний час вольница на Краловой Голе. Бывало это тогда, когда попадался в лесу хлопцам в руки прохожий либо бродячий студент. Знал каждый хлопец, что угодит этим Яношику.
И будь то начинающий или студент старшего курса – всякий бледнел и дрожал от страха, попав на Кралову Голю и увидев там за каменным столом вооруженных с ног до головы хлопцев, озаренных пламенем костра, а вокруг них страшно рычащих и лающих псов. Но собаки затихали, Ильчик клал волынку на камень, и никто не смел слова вымолвить, когда Яношик начинал говорить со студентом. Не ругался он, не кричал, а, как настоящий священник, говорил по-латыни. Расспрашивал он студента обо всем, задавал ему вопросы, как на экзамене, потешался над его изумлением и растерянностью, смеялся над его ошибками и хвалил за удачные ответы. А если студент был со старшего курса, приказывал ему Яношик читать проповедь.
Хлопцы подбрасывали хворост в костер, огонь весело трещал, дым поднимался вверх в темноту, пламя высоко взвивалось и озаряло Голю и вершины горных великанов, теряющиеся в ночном мраке. Студенту приказывали стать на камень, и волей-неволей приходилось ему читать проповедь.
Плавно текли его речи о благочестивых людях, об их добрых делах, о награде в загробной жизни… (- о греховности разбоев на больших дорогах… Хотя нет: об этом студенту сказать наверняка было слабО. – germiones_muzh.) Высоко в горах, под звездным небом, становилось тихо и торжественно, как в церкви. Лишь порой слышались вздохи охваченных порывом набожности хлопцев, а кто и утирал слезу. И сам атаман, слушая слова проповедника о смерти, о конце всего сущего, задумчиво склонял голову.
Студент умолкал. Все говорили «аминь», и вновь раздавался голос Яношика. Напоминал он товарищам, что должны они накрепко помнить, какой клятвой связали себя, должны с неправдой бороться, а без причины не обижать никого.
Угощал Яношик студента-проповедника чем только мог. А утром, когда отпускал его, насыпал полную шапку дукатов либо приказывал хлопцам отмерить ему сукна на новое платье. Притаскивали хлопцы штуку сукна и мерили его диковинной мерой: от одного бука к другому. Далеко стояли друг от друга старые, могучие буки. Еле-еле уносил студент такой подарок.
Любимым местом Яношика была Кралова Голя. Тут-то и довелось ему раз схватиться с тремя жупами (- жупа - округ. – germiones_muzh.) сразу. Выслали паны гайдуков и целое войско изловить Яношика, да не вышло у них ничего, и с позором повернули они вспять. А расправился с ними Яношик один, со своей валашкой, что рубила, как сотня бойцов.
Бывал Яношик и в Просечной и в Римавской долинах. Убил он там в бою генерала, что шел на него с шестьюстами солдат. Как пал в бою генерал – разбежались солдаты во все стороны.
Любил Яношик ходить переодетым. То бродил он от деревни к деревне в обличье нищего, то появлялся в городе в одежде монаха. А то, нарядившись паном, верхом на коне являлся нежданно-негаданно в замок и принимал почести, подобающие знатному гостю. Потом забирал все, что хотел, подчас наказывал жестокого хозяина и уезжал себе спокойно со своими хлопцами, переодетыми слугами и гайдуками. Случалось, известит он треугольным письмом, чтобы ждали его в Липтове, а на другой день, словно дикий овес взойдет, где его не сеяли, окажется там, где его и не ждали, – на другом конце Словацкой земли.
Расставят на него сети – ускользнет, как угорь. Зайдет в корчму недалеко от деревни, ест, пьет, веселится с парнями – и вдруг скроется из глаз. И только на другой день узнавали паны, где он был, что делал и как ушел от них почти из-под рук.
Так ходил он по горам много лет. Мстил панам, помогал бедным, защищал обездоленных.
Во многих поместьях, во многих замках магнаты стали лучше обращаться с крепостными – не из милосердия, конечно, а из страха перед местью Яношика.
Сгубила Яношика измена. Коварный музыкант Ильчик выдал панам место, где скрывался Яношик, и сказал, как его поймать. Помогал изменнику за иудины сребренники какой-то газда-предатель. Этого газду Яношик хорошо знал, и потому, когда однажды зимой приехал газда в горы, чтобы позвать Яношика в гости, тот, не подозревая измены, доверчиво сел к нему в сани. Лишь только доехали они до деревни и вылезли из саней, выманил газда у Яношика его могучую валашку. А в избе уже сидели в засаде гайдуки с солдатами.
Едва переступил Яношик порог, как поскользнулся и упал: насыпали ему враги гороху под ноги. Навалились гайдуки на Яношика и связали по рукам и ногам. Но одним рывком разорвал Яношик веревки и давай хлестать солдат и гайдуков, приговаривая с насмешкой:
– Эй, сколько вас, сушеных, пойдет на фунт?
Плохо пришлось гайдукам, начали они отступать к дверям. Но тут какая-то сморщенная старуха визгливо крикнула с печи:
– Перерубите ему пояс!
Ударил один солдат, да так метко, что сразу перерубил пояс с волшебным корнем, что дала ему горная дева. Лопнул корень, и пропала сила Яношика. Без валашки и пояса не мог одолеть он врагов. Снова связали его, положили в сани и отвезли в тюрьму. Было это в Кленовце, близ Тисовца, у газды Благи.
Держали Яношика сначала в старой Граховской башне, а потом перевели во Врановский замок, что близ Святого Микулаша. В мрачном подземелье лежал Яношик, прикованный к стене, и лишь для допросов и пыток выводили его из темницы.
Горько и тяжко ему было. Но не о себе, не о своей судьбе были думы Яношика, а о друзьях и больше всего о бедном народе. С грустью вспоминал он свободу и свою вольницу, вспоминал, как сиживал он с хлопцами на Краловой Голе, как ходил с ними по зеленым лесам, по горам и долам, на утренней заре и под мерцающими звездами, под солнечными лучами и при сиянии месяца. Вспоминал Яношик о словацком народе и глубоко вздыхал:
– Ох, бедный люд, кто теперь заступится за тебя! Один всемогущий бог остался твоей защитой!
А потом привели Яношика на суд в Липтовский Святой Микулаш и осудили на смерть. Было это в 1713 году, в тринадцатый день марта месяца.
Окруженный солдатами, сопровождаемый толпой народа, смело шел Яношик к виселице. Был он еще молод и полон сил. В последний раз взглянул он на горы, в последний раз взглянул на леса, на прекрасное солнце. Но не пал он духом, а твердо шагал, гордо подняв голову. И четыре раза прошелся в танце Яношик вокруг виселицы, чтобы видели паны, что не страшна ему смерть.
Так кончил свои дни добрый горный хлопец Яношик.
А что сталось с могучей валашкой?
Завладев ею, паны укрыли валашку за семью замками, за семью дверями. Но не осталась она взаперти. Начала валашка рубить первую дверь. Рубила-рубила, прорубила одну – принялась за другую, за третью. И так добралась она до седьмой. Рубит валашка последнюю дверь, а Яношика на казнь ведут. Одолела валашка и седьмую, последнюю дверь, но уже поздно было – Яношик испустил дух. (- Яношика повесили на крюк за ребро. - germiones_muzh.)
А валашка скрылась в горах. На любимой Яношиком Краловой Голе вонзилась она в дерево, да так и осталась навеки.
А что сталось с горными хлопцами?
Недобрый был их конец. Оставшись без атамана, не смогла «вольница» противиться панской силе. Переловили хлопцев одного за другим, побросали в тюрьму, и там кончили они дни свои. Многие, как и Яношик, приняли лютую смерть. Тяжкие муки выпали на долю Якуба Суровца: колесовали беднягу. Не помог ему и самодельный самопал-двустволка, громовый выстрел которого наводил бывало страх на врагов и прохожих.
Погибли горные хлопцы, но не забыты их имена. С особой любовью хранит народная память имя Яношика…

АЛОИС ИРАСЕК (1851 – 1930). СТАРИННЫЕ ЧЕШСКИЕ СКАЗАНИЯ

из цикла ГЕРБЫ

КАМОЭНС (ДИ КАМОИНШ)
герб португальского рыцарского рода ди Камоинш: на зеленом поле златой крылатый змей (амфиптер - "без ног, рогов и клюва") выходит меж двух белых скал. Род ди Камоинш происходит из Галисии; были в нем трубадуры певшие на сладчайшем провансальском языке "ок", полководцы, ученые монахи и капитаны кораблей - но всех их затмил Луис де Камоэнс (1524 - 1580). Великий португальский поэт, одноглазый солдат, дуэлянт, морестранник в Африку, Индию и Тайланд, кораблекрушенец и несчастливый влюбленный, умерший от чумы в родном Лиссабоне...

ЮСТЕЙН ГОРДЕР (норвежец)

ЭЛЕКТРОННЫЕ ЧАСЫ

наконец-то и я купил себе электронные часы с таймером, минутами, секундами и десятыми долями секунд. С указанием числа, месяца и дня недели. Они же — с будильником, паркометром, секундомером, часы наигрывают две мелодии: «К Элизе» и «Love story».12-часовой или 24-часовой формат отображения времени. И ночное освещение. Всего двенадцать функций.
За всё это я заплатил 98 крон. Я, разумеется, сделал выгодную покупку. Цена абсолютно бросовая. И всё-таки я начал сомневаться. Я чувствую себя обманутым.
Моя жизнь теперь не та, что прежде. Одно лишь слово «электронные», оно холодно, как сталь.
Всё было иначе, когда часы шли всё кругом и кругом по стрелке. Ни начала, ни конца. Жизнь кружилась, словно вечная карусель. Но вот циферблат стал показывать точную дату, потом дни недели… Но по-прежнему царила гармония цикла. Мне надо было ежедневно заводить часы.
Ныне я ношу всю оставшуюся мне жизнь вокруг запястья. Все секунды и десятые доли секунд запрограммированы. Электронным часам известны даже дни високосного года. (Это запрограммировано аж до 2050 года. Тогда мне исполнится 98 лет.)
С электронными часами вокруг запястья я слишком часто сижу и наблюдаю за временем, за одной секундой, которая неумолимо и плавно переходит в другую.
(- трус. Они ведь "прибавляют" время. А еслиб "отнимали" - ты бы вовсе сдох от страха? Живет тот, кто несоглашается со смертью, а не умирает каждый миг. Трус! - germiones_muzh.)
Я вижу пред собой движущуюся точку, не оставляющую ни малейшей линии. Я вижу перед собой птичку, что бьёт и бьёт крылышками, не оставляя ни малейшего следа в своём полёте над горизонтом. Я становлюсь воспоминанием об элеатическом парадоксе: линия есть абстракция (- древгреческие элеаты считали, что подлинная жизнь неизменна: перемены есть иллюзия, видимость. - germiones_muzh.). В действительности же она есть сумма бесконечного количества точек. Так всё и со временем. Так, разумеется, и со всем на свете, думаю я. Нет ни единой чёрточки, которая продолжается.
Я — свидетель неотвратимого процесса. Время никогда не становится тем же, каким было вчера. Никогда больше уже не будет 22 часа 15 минут 36 секунд — суббота, 8 февраля 1985 года (в Токио 06 часов 15 минут 36 секунд, воскресенье, 9 февраля 1985 года).
Цикл прерван, нарушен. Время повтора прошло.

Я сижу, глядя на своё запястье. Оно словно муравейник. Только сама кочка — энергично неподвижна, всё остальное — так и кишит. Часы и минуты, может статься, достаточно надёжны. Но секунды и десятые доли секунд заставляют меня думать об атомах и молекулах.
Сколько секунд остаётся мне жить?
Сколько десятых долей секунд?
Часы были у меня и раньше. Но эти часы крадут время. Совершенно откровенно, прямо у меня на глазах. И никто при этом не вмешивается…
Электронные часы постоянно напоминают о том, что всё на свете течёт и меняется. Горная цепь — это брызги водопада. Галактика — трепещущий язык пламени. Душа мира изменчива, будто лёгкое облачко дыма. Вопрос заключается лишь в том, насколько точен инструмент.

Я не привыкаю к тебе, спутник, обвивающий моё запястье. Твоя правда — жестока. Ты извергаешь свои секунды, словно пули из ручного пулемёта. Арсеналов же у тебя достаточно, чтобы терять время. Однако ничего легкомысленного в этом нет.
Числа твои — числа мёртвых. Удары твоего сердца — холодны, будто коса смерти.

ШЕЛ ПО ГОРОДУ ВОЛШЕБНИК (повесть, в которой случаются чудеса. СССР, 1960-е). - XX серия

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЧУДЕСА ПОНЕВОЛЕ
Толик проснулся в большой комнате. Было утро. Солнце ярко светило сквозь окна, и большой цветистый ковер на полу как будто горел под этим ослепительным светом.
«Откуда у нас этот ковер? — подумал Толик. — Вчера его не было».
Переведя взгляд на спинку кровати, Толик увидел красивую стеклянную табличку с надписью: «Умываться по утрам не обязательно».
«Это, наверное, все папины шутки», — подумал Толик. Он скинул одеяло, соскочил с постели и полез под кровать за тапочками. Вместо тапочек там стояли новенькие ботинки. Толик вытащил их, и, попав под солнечный луч, ботинки вдруг засверкали так, что смотреть на них можно было лишь прищурившись. Сверкали подметки и шнурки, которые были почему-то желтого цвета. Ботинки были очень тяжелыми. Приглядевшись, Толик увидел, что шнурки представляли собой металлические цепочки; подметки тоже были сделаны из какого-то металла. И вообще ботинки были какие-то не настоящие, как будто их сняли с новогодней елки.
«Чужие ботинки», — подумал Толик и задвинул их опять под кровать.
Рядом с кроватью на металлическом белом стуле лежала одежда. Стул блестел, как хорошо начищенный пионерский горн. Удивляясь все больше, Толик развернул рубашку и брюки. Они оказались удивительно легкими, но пуговицы были большими и сделаны из того же металла, что и подметки. Одна пуговица на рубашке весила, наверное, столько же, сколько вся рубашка. Костюм тоже был каким-то маскарадным. Толик понял это окончательно, когда разглядел на рубашке золотую звездочку Героя Советского Союза.
В недоумении Толик огляделся по сторонам и лишь сейчас понял, что он находится вовсе не в своей комнате.
Комната была просто огромная. Под потолком висела гигантская люстра с тысячами стекляшек, которые переливались на солнце. Вдоль стен до самого потолка тянулись колонны. Возле колонн стояли большие вазы. Все было очень большое, массивное.
Толику показалось, что он где-то уже видел эту комнату, а вернее, не комнату, а целый зал. Ни у кого из папиных и маминых знакомых не могло быть такого зала.
Толик подошел к вазам. Первая ваза была доверху наполнена конфетами «Белочка». Во второй лежали плитки шоколада. В третьей — пирожные. Все сорок четыре вазы были наполнены какими-нибудь сластями. Но Толик не обрадовался этим сластям. Наоборот, с каждой минутой ему становилось все тревожнее. Это уже не было похоже ни на маскарад, ни на шутку. В комнате было очень тихо. И снаружи тоже не доносилось ни одного звука, несмотря на то что окна были открыты. Не было слышно шума автомобильных моторов, людских голосов, шарканья метлы дворника — не было слышно ничего.
Как был, в трусах и рубашке, Толик подбежал к окну и выглянул наружу. Он увидел пустынную площадь, залитую асфальтом. Вокруг площади стояли здания, которые тоже показались Толику знакомыми. Они были двух- и трехэтажными, с колоннами, башенками, громадными зеркальными окнами — здания старинной постройки, похожие одновременно и на дворцы и на магазины.
«Универмаг Гостиный Двор», — прочитал Толик надпись на одном из длиннющих зданий. На другом было написано: «Детский мир», на третьем — «Лакомка». Это была площадь магазинов. Толик не узнал эти магазины потому, что они стояли все подряд, вместе, хотя должны были находиться на разных улицах города.
И теперь стало понятно, почему ни одного звука не доносилось из раскрытых окон. На площади не было ни одного человека, ни одного автомобиля, ни даже хотя бы голубя — не было ничего, что могло разговаривать, шуметь или двигаться. В зеркальных витринах безмолвно застыли манекены, протягивая неизвестно кому яркие полотна материи. На мертвой площади манекены и сами казались мертвецами, но Толик даже обрадовался им, потому что они хоть чуточку походили на людей.
И все же смотреть на пустынную, залитую ярким солнечным светом площадь было почему-то неприятно. Никто не входил в распахнутые двери магазинов и никто не выходил из них. Никого не было видно за окнами лестничных переходов. Магазины стояли навытяжку, как часовые, в ожидании неведомых покупателей.
Больше на площади ничего не было. Даже ветра не было.
Толик оглянулся. Кровать и стул стояли посредине комнаты. Отсюда они казались маленькими и одинокими. И Толику тоже показалось, что он остался совсем один в целом мире, один на всей земле, откуда вдруг по неизвестной причине ушли все люди.
По старой привычке Толик закрыл глаза, чтобы проверить, не сон ли это. Он долго, минут пять, стоял с закрытыми глазами. Когда же он осторожно приоткрыл один глаз, то увидел, что ничего не изменилось.
Толик пересек комнату-зал и подошел к двери. Тяжелая, с украшениями в виде розочек и завитушек дверь распахнулась перед ним сама, и Толик попятился. Он постоял немного в раздумье, внимательно посмотрел в щель между дверью и косяком, думая, что там кто-то спрятался, но никого не увидел.
Втянув голову в плечи, Толик шагнул за порог, ожидая, что его сейчас ударит током или произойдет еще что-нибудь страшнее. Но опять ничего не случилось.
Вниз спускалась широкая лестница с мраморными ступенями и мраморными перилами. Эта лестница показалась Толику знакомой. Он где-то видел ее, но никак не мог вспомнить где. Чего-то не хватало на этой лестнице, кажется, ковра. Во всяком случае, ступать босыми ногами по холодному мрамору было не очень приятно.
Поеживаясь, Толик спустился вниз. На улицу вела еще одна дверь: толстая, с зеркальными стеклами и большими золотыми ручками. Она также открылась сама, едва Толик подошел к ней. На этот раз Толик уже не удивился. Он решил, что у дверей есть какой-нибудь скрытый механизм, который начинает работать, если к нему приблизится человек. В конце концов при теперешней технике это уж не так трудно сделать.
Толик вышел наружу. Перед ним лежала уже знакомая площадь. Снизу она казалась еще больше и еще пустыннее.
— Э-эй! Кто тут есть! — крикнул Толик.
Никто не откликнулся. Лишь через некоторое время, отразившись от безмолвных домов-магазинов, голос Толика вернулся к нему слабым эхом:
— Тут-ут-ут есть-есть-есть…
Сбоку послышался какой-то шорох. Толик обернулся, и у него, как когда-то у Чичи, задрожали сначала ноги, потом руки и, наконец, даже уши.
Перед Толиком стоял и смотрел на него своими большими глазами Железный Человек. На нем не было никакой одежды, но его нельзя было назвать голым, как нельзя назвать голым, например, камень. У него были руки, ноги и голова. У него были даже нос и рот, который улыбался неизвестно чему. Улыбка как будто застыла на его лице. На безволосой железной голове рос один-единственный волос, тоже железный. Волос был длинный, с шариком на конце. (- Толик потрясающе невежествен технически, если неопознал антенну. Впрочем, зачем ему было? При волшебных-то спичках. – germiones_muzh.)
Все это Толик разглядел в одну секунду. В следующую секунду он отпрянул назад и прижался к стене, ожидая немедленной смерти.
Железный Человек молча смотрел на Толика и не шевелился. Но в неподвижности его было что-то страшное. Это была не неподвижность чего-то живого, а неподвижность машины.
Толик медленно, едва заметно, вжимаясь спиной в стену, передвинулся на несколько сантиметров. Все так же улыбаясь, Железный Человек чуть-чуть повернул голову.
И тогда, не помня себя от страха, Толик оторвался от стены и бросился бежать наискосок через площадь. Но сразу же за его спиной возник металлический звук тяжелых шагов. Кто-то бежал за ним, не догоняя и не отставая. Собрав последние силы, Толик побежал еще быстрее. Шаги за спиной загремели еще громче. Тот, кто бежал сзади, не произносил ни слова. Но Толик чувствовал, что он уже не в силах бороться со своим страхом. Ноги у него подкосились, и он упал на асфальт посреди площади, закрыв голову руками. Он знал, что на него обрушится сейчас удар железной руки и это будет последнее, что он успеет почувствовать. С какой-то не очень сильной обидой, почти равнодушно, Толик подумал: «За что? Что я ему сделал?» — и закрыл глаза, приготовившись к смерти.
Но вокруг было тихо. Шаги смолкли. Лишь где-то рядом с Толиком громко и часто стучали невидимые молоточки. Толик не сразу понял, что слышит стук своего сердца.
Наконец Толик решился открыть глаза. Он выглянул из-под руки и увидел Железного Человека. Тот стоял совсем рядом, метрах в трех. Он был совершенно спокоен, как будто и не бежал только что. А на его железном лице сияла все та же улыбка.
— Вы… чего… — сказал Толик, еле шевеля губами от страха.
— Непонятно, — отозвался немедленно Железный Человек.
— Я… боюсь… — сказал Толик.
— Пожалуйста, — ответил Железный Человек. — Ты можешь делать все, что хочешь. Ты не можешь делать того, что не разрешается.
Толик заметил, что, когда Железный Человек говорил, на его лице ничего не менялось. Даже губы не шевелились. Они застыли в вечной улыбке.
Постепенно страх Толика стал проходить. Нельзя сказать, чтобы он чувствовал себя совсем хорошо. Но он видел, что пока Железный Человек не собирается его убивать. Во всяком случае, когда человека собираются убить, с ним особенно долго не разговаривают.
— Вы настоящий? — спросил Толик уже посмелее.
— Я настоящий.
— Почему же вы такой железный?
— Я настоящий робот.
— Почему же вы разговариваете?
— Я умею разговаривать.
— Можно, я буду вас спрашивать?
— Ты можешь делать все, что хочешь. Ты не можешь делать того, что не разрешается.
— А кто это мне не разрешает? — спросил Толик, уже совсем оправившись от испуга.
— Волшебник.
Толик вскочил на ноги. Он вдруг все вспомнил. Он понял вдруг сразу то, о чем смутно догадывался еще раньше. Это было вчера… А быть может, и не вчера, а тысячу дней или тысячу лет тому назад… Но это уже неважно, потому что мальчик с голубыми глазами ему не приснился.
Толик Рыжков, бывший ученик четвертого класса, бывший сын папы и мамы, находился сейчас вовчерашнем дне .
И как будто в подтверждение этих мыслей, на дальнем конце площади послышался шум мотора. Толик увидел большую черную автомашину, которая мчалась прямо к нему. Машина была без шофера. Она двигалась сама собой. А на заднем сиденье, развалившись, сидел тот, кого Толик и ожидал увидеть.
Машина сама остановилась возле Толика.
— С добрым утром, — насмешливо сказал мальчик.
Толик ничего не ответил.
— Почему ты ходишь босиком? — спросил мальчик. — Разве тебе не понравились ботинки с золотыми подошвами и шнурками? Они такие же, как и у меня. Смотри.
Мальчик задрал ногу, и перед глазами Толика ослепительным блеском вспыхнули точно такие же ботинки, какие он оставил под кроватью.
— А разве тебе не понравился костюм с золотыми пуговицами? Я сам придумал такой фасон.
— Там золотая звездочка, — угрюмо сказал Толик.
— Это я тебя наградил, — хвастливо сказал мальчик. — Я же знаю, что ты мечтал стать героем. Вот я и хотел сделать тебе приятное. Ведь ты мне все-таки нравишься.
— Я не совершил никакого геройского поступка, — сказал Толик. — Мне все равно нельзя носить звездочку.
— А лучше всех играть в шахматы тебе можно? И разве ты заслужил звание лучшего игрока в хоккей?
Толик промолчал. Сказать было нечего.
Мальчик засмеялся.
— Не бойся. Как раз за это ты мне и понравился. Я для тебя изо всех сил стараюсь. Я уже на тебя не одну спичку истратил. Даже стул сделал серебряный. А спал ты во Дворце пионеров. (- никакого пиетета перед советскими ценностями. Но что взять с этого гада? А ведь явно «наш» по происхождению. – germiones_muzh.) Разве тебе там не понравилось?
«Ну конечно, — подумал Толик. — Как это я раньше не догадался. Зал и лестница — все это я уже видел раньше. Они из Дворца пионеров».
— Что же ты не благодаришь меня?
Толик никак не мог понять, говорит мальчик серьезно или смеется.
— Спасибо, — сказал Толик, решив, что пока не стоит ссориться с мальчиком. Ведь нужно еще как-то выбраться отсюда.
— Не стоит, — ответил мальчик. — Я уверен, что мы станем большими друзьями. Здесь ты получишь все что угодно. Мы будем самыми счастливыми людьми в мире. Ведь нам совершенно не надо работать или учиться. Ты просто еще не привык. Для начала я советую тебе забыть папу и маму.
— Не надо, — попросил Толик. — Пожалуйста, не надо.
— Как хочешь. Тебе же хуже. Ведь ты все равно отсюда не уйдешь. И твой Мишка тоже никуда не уйдет.
— А где Мишка? — обрадовался Толик. — Почему Мишка не приходит?
— Об этом знаю один я! — сердито сказал мальчик. — Я! Я — волшебник! Тебе об этом знать не обязательно. Твой Мишка — грубиян и невежа. Он не хочет жить во дворце. Он не хочет со мной разговаривать! Он отвратительный человек — в нем совершенно нет лени и жадности. И если он не исправится, я превращу его в… Я еще придумаю, во что его превратить. Я — волшебник!
Мальчик, кажется, не на шутку рассердился. Он кричал, и глаза его вспыхивали недобрыми голубыми огоньками. Толик испугался, как бы мальчик в гневе не вздумал и его превратить во что-нибудь. Толик отступил на шаг от машины и съежился, чтобы казаться тихим и безобидным. Мальчик заметил это.
— Не бойся, — сказал он гораздо тише. — С тобой ничего не случится. Ведь ты жадина. И я о тебе позабочусь. Ты видишь этого Железного Балбеса? Он тебя охраняет. Он повсюду будет ходить за тобой.
Толик взглянул на Железного Человека с тайной надеждой, что тот обидится на слово «балбес» и огреет мальчика своей железной рукой по уху. Но Железный Человек даже не пошевелился. Зато мальчик, перехватив взгляд Толика, захохотал.
— Он не обижается, — сообщил мальчик. — Эй ты, как тебя зовут?
— Железный Балбес, — ответил Железный Человек.
— Разве тебе не обидно? — усмехаясь, спросил мальчик.
— Непонятно.
— Балбес — обидное имя.
— Я — робот, — ответил Железный Человек. — Я не умею обижаться.
— Каковы твои обязанности?
— Он может делать все, что хочет, — сказал Железный Человек, указывая на Толика. — Он не может делать того, что не разрешается. Я всегда нахожусь рядом.
— Понятно? — спросил мальчик Толика. — Он всегда рядом. Тебе нельзя делать того, что не разрешается. Но ты быстро привыкнешь. Ходи и смотри. Тебе понравится. А когда тебе понравится, мы станем друзьями.
Мальчик откинулся на сиденье, и сразу же машина сорвалась с места и быстро скрылась из виду.
Толик повернулся к Железному Человеку. После того как уехал мальчик, Толик подумал, что неплохо было бы завести дружбу с этим роботом. Какие бы железные мозги ни были у него, они не могут быть умнее человеческих. Во всяком случае, думал Толик, обмануть его будет не трудно.
— Где Мишка и Майда?
— Непонятно.
— Мишка… и с ним собака.
— Человек и собака здесь.
— Где? В каком месте?
— Нельзя делать того, что не разрешается.
— Я ничего не делаю.
— Ты можешь делать все, что хочешь.
— Тогда скажи, где человек и собака.
— Здесь.
— В каком месте?
— Нельзя делать того, что не разрешается.
— Затвердил: «Не разрешается, не разрешается», — сказал Толик, рассердившись. — Дурак ты!
— Я — Балбес, — поправил Железный Человек. — Я — робот.
— А что мне не разрешается?
— Выходить до рассвета.
— Куда выходить?
— Всюду.
— Робот, миленький, — сказал Толик ласковым голосом. — Я никому не скажу. Объясни, что значит «выходить до рассвета».
— Не разрешается.
— Я никогда не буду звать тебя Балбесом. Я тебя очень прошу.
— Я понимаю.
— Ну, ну, — обрадовался Толик. — Тогда скажи.
— Не разрешается.
Толик понял, что договориться с Железным Человеком не удастся. Его железные мозги не знают жалости. Ну что ж, так и полагается Железным Людям. Для этого они и существуют.
Толик вздохнул и побрел через площадь к магазинам. Железный Человек топал за его спиной, не отставая ни на шаг.
В длиннющих галереях Гостиного двора было пусто. Не было ни продавцов, ни покупателей, ни кассиров. На полках и на витринах лежали товары. Все было так, как и в настоящем Гостином дворе, даже таблички с ценами и будочки с кассовыми машинами. На лестницах стояли телефоны-автоматы. Толик снял трубку и нажал кнопку бесплатного вызова. Он надеялся, что автоматы работают, и хотел позвонить в милицию и попросить о помощи. Но гудка он не услышал.
Толик сердито бросил трубку, и она заболталась на цепочке. Железный Человек подошел к телефону и аккуратно повесил трубку на рычаг. Очевидно, он во всем любил порядок. Если, конечно, что-нибудь Железные Люди способны любить.
Толик шел между двумя рядами прилавка и довольно равнодушно смотрел на витрины, где лежало столько замечательных вещей. В отделе фототоваров он все же подошел к полке, снял с нее самый дорогой фотоаппарат и с вызывающим видом посмотрел на Железного Человека. Тот молчал. Толик положил фотоаппарат на место. Еще два дня назад он мог лишь мечтать о таком фотоаппарате. Сегодня же это было совсем неинтересно. Да и фотографировать было некого, разве что Железного Человека.
В спортивном отделе Толик немного оживился. Здесь лежали прекрасные мячи, клюшки, стояли гоночные велосипеды. Толик подержался немного за велосипед, но не взял и его. Он представил себе, что он едет по площади, а за ним, не отставая, топает Железный Человек. И получалось, что Толик будет вроде собачки на прогулке. Разница лишь в том, что без веревочки.
И прекрасный ниппельный мяч Толик не взял тоже. Играть было не с кем, разве что с Железным Человеком.
Но вот в охотничьем отделе Толик увидел ружья. Десятки ружей и патроны к ним. Толик пошел за прилавок и стал прохаживаться вдоль стойки. У него мелькнула мысль, что неплохо было бы обзавестись каким-нибудь оружием. Кто знает, что может случиться. И что еще придет в голову этому мальчику с голубыми глазами? Во всяком случае, Толик не будет теперь беззащитным.
Толик протянул руку к стойке и взял ружье-двустволку.
Железный Человек, до сих пор безмолвно стоявший рядом, беспокойно шевельнулся.
— Оружие брать не разрешается.
— Я же могу делать все, что хочу! — возмутился Толик.
— Ты можешь делать все, что хочешь.
— Я хочу ружье.
— Оружие брать не разрешается.
— А мне наплевать на разрешается и не разрешается! — громко сказал Толик. — Я не просил, чтобы меня сюда уносили.
— Оружие брать не разрешается.
Железный Человек говорил без всякой злости, очень ровным и спокойным голосом. Но когда Толик попытался с ружьем выйти из-за прилавка, Железный Человек шагнул к нему и легко, без всякого усилия выдернул ружье из его рук. Затем он поставил ружье на прежнее место и замер.
— Дурак! — крикнул Толик.
— Я не дурак. Я — Балбес.
— Это одно и то же!
Железный Человек промолчал. Он, как и все Железные Люди, обладал железными нервами. Его невозможно было вывести из себя. Он не мог ни обидеться, ни рассердиться. И это было вполне естественно. Иначе он был бы хоть немного похож на настоящего человека.
А вот Толик рассердился. Он стал хватать с витрины все подряд и швырять на пол, чтобы хоть как-то досадить Железному Человеку. На пол летели майки, лыжные костюмы, теннисные ракетки. Но все напрасно. Железный Человек молча и невозмутимо подбирал все это и возвращал на место. Через минуту в отделе спортивных товаров не было заметно никакого следа разгрома, учиненного Толиком.
Из спортивного отдела Толик захватил тапочки. На каменных ступенях сильно мерзли ноги. Толик шел мимо витрин, на которых сверкали всевозможные часы, золотые портсигары и драгоценные камни. Около каждого предмета стояла табличка с ценой. И если бы сложить все цены вместе, то получилась бы одна, общая цена — сколько-то там рублей и копеек, — цена разлуки с папой и мамой и со всеми остальными, даже с Чичей, который казался теперь Толику вовсе не плохим парнем. А за спиной громыхал железными ступнями Железный Человек. У него не мерзли ноги на каменных ступенях.
Толик вышел на площадь. Она по-прежнему была пустынна.
Железный Человек остановился рядом, улыбаясь своей вечной железной улыбкой.
— Время принимать пищу, — сказал он.
— Я не буду есть, — сказал Толик.
— Ты можешь делать все, что хочешь.
— Я лучше умру с голоду!
— Непонятно.
— Умру. Меня не будет.
— Ты уйдешь?
— Навсегда, — злорадно сказал Толик. — Я уйду, а Волшебник оторвет тебе голову за то, что ты плохо меня охраняешь.
— Уходить запрещается.
— Тьфу на тебя! Замолчи, — сказал Толик. — Шпион!
— Я — робот. Я — Балбес, — отозвался Железный Человек.
— Вот и я говорю то же самое, — подтвердил Толик, которому вовсе не хотелось умирать и очень хотелось есть.
И Толик пошел к зданию, над которым висела большая вывеска: «Лакомка». Толик уже был здесь с папой и мамой. Тут он в первый раз попробовал ужасно вкусный блинчатый пирог и мороженое с воткнутыми в него ягодами вишни.
Зал, конечно, был пуст. На столах стояли блюда с самой разнообразной едой. Почему-то они были горячими и на вид очень свежими, как будто их только что поставили. И вообще зал нисколько не изменился. Те же колонны, эстрада для оркестра, разноцветные столики и разрисованные стены. Конечно, это было то самое кафе, где они были когда-то с папой и мамой. Толик вдруг подумал, что, наверное, на тех местах, где стояли Гостиный двор, «Детский мир» и «Лакомка», теперь ничего нет. И конечно, милиция будет искать, куда пропали эти дома, и, может быть, найдет Толика и арестует мальчика с голубыми глазами. Но тут же Толик вспомнил, как он сам заставил старшину арестовать ни в чем не повинного толстого доктора, и понял, что милиция тут не поможет.
Толик взял кусок пирога и съел его, не присаживаясь к столу…

ЮРИЙ ТОМИН

(no subject)

когда суфия Абу Язида Бастами спросили, как он познаёт Бога - тот ответил: "голым телом и голодным животом".
В другой раз, когда некий имам спросил: "кто тебя содержит, о Абу Язид?" - суфий сказал: "отойди, пока не сделаю намаз". И пояснил затем: "С теми кто незнает, что всех питает Бог, молиться нельзя".