August 12th, 2019

пажи (и смена пажеского караула!) Людовика XVI

…о значении, которое имел институт пажей, можно судить по тому, что, когда я впервые приехал в Версаль (- в 1786 году. - germiones_muzh.), их было 158 (- королевских. – germiones_muzh.), кроме пажей принцев крови, живущих при них в Париже.
Только принадлежность к древней родовитой фамилии, считавшей за собой не меньше 200 лет дворянства, давала право быть принятым в пажи. Кроме древняго происхождения, требовалось еще содержание в 600 ливров на расходы (- это вгод. – germiones_muzh.). Это содержание освобождало родителей пажа от всяких забот: одежда, пища, преподавание, услуги, уход во время болезни, — все входило сюда и отпускалось с истинно царской щедростью и роскошью: одна одежда пажа стоила 150 ливров. Служба камер-пажей состояла в том, что они присутствовали при «grand lеvеr» (большое вставанье) короля, сопровождали его в церковь, освещали дорогу, когда он возвращался с охоты, и подавали туфли, когда он ложился спать. Два мальчика должны были дежурить полночи, чтобы подать одну туфлю королю (- каждый. – germiones_muzh.). Но если бы государю пришло в голову из особаго снисхождения ослабить хотя бы в пустяке установленный церемониал, то это постепенно могло бы повести к полному упадку того величия, которое всегда и неотъемлемо должно окружать трон и самого монарха. Реформы кардинала де-Бриенна (- Ломени де Бриенн стал архиепископом Санским и первым министром в 1787. Кардиналом чутьпозже. Целью реформ было «спустить пар» в обществе. Де Бриенн нескрывал своего атеизма; позже присягнул революции и был отлучен папой римским. – Видите, какая скотина! – germiones_muzh.) коснулись и пажей; сорок из них, прикомандированных к малой конюшне, и два, состоявших специально при охоте, были совсем упразднены, а революция покончила позже и с остальными. После этого осталось всего 50 пажей большой конюшни, которым пришлось взять на себя обслуживание всего двора, не исключая и службы камер-пажей, так как и они, несмотря на свою малочисленность, не избегли общей участи. Всех нас, благодаря нашей молодости, перевели на службу в большую конюшню. Дать вполне верное и яркое понятие о нашем шумном обществе и о системе его самоуправления очень трудно. «Старшие» пажи имели огромную власть над младшими, т.-е. над вновь поступившими. Эта власть, пожалуй, напоминала олигархию, но суровость и требовательность этой власти и подчинения, в котором она держала младших, граничила с самым суровым деспотизмом. Зато распущенность этой маленькой общины и то малое уважение, которое они проявляли к заведующему, скорее напоминали республику, чтобы не сказать самую настоящую анархию. Да и несмотря на многочисленных учителей и профессоров, воспитания не было никакого. Те, которые поступали в это заведение, и сами не очень радели о своих успехах, выходили из него хорошими танцорами, прекрасно фехтовали, ездили верхом, и на ряду со всеми этими достоинствами они были невежественны и очень распущенны. Что, пожалуй, могло еще примирить с этим, это то, что у них вырабатывался прекрасный характер, приспособлявшийся ко всему; это, конечно, достигалось строгостью воспитания новичков старшими...
Нам было отведено все левое крыло большой конюшни; внизу помещались прелестная часовенка, большой гимнастический зал, кухня, чуланы и столовая, где стояли два бильярда. Столовая была большая, и массивный свод ея держался на четырех столбах. Она была полутемная и освещалась лампами (- то есть неимела верхнего освещения. – germiones_muzh.); все это при том невообразимом шуме, который царил в ней, напоминало пещеру Жиль-Блаза (- разбойничью. – germiones_muzh.). Пища, по крайней мере, там была не хуже. Мы сидели за четырьмя столами. На пищу, освещение и топку трех, четырех печей король отпускал метр-д'отелю восемьдесят тысяч франков в год. В следующем этаже по обеим сторонам широкой галлереи были расположены пятьдесят комнат, где все мы и помещались. Комнаты были выкрашены блестящей желтой краской и все омеблированы одинаково. Высотой комнаты доходили только до половины этажа, а сверху было сделано что-то в роде театральных лож (- антресоли. - germiones_muzh.), где хранилась всякая утварь. На четырех концах коридора стояли огромныя печи с длинными трубами; трубы проходили над нашими комнатами и таким образом согревали их равномерно. Галлерея выходила в большой, хорошо отапливаемый зал, где шли наши занятия. В особом павильоне на плацу помещалась и наша библиотека, она была открыта ежедневно два часа; мы могли менять книги и прочитывать все известия за день, в ней хранились коллекции географических карт, инструменты для преподавания физики и гипсовыя модели для рисования.
Формой пажей большой конюшни была ливрея короля, т.-е. синий камзол, отделанный шелковым красным и белым галуном. Восемнадцать пажей, по выбору главнаго шталмейстера, заведующая службой при лошадях, носили синий камзол, отделанный золотым галуном, красный жилет и брюки того, же цвета. По тому, как были нашиты карманы, вдоль или поперек, отличали, кто из какой конюшни.
Прежде обязанность пажей большой конюшни сводилась к тому, чтобы они освещали путь короля при его возвращении с охоты и сопровождали его к церковной службе, а первый паж, кроме того, еще должен был держать прямо стремя, когда король садился на лошадь.
После реформ и упразднения малой конюшни служба пажей большой конюшни увеличилась. Двое из них должны были сопровождать постоянно принцесс при их выходе. Третий паж, один из тех, что были с золотыми галунами и назывались «сюртУ», нес трэн (- шлейф. – germiones_muzh.) платья. Когда принцессы выезжали, пажи ехали верхом.
Когда король ехал на охоту, все «сюрту» должны были присутствовать. Они переодевались в синюю тиковую одежду, надевали желтые кожаныя гетры и должны были каждый с ружьем стоять за спиной короля, когда он стрелял, после выстрела король отдавал ружье и брал другое. Переходя из рук в руки, первое ружье доходило до человека, приставленнаго заряжать ружье короля. Первый паж в это время следил за тем, чтобы подбирали дичь и вел ея точный счет на маленьких табличках. Когда кончалась охота, он шел в кабинет короля, чтобы получить приказ, как разделить добычу. Все оставшееся доставалось ему. Таким образом, должность перваго пажа была очень приятна; кроме того, что приятно было заниматься работой непосредственно с королем. Людовик XVI, обыкновенно, настреливал до пятисот штук дичи, и первому пажу перепадало немало. Мы все по этому поводу получали дюжину шампанскаго.
В дни больших торжеств пажи выезжали в экипажах, запряженных парою. Когда король желал справиться о чьем-нибудь здоровье или поздравить кого-нибудь с семейным торжеством, то это поручалось пажу, который отправлялся в сопровождении конюха.
В армии пажи становились адъютантами адъютантов короля, это давало им возможность учиться у самаго центра командования, как впоследствии командовать самим. Эти адъютанты-пажи обязаны были носить оружие короля в то время, когда еще были в ходу латы. По окончании учения, которое продолжалось три-четыре года, паж имел право выбрать себе полк, где и служил в чине подпоручика. Первые пажи короля, королевы и конюшни получали шпагу и роту кавалерии.
Во внутреннем своем самоуправлении иерархия пажей делилась на три ступени:
Во-первых, «старшие», которые через два года становились полными властелинами над младшими, т.-е. вновь вступившими. Второгодники были в переходной стадии, назывались они «sеmis»; они не подчинялись старшим, но и не имели никакой власти над младшими, зато за малейший проступок по отношению к сеньорам «старшим» младшие ставили их под краны с холодной водой и обливали; кранов было 8, они были в столовой, и вода стекала в большой мраморный таз. Первогодники были своего рода послушниками, и искус был не из легких! В новеньком ценилось его полное, безпрекословное и пассивное подчинение старшим. Случалось, что юноша, приехавший из провинции, не желал подчиняться и проникаться нашими принципами, но прием, встречавший его, живо заставлял его ими проникнуться. Новенький не смел иметь никакой собственности и обязан был не только исполнять всякое приказание старших, но и предугадывать их желания. Малейшая вина, хотя бы и невольная, или каралась арестом, который соблюдался гораздо строже, чем если бы он был наложен начальством, или наказанный обязан был переписать несколько страниц немецкой грамматики, или просто его секли старыми туфлями. Перед испытаниями, которым подвергались новенькие, бледнеют все ужасы франк-масонства. Шталмейстер манежа, Г. де-ля-Бинь, бывший пажом лет пятьдесят тому назад, еще по сю пору носит след от раскаленной шпоры, которую когда-то ему приложили к мягким частям.
Все утро мы посвящали занятиям в манеже, куда собирались все пажи Версаля. Манеж Версаля был безусловно самым лучшим в Европе и по красоте лошадей и по таланту наших берейторов. Когда я вступил в число пажей, при манеже было двести сорок лошадей, потом их было только сто. Лошади были необычайной красоты, и брали их на парады. Оне были норовисты, не привыкли к солнцу, волновались от окружающаго их шума и приводили в отчаяние своих седоков. Для повседневных занятий к услугам пажей было тридцать лошадей, хорошо выезженных. Мне трудно точно определить, сколько было лошадей у короля, но мне думается, что число их до реформ в общем доходило до трех тысяч. Верховыя лошади были при большой конюшне, а упряжныя при малой конюшне. Главным шталмейстером Франции был при мне Шарль де Лорен, известный более под именем принца Ламбеска, потому что его дом не признавался владетельным и титул высочества не присоединялся к его имени. Принц Ламбеск, ныне (- в эмиграции после революции. – germiones_muzh.) австрийский генерал, был хороший служака с твердой волей, пожалуй, суровый, но отнюдь не жестокий, как уверяли всех революционеры. Он был одним из лучших наездников Франции. Каждое утро с пяти часов, даже зимой, он уже был на работе в манеже; он следил за выездкой лошадей, сам тренировался в верховой езде или давал уроки. Принц был моим первым учителем и вышколил меня. После упразднения коннетаблей их должность передали главному шталмейстеру, она заключалась в том, что в костюме из золотой парчи он нес шпагу короля в лиловом чехле, усеянном шитыми золотом цветами лилий.
Часто приходили в большую конюшню полюбоваться красивыми лошадьми, но кроме этого, большой интерес представляли кладовыя, где хранились седла для парадов и огромное количество оружия и сбруй, которыя когда-то употребляли на турнирах.
Двенадцать пажей королевы были одеты в красное с золотым галуном. У «Моnsieur» (- старшего из братьев короля звали Мсьё, старшую из сестер – Мадам. – germiones_muzh.) и у графа д'Артуа было по четыре камер-пажа и по двенадцати конюшенных, а у их жен по восьми. Пажи «Моnsieur» и «Маdаmе» были одеты тоже в красный цвет с золотом. Вообще все камер-пажи были одеты в бархат с вышивкой; там, где цвет одежды был одинаковый, различие было в расположении галуна. У камер-пажей были свои наставники и свои отдельные учителя, которые их учили так же, как и нас, математике, немецкому языку, рисованию, танцам, гимнастике, верховой езде, обращению с лошадьми и фехтованию, кроме еще уроков наставника по общим предметам. Из этого всего видно, что если образование шло плохо, то не по недостатку средств.
То, что пажи часто собирались вместе или в манеже или на представлениях, давало часто повод к ссорам и дуэлям. Дуэли были особенно опасны, благодаря тому, что пользовались отточенными рапирами, острее которых было квадратное, и раны были серьезнее обыкновенных (- пажи дуэлировали не на малых камзольных шпагах – а на старинных тяжелых рапирах с граненым клинком. Наверняка из хранившихся в конюшенных кладовых запасов старого оружия. – germiones_muzh.), хотя за те шесть лет, которыя я провел в Версале, ни один паж не умер ни от болезни ни от чего-либо другого.
Если заболевал паж из большой конюшни, то его отправляли к хирургу, жившему на улице дю-Шениль. Он взял на себя лечить больных пажей, и так как у него было превесело, то пажи отправлялись туда по самому незначительному поводу. За каждаго больного королем выдавалось пять франков ежедневно, кроме лекарств, которыя отпускались из придворной аптеки.
Как это ни странно, почему-то для ликвидации всяких споров и недоразумений между собой (- тоесть для дуэлей. – germiones_muzh.) пажи выбирали или одну из комнат этого дома или его сад. Может-быть, потому, что это было ближе всего для оказания первой помощи!
Я помню, как в 1790 году произошла ссора между пажами короля и принцев. Было решено дождаться конца масленицы, чтобы не нарушать празднеств и после них, в среду на первой неделе, собраться под предлогом партии бега (- типа, «побегать наперегонки». – germiones_muzh.) у Сент-Антуанских ворот по дороге к Марли и там померяться каждому со своим соперником. В назначенный день встреча состоялась. Трое или четверо были уже ранены, когда вдруг одного из пажей графини д'Артуа, де Лябесса, позже в войне с шуанами известнаго под кличкой «Золотая Ветка» (- боровшиеся против революции за короля бретонские партизаны – шуаны брали себе боевые клички. Шуаны были восновном крестьяне, но к ним присоединилось немало аристократов. – germiones_muzh.), серьезно ранил в подлегочную область г-н де Монлезен, настолько серьезно, что все стали думать только об одном, как бы де Лябесса довезти до Версаля, где ему семнадцать раз была пущена кровь (- уже в медицинских целях. - germiones_muzh.). Дело, таким образом, не удалось скрыть, пришлось вступиться начальству, чтобы как-нибудь, всякими мерами водворить мир между врагами....
Та полная свобода, которая была у нас в большой конюшне, независимость, которая установилась уже по традициям, переходившим из поколения в поколение, и несерьезных научных занятий, все это не могло способствовать правильной постановке вопроса о воспитании нашей молодежи....
Революция и декреты о дворянстве упразднили всякие новые приемы пажей. Падение трона, заключение короля и опасность, которой подвергались все близко стоявшие к нему, все это способствовало тому, что упразднилось и самое учреждение, а оставшиеся пажи разсеялись.

ФЕЛИКС граф ДЕФРАНС Д’ЭЗЕК (1774 - 1835). МЕМУАРЫ

ГАЙ ВАЛЕРИЙ КАТУЛЛ (ок.87 до н.э. - ок.54 до н.э.)

К Фабуллу

Мой Фабулл, коли ты здоров, дружище,
Приходи ко мне завтра отобедать.
Да с собой прихвати еды получше,
Да вина, да смазливую девчонку,
Будь веселым ты к тому же. То-то славно
Посидим мы с тобой! А у Катулла
Кошелек, право, полон пауками,
И взамен ты получишь только дружбу.
Или вот еще что: я ароматом
Угощу тебя, тем, что подарила
Милой Лесбии добрая Венера.
Раз понюхаешь — взмолишься, чтоб боги
В нос всего тебя тотчас превратили!

из цикла О ПТИЦАХ

УТКА-МАНДАРИНКА
утка-мандаринка входит в топ самых красивых птиц мира. Маленькая (всего полкило), но очэлегантная: самец с продольным иссинячернокрасным хохолком на снежнобелой голове, "зачёсанным" назад; под клювом малиновая окладистая "борода"; грудка сизочернобелая, брюшко снежнобелое, крылышки оливковые - а в сложенном виде над хвостиком задорно торчат апельсинового цвета "закрылки"... - Это свадебный наряд. Самочка поскромнее, но тож хороша: сверху оливковая с плавным переходом в синечернобелую рябь. Пара мандаринок сходится - и нерасходится досамой смерти: это неразлучники. В Китае они символ верной любви. Мандаринка не крякает - а свистит, как флейта. С земли и воды рвет в воздух вертикально; а живет на деревьях: даже желуди ест. Но в основном все-таки червей, головастиков и прочую мелочь с зеленью. Обитает в северовосточном Китае, значит кухню предпочитает донбейскую:) Отец и мать одинаково заботливы к детям. Как настоящие цзюнь-цзы, мандаринки отличаются утколюбием и некичатся своим благородством; хорошо ладят с простыми водоптицами и принимают на воспитание чужих сироток-птенцов... Такая уточка.
- Правда, очень. Есть и у нас на Амуре.

УИЛЬЯМ УАЙМАРК ДЖЕЙКОБС (1863 - 1943)

ЗНАМЕНИТЫЙ ФОКУСНИК

расположившись очень удобно в теплой зале трактира „Подсолнечник", незнакомец пил и закусывал, не замечая, повидимому, присутствия сморщенного старика, который, прижавшись на конце лавки, поближе к огню, беспокойно вертел на столе пустую кружку и посасывал время от времени объемистую трубку, давно уже остывшую. Незнакомец окончил свой завтрак, потянулся с удовольствием, потом подошел к лавке, поставил кружку на потемневший от времени стол и начал набивать трубку.
Старик взял со стола лучинку и, подержав ее дрожащими пальцами у огня, дал незнакомцу закурить. Тот поблагодарил его и, откинувшись назад, начал следить сквозь полузакрытые веки за кольцами дыма, выходившими из трубки, сонно поддакивая замечаниям старика насчет погоды.
— Плохое время для разъездов, — сказал этот последний, — хотя, пожалуй, это и не беда, если вы имеете средства есть и пить вволю, в свое удовольствие. Я уж думаю, не фокусник ли вы из Лондона, сэр?
Путешественник покачал отрицательно головой.
— А я надеялся, что вы фокусник, — сказал старик.
Собеседник его не обнаружил никакого любопытства.
— Будь вы фокусник, — продолжал старик со вздохом, — я попросил бы вас сделать какой-нибудь полезный фокус. Собственно говоря, фокусники обыкновенно показывают такие штуки, которые никому ни на что не годны, а мне хотелось бы посмотреть вот что: сумел ли бы фокусник наполнить эту пустую кружку пивом и эту пустую трубку табаком? Вот что я осмелился бы попросить вас сделать, если бы вы были фокусник.
Путешественник вздохнул и, вынув изо рта свою коротенькую терновую трубку, трижды постучал ею по столу. Через очень короткий промежуток времени на столе перед стариком появились кружка пива и бумажный мешочек с табаком.
— Что заставило меня подумать о вас, что вы фокусник, — сказал он, отхлебнув с наслаждением из кружки и радостно набивая трубку, — это, что вы удивительно похожи на одного, который приезжал к нам в Клейбюри несколько времени тому назад и давал представление в этой самой зале, где мы теперь сидим. Судя по наружности, вы могли бы быть его родным братом.
Путешественник сказал, что у него никогда не было брата.
— Сначала мы не знали, что он фокусник, — продолжал старик. — Он приехал на ярмарку в Викхам, и так как она должна была быть только через день или два, то он ходил по окрестным деревням и давал представления. Он вошел сюда, в залу, заказал кружку пива и выпил ее стоя, и все рассуждал о погоде. Потом он попросил Билля Чемберса извинить его за бесцеремонность и, засунув руку к нему в кружку, вытащил оттуда живую лягушку. Билль очень щепетильный человек насчет своего питья, и я думал, что с ним сделается удар. Он набросился на Смита, хозяина, так, что даже слушать было страшно, и, наконец, чтобы прекратить скандал, Смит отпустил ему взамен другую порцию.
— Верно она попала туда сонная, в кружку, — сказал он.
Билль отвечал, что, по его мнению, кто-то другой спал, вместо того, чтобы делать свое дело, и только что хотел пригубить, как фокусник опять попросил у него извинения. Билль поспешно опустил кружку, и фокусник опять сунул в нее руку и вытащил мертвого мышонка. Трудно было бы решить, кто был более расстроен. Билль Чемберс или Смит, хозяин, и Билль, который пришел в ужасное состояние, начал спрашивать, почему это всякая гадость залезает именно в его кружку.
— Может быть, вы особенный охотник до немых тварей, сэр, — сказал фокусник. — Позвольте, разве вы не замечаете, как что-то шевелится в кармане вашего пиджака?
Он опустил руку в карман Билля и вынул маленькую зеленую змейку; потом из кармана его панталон вытащил еще лягушку, между тем как у бедного Билля глаза чуть не вылезали на лоб.
— Стойте смирно, — сказал фокусник, — там еще много.
Билль Чемберс издал вопль, от которого мы все даже вздрогнули, потом оттолкнул от себя фокусника и начал раздеваться как только мог скорее, хотя руки у него страшно дрожали. Я думаю, что он снял бы с себя и рубашку, если бы в ней были карманы, а потом он сжал ноги вместе и начал прыгать на месте, топча свое платье своими толстыми кованными сапогами.
— Оказывается, он не любитель немых тварей, — сказал фокусник.
Затем он положил руку на сердце и раскланялся с нами.
— Господа, — сказал он, — показав вам этот образчик своего искусства, я прошу вас обратить внимание на то, что, с любезного позволения хозяина, я дам свое знаменитое фокусническое представление в этой самой зале сегодня, в семь часов вечера. За вход — по три пенса!
Зала была битком набита в этот вечер, и каждому пришлось заплатить по три пенса. Ну, некоторые из вещей, которые смастерил фокусник, были, правда, сделаны очень умно и ловко, но почти с самого начала вышла неприятность. Когда он попросил носовой платок, чтобы превратить его в белого зайчика, Генри Покер подскочил и подал ему свой, но вместо белого зайчика вышел темно серый с двумя белыми пятнами.
Генри Покер просидел некоторое время молча, не понимая в чем дело, потом встал и ушел домой, ни с кем не простившись.
Затем фокусник взял у Сама Джонса его шляпу, долго смотрел в нее и так удивлялся и изумлялся, что Сам Джонс, наконец, рассердился и спросил его, неужели он никогда прежде не видывал шляпы.
— Такой не видывал, — сказал фокусник.
И он вытащил из нее женское платье, пиджак и пару сапог. Потом вынул еще фунта два разных лоскутьев, несколько хлебных корок и других вещей и, наконец, возвратил ее Джонсу, покачивая головой и предупреждая его, что если он будет так неосторожно обращаться с своей шляпой, то совершенно испортит ее форму.
Затем фокусник попросил одолжить ему часы, и так как он обещал обходиться с ними очень осторожно, то Дикки Вид, портной, дал ему свои золотые, которые получил по наследству от покойной тетки. Дикки Вид очень ценил свои часы и гордился ими, и когда фокусник взял обыкновенный железный утюг и начал разбивать часы на мелкие кусочки, то три человека с трудом удержали Дикки на месте.
— Это самый трудный фокус, — сказал фокусник, подбирая одно колесико, которое пристало к утюгу. — Иногда он мне удается, а иногда и нет. Последний раз, как я его делал, он не удался, и мне пришлось заплатить восемнадцать пенсов и поставить кружку пива тому господину, которому принадлежали часы, чтобы удовлетворить его. Я отдал ему и кусочки.
— Если вы не отдадите мне мои часы целыми и невредимыми, — сказал Дикки Вид дрожащим голосом, — то это обойдется вам в двадцать фунтов!
Тогда фокусник вынул из ящика большой пистолет, у которого дуло расширялось в конце наподобие трубы, засыпал в него заряд пороху, подобрал все обломки и также заколотил их туда; мы даже слышали, как разбитые куски царапали шомпол. Зарядив его, он подошел к нам и начал нам его показывать.
— Все обстоит благополучно, — сказал он Дикки Виду. — Фокус удастся; я уж это вижу по заряду.
Он отошел на другой конец комнаты и поднял пистолет.
— Теперь я выстрелю из него, — сказал он, — и этим починю часы. От взрыва пороха кусочки стекла сливаются вместе опять по-прежнему; а колесики, перелетая по воздуху, все продолжают вертеться и таким образом собирают вокруг себя все остальные части, и часы, совершенно как новые и не переставая тикать во всю мочь, окажутся в кармане пиджака того джентльмена, в которого я выстрелю.
Он направлял пистолет то на того, то на другого, словно не решаясь выстрелить, да и никто из них, по правде сказать, не желал этого особенно. Единственный, кто не боялся, это Боб Приттс, величайший плут и мошенник во всем Клейбюри. Он с самого начала все подсмеивался над фокусами, говоря, что видал раньше не такие, а даже много лучше.
— Валяйте, — сказал он, — я вас не боюсь, вы не можете хорошо прицелиться.
Фокусник направил на него пистолет и спустил курок; выстрел раздался — и в ту же минуту Боб Приттс вскочил с места с страшным криком и, закрывая руками глаза, начал скакать по комнате как помешанный.
Все также повскакали с мест, окружили его и спрашивали, что с ним такое, но Боб не отвечал ничего. Он все вопил ужасным голосом и, наконец, выскочил вон из комнаты и, пряча лицо в платок, побежал домой изо всех сил.
— А все-таки влопались, приятель, — сказал Билль Чемберс фокуснику. — Я так и думал, что вы не успокоитесь, пока не накуролесите чего-нибудь. Вы прострелили глаза бедному Бобу Приттсу.
— Ничуть не бывало, — сказал фокусник. — Он только испугался; вот и все.
— Испугался? — повторил Питер Губбинс. — Да ведь вы стреляли часами Дикки Вида прямо ему в лицо?
— Глупости, — сказал фокусник. — Часы упали ему в карман, и он найдет их там, когда опомнится.
— Как, вы говорите, что Боб Приттс убежал отсюда с моими часами в кармане? — завопил Дикки Вид.
— Несомненно, — отвечал тот.
— Тебе бы лучше догнать Боба прежде, чем он найдет часы, Дикки, — сказал Билль Чемберс.
Дикки Вид не отвечал: он уже бежал за Бобом так скоро, как только позволяли его коротенькие ножки, и большинство из нас последовало за ним, чтобы видеть, что произойдет.
Дверь была заперта, когда мы подошли, но Дикки Вид принялся колотить в нее изо всей мочи, и, наконец, открылось верхнее окно и из него показалась голова мистрис Приттс.
— Шш! — произнесла она шопотом. — Уходите!..
— Но мне нужно видеть Боба, — сказал Дикки Вид.
— Нельзя его видеть, — отвечала мистрис Приттс. — Его подстрелили, бедняжку. Разве вы не слышите, как он стонет?
До тех пор мы ровно ничего не слыхали, но после того, как она это сказала, действительно стоны Боба можно было бы услышать за версту; они были ужасны!
— Вот бедняга, — сказала мистрис Приттс.
— Не войти ли мне помочь вам уложить его в постель? — спросил Дикки Вид, чуть не плача.
— Нет, благодарю вас, мистер Вид, — отвечала мистрис Приттс. — Вы очень добры, но ему было бы неприятно, если бы до него дотрагивались чьи-нибудь руки, кроме моих. Я пришлю вам сказать, как он будет себя чувствовать завтра утром.
— Постарайся завладеть его пиджаком, Дикки, — прошептал Билль Чемберс. — Предложи починить его; наверно, будет не лишнее.
— Ну, мне очень жаль, что я не могу помочь вам, — сказал Дикки Вид, — но я заметил прореху в пиджаке Боба, и так как ему, вероятно, придется полежать сколько-нибудь в постели, то это будет удобный случай для меня починить его. Если вы выбросите мне его в окно, я примусь за него сегодня же.
— Благодарю вас, — сказала мистрис Приттс. — Если вы подождете минуту, я только выну, что у него в карманах, и сейчас брошу вам пиджак.
Она отошла от окна назад в комнату, а Дикки Вид заскрежетал зубами и сказал Биллю Чемберсу, что в первый же раз, как тот сунется ему что-нибудь советовать, он ему это припомнит. Он все стоял и весь трясся, пока мистрис Приттс не захлопнула опять окно; тогда он повернулся к фокуснику, который также пришел с другими, и спросил у него, что же он намерен теперь делать.
— Говорю вам, что часы у него, — сказал фокусник, указывая на окно. — Они попали к нему в карман; я видел их. Он столько же ранен, сколько и вы. Если он ранен, то почему не посылает за доктором?
— Это уж не мое дело! — воскликнул Дикки Вид. — Мне нужны мои часы или двадцать фунтов.
— Мы переговорим об этом через день или два, — сказал фокусник. — Я даю свое знаменитое представление на ярмарке в Викхаме в понедельник, но еще до этого, в субботу, я вернусь сюда и дам другое представление в "Подсолнечнике", и тогда увидим, что можно будет сделать.
Дикки Вид, наконец, согласился, отправился домой спать и рассказал все своей жене. По ее совету он встал на утро в шесть часов и пошел узнавать о здоровье Боба Приттса.
Мистрис Приттс уже встала, когда он подошел, и, окликнув сначала Боба на лестнице, пригласила Дикки Вида итти наверх. Боб Притте сидел на постели, с лицом, сплошь обвязанным бинтом, и был, казалось, очень рад его видеть.
— Не всякий стал бы вставать в шесть часов, чтобы узнать, как я себя чувствую, — сказал он. — У тебя чувствительное сердце, Дикки.
Дикки Вид кашлянул и оглянулся кругом, стараясь определить, где именно могут быть его часы, если они только в этой комнате.
— Раз я здесь, то отчего бы мне не прибрать для тебя комнату немножко? — сказал он, вставая. — Я не люблю сидеть без дела.
— Спасибо, товарищ, — проговорил Боб и лег опять на постель и лежал смирно, наблюдая за Дикки Видом одним уголком глаза, незакрытым бинтами.
Не думаю, чтобы эта комната подвергалась когда-либо такой основательной уборке с тех пор, как в ней поселился Боб с женой, но часов своих Дикки Вид все-таки не видал, и что разозлило его еще более, это то, что мистрис Приттс уселась преспокойно на стул, сложила руки и еще указывала ему на места, оставшиеся неубранными.
— Оставь его в покое, — сказал Боб. — Он знает, что ему нужно. Куда ты девала те маленькие кусочки часов, что нашла на мне, когда перевязывала меня?
— Не спрашивай меня, — ответила мистрисс Приттс. — Я была в таком состоянии, что почти не знала, что делать.
— Они должны быть где-нибудь здесь, — сказал Боб. — Ты поглядывай, не увидишь ли их, Дикки, если найдешь, то возьми их себе: они ведь твои.
Дикки Вид постарался быть вежливым и поблагодарил его, потом вернулся домой и опять начал советоваться с женой. Никто не мог решить: был ли Боб Приттс в самом деле ранен или же он действительно нашел часы у себя в кармане и только притворяется. Но все были одинаково уверены в том, что так или иначе, но Дикки Вид своих часов никогда не увидит.
В субботний вечер здесь, в "Подсолнечнике", собралось еще больше народу, так как всем хотелось опять увидеть фокус с часами. Мы слышали, что он удался прекрасно и в Кудфорде и в Монкшаме, но Боб Приттс уверял, что поверит этому только тогда, когда сам увидит, не раньше.
Он явился в этот вечер одним из первых, потому что хотел, по его словам, узнать, сколько фокусник ему заплатит за все его страдания и за то, что так опорочил его доброе имя. Он вошел, опираясь на палку, с обвязанным еще лицом, уселся подле самого столика, за которым стоял фокусник, и все следил за ним как можно пристальнее, пока тот проделывал свои фокусы.
— А теперь, — сказал, наконец, фокусник, — я приступаю к своему знаменитому фокусу с часами. Те из вас, кто был здесь во вторник, когда я показывал фокус, конечно, помнят, что человек, в которого я выстрелил из пистолета, притворился, что ранен, и убежал домой с часами в кармане.
— Вы — лжец! — закричал Боб Приттс, вставая с места.
— Прекрасно, — заметил фокусник. — Снимите-ка эти бинты с лица и покажите нам всем, где вы ранены.
— И не подумаю! — воскликнул Боб. — Я не обязан вас слушаться.
— Снимите бинты, — настаивал фокусник, — и если есть хоть малейший след огнестрельной раны, я заплачу вам два соверена…
— Я боюсь, что застужу рану, — ответил Боб Приттс.
— Нечего тебе этого бояться, Боб, — сказал Джон Бигс, кузнец, подходя сзади и обхватывая его сильными руками. — Ну-ка, кто-нибудь снимите эти лохмотья; я подержу его.
Боб Приттс начал было сопротивляться, но потом, видя, что это ни к чему не послужит, совсем затих и стоял смирно, пока с него снимали повязку.
— Ну, вот, смотрите! — воскликнул фокусник, указывая на него. — Ни одного следа у него на лице, ни единого!
— Что? — вскричал Боб Приттс. — Вы говорите, что нет никаких следов?
— Говорю, — сказал фокусник.
— Слава богу! — вскричал Боб Приттс, всплеснув руками. — Слава богу! А я-то боялся, что буду обезображен на всю жизнь. Одолжите мне кто-нибудь кусочек зеркала: я просто поверить этому не могу.
— Ты украл часы Дикки Вида, — сказал Джон Бигс. — Я подозревал тебя все время. Ты вор, Боб Приттс; вот кто ты такой!
— Докажи это, — закричал Боб Приттс. — Ты слышал, что фокусник тогда сказал, что последний раз, как он пробовал, фокус не удался и ему пришлось заплатить восемнадцать пенсов хозяину часов?
— Это я только пошутил, — заметил фокусник Джону Бигсу. — Я всегда могу сделать этот фокус, и сделаю его сейчас. Кто-нибудь будет так добр одолжить мне часы.
Он оглянулся на всех, бывших в комнате, но никто не отозвался — а иные предлагали чужие часы, хозяева которых не хотели с ними расстаться.
— Ну, ну, сказал фокусник, — неужели никто из вас мне не доверяет? Часы будут так же сохранны, как у вас в кармане. Я хочу доказать вам, что этот человек — вор!
Он продолжал упрашивать, и, наконец, Джон Бигс вынул свои серебряные часы и отдал ему, только с условием, чтобы он ни под каким видом не стрелял ими в карман Боба Приттса.
— Не так же я глуп! — сказал фокусник. — Ну, теперь все посмотрите хорошенько на эти часы, чтобы быть уверенными, что я вас не обманываю.
Он протянул их по очереди всем, и когда все посмотрели, подошел к столу и положил часы на стол.
— Дайте и мне посмотреть, — говорит Боб Приттс. — Я не позволю порочить свое доброе имя так, задаром, если могу помешать этому.
Он взял часы, подержал, поднес их к уху и опять положил на стол.
— А это тот утюг, которым вы будете разбивать их? — спросил он.
— Тот самый, — сказал фокусник, смотря на него очень неласково. — Может-быть, вы желаете и его осмотреть?
Боб Приттс поднял его и посмотрел.
— Да, приятель, — сказал он, — это обыкновенный железный утюг. Лучшего ничего и не придумаешь, чтобы разбивать часы.
Он взмахнул им в воздухе и, прежде чем кто-нибудь мог двинуться, опустил изо всей силы прямо на часы. Фокусник подскочил к нему и схватил его за руку, но было уже поздно, и он обратился в ужасном волнении к Джону Бигсу:
— Он разбил ваши часы, — закричал он. — Он разбил ваши часы!
— Ну, так что же? — сказал Джон Бигс. — Ведь их же и следовало разбить! Разве нет?
— Да, только не ему, — сказал фокусник, прыгая вокруг стола. — Теперь я умываю руки от всей этой истории.
— Слушайте вы! — заорал Джон Бигс. — Нечего мне говорить, что вы умываете руки. Докончите ваш фокус и отдайте мне мои часы такими, как они были прежде.
— Нет, после того, как он вмешался в мои дела, — сказал фокусник, — если уж он так умен, то пусть сам теперь сделает фокус.
— Мне бы лучше хотелось, чтобы вы его сделали, — сказал Джон Бигс. — Зачем вы ему позволили вмешаться?
— Как же мне было догадаться, что он хочет делать? — спросил фокусник. — Теперь вы должны это уладить между собой; мне тут нечего делать.
— Ладно, Джон Бигс, — сказал Боб Приттс. — Если он не хочет сделать, то я сделаю. Если только этот фокус возможен, то не все ли равно, кто это сделает? Не думаю, чтоб кто-нибудь сумел разбить часы лучше меня.
Джон Бигс взглянул на них и начал опять просить фокусника сделать фокус, но тот решительно отказался.
— Теперь нельзя его сделать, — сказал он, — и предупреждаю вас, что если будут стрелять из пистолета, то я не отвечаю за то, что может случиться.
— Если он не хочет, то Джордж Кетл зарядит пистолет и выстрелит, — сказал Боб Приттс. — Он был в ополчении и умеет стрелять.
Джордж Кетл подошел к столу весь красный от полученной при всех похвалы и начал заряжать пистолет.
— В меня не стреляй, Джордж Кетл, — сказал Боб. — Меня уже раз назвали вором, и я вовсе не хочу, чтобы называли и во второй раз.
— Бросьте вы этот пистолет, дурак, пока еще не наделали беды, — закричал фокусник.
— В кого же мне стрелять? — спросил Джордж Кетл, поднимая пистолет.
— Лучше всего, я думаю, в фокусника, — сказал Боб Приттс, — потому что если все случится так, как, по его словам, должно случиться, то часы окажутся у него в кармане.
— Да где же он? — сиросил Джордж Кетл, оглядываясь.
Билль Чемберс задержал его как-раз в ту минуту, когда он хотел проскользнуть в дверь, чтобы позвать хозяина, и когда его привели назад и Джордж Кетл прицелился в него из пистолета, он закричал во все горло.
— Помогите! Караул!.. Он убьет меня! Никто не может делать этот фокус, кроме меня.
— Но вы же говорите, что не хотите его делать? — продолжал Джон Бигс.
— Теперь — нет, теперь не могу! — закричал фокусник.
— А я не хочу, чтобы мои часы пропали из-за вашего нехотения, — сказал Джон Бигс. — Привяжите его к стулу, ребята.
— Хорошо же, — сказал фокусник, очень бледный. — Не привязывайте меня, не надо. Я буду сидеть смирно, если вы хотите, только лучше вынести стул на воздух во избежание несчастия. Давайте-ка его сюда, вперед.
Джордж Кетл сказал, что это все глупости, но фокусник уверял, что фокус всегда лучше удается на открытом воздухе, и, наконец, они уступили, вывели его и вынесли стул наружу.
— Теперь, — сказал фокусник, садясь на стул, — вы все ступайте и становитесь рядом с тем человеком, который будет стрелять. Когда я скажу "три" — стреляйте. Ах да, вот глядите, вот и часы на земле!
Он указал пальцем и, когда все невольно взглянули вниз, соскочил со стула и бросился бежать со всех ног по дороге в Викхам. Это было так неожиданно, что никто не понял в первую минуту, в чем дело; затем Джордж Кетл, который также глядел вниз вместе с прочими, повернулся и спустил курок.
Последовал страшный взрыв, который почти оглушил нас всех, и вся спинка стула разлетелась вдребезги. К тому времени, как мы опомнились, фокусника почти уже не было видно вдали, а Боб Приттс объяснил Джону Бигсу, что хорошо еще, что его часы были не золотые.
— Вот что значит верить чужому больше, чем человеку, которого вы знали всю свою жизнь, — говорил он, покачивая глубокомысленно головой. — Надеюсь, что следующий, кому вздумается порочить мое доброе имя, отделается не так дешево. Я чувствовал все время, что этот фокус не может удасться; само собой разумеется, что не может; это было бы неестественно. А между тем я, со своей стороны, сделал все, что мог, чтобы он удался.

ШЕЛ ПО ГОРОДУ ВОЛШЕБНИК (повесть, в которой случаются чудеса. СССР, 1960-е). - XVII серия

…на улице было очень много народу. Все шли с сумками и свертками, все торопились в этот предпраздничный вечер. Все говорили громко и смеялись, потому что перед праздником у людей всегда особенно хорошее настроение. Трамваи, разукрашенные флажками, отчаянно звеня, протискивались сквозь толпы людей, которые сегодня расхаживали по улицам как попало. Постовой милиционер не обращал внимания на беспорядок. Он все равно не смог бы справиться. Да его сегодня как-то и не особенно боялись.
Впрочем, один человек, увидев постового, заблаговременно перешел на другую сторону. Ему не хотелось попадаться на глаза именно этому постовому.
Конечно, постовым был старшина Софронов, а осторожным человеком - Толик.
Трудно было надеяться, что в этой толчее удастся разыскать папу. Но вдруг повезет! Толик знал, что папа будет гулять по улицам, пока не успокоится. Толик шел, озираясь по сторонам, и держал руку в кармане. В кулаке была зажата спичка. Как только он увидит папу, то сразу сделает какое-нибудь чудо, и папа поверит. А потом они вместе будут обсуждать, как истратить остальные спички.
Но папы все не было.
У киоска, где продавалось мороженое, стояла очередь. Вертя головой, чтобы случайно не пропустить папу, Толик встал в самый хвост. Очередь двигалась быстро. У самого прилавка Толик обнаружил, что не взял денег. Это его не испугало. Сунув руку в карман, Толик прошептал несколько слов, и тут же в его ладони зашуршала бумажка.
- Два пломбира, - сказал Толик.
- У меня нет сдачи с таких денег, - сказала продавщица, взглянув на сторублевку. (- это месячная зарплата папы Толика. Ну, без доплат и премий... На нынешние деньги - штук двести, наверное. А пломбир стоил 19 коп. - germiones_muzh.) - Удивительно, как это тебе мама такие деньги доверила.
- А я мороженого хочу, - сказал Толик.
- Ну что он там копается! Давайте побыстрей! - зашумели сзади.
- Граждане, кто сто рублей разменяет? - спросила продавщица.
Очередь засмеялась.
- Чего там сто, давай уж сразу тысячу!
- Еще надо проверить, откуда у мальчишки такие деньги, - произнес кто-то сердитым голосом.
Толик попятился от прилавка.
- Держи его! - шутливо сказал тот же голос.
Но Толику было не до шуток. Он быстро отошел от прилавка и нырнул в толпу, проклиная себя за то, что не догадался назвать хотя бы пятерку. С этой сотней теперь и в магазине показаться опасно.
Пробежав на всякий случай с полквартала, Толик увидел, что навстречу идет Мишка с Майдой. Толик снова хотел перейти на другую сторону, но Мишка его уже заметил.
- Ты зачем наши стихи читал? - без всякого предисловия спросил Мишка.
- А твое какое дело!
- Потому что это нечестно.
- Да чего вы ко мне со своей честностью пристаете! - возмутился Толик. - Честно, нечестно… Надоели!
- Никто к тебе не пристает, - сказал Мишка. - Ты лучше руку из кармана вынь. Майда не любит, когда руки в карманах держат.
- Чихал я на твою Майду!
- Ты очень много воображать стал, - сказал Мишка.
- Сколько надо, столько и воображаю. Не учи ученого.
Толик глянул поверх Мишкиного плеча и съежился. Ему хотелось стать как можно незаметнее. Навстречу ему, отдуваясь и пыхтя, с толстой улыбкой на толстом лице шел толстый доктор из зоопарка. Как всегда, он нес множество свертков, которые расползались и стремились упасть на тротуар.
Доктор был уже близко, когда Толик стремительно бросился на другую сторону улицы. Нечаянно он задел какую-то женщину, а та задела доктора, и свертки посыпались на асфальт.
Мишка кинулся собирать свертки. А доктор даже не взглянул на женщину, которая его толкнула. Наверное, он привык к тому, что он толстый и его все время толкают.
- Большое спасибо, молодой человек, - сказал доктор Мишке, когда все свертки снова оказались у него в руках. - У меня, видите ли, жена в больнице, и приходится все делать одному. Могу я угостить сарделькой вашу замечательную собаку?
- Спасибо. Она не возьмет.
- Значит, она тем более замечательная, - улыбнулся доктор и пошел дальше, протискиваясь сквозь толпу.
Мишка огляделся по сторонам. Толика не было. Он исчез внезапно, будто растаял.
Он не ушел, не убежал, не спрятался, а просто ИСЧЕЗ. Как тогда, у клетки со львом.
Мишка стоял посреди тротуара. Его толкали прохожие. Но он не замечал ничего. Он вспоминал. Перед ним, как на экране кино, проплывали чудеса Толика. Чудеса расплывались и сталкивались, но вот наконец собрались в одну кучу, и тогда Мишка подумал, что этого просто не может быть. И еще он подумал, что все это было. Все это не приснилось, не показалось, потому что не может ни казаться, ни сниться разным людям одно и то же.
«Значит, Толик - это не Толик, - подумал Мишка. - Но где же тогда Толик?»
И тут же впервые он понял, что с настоящим Толиком что-то случилось и нужно искать его немедленно.
Мишка подобрал поводок и вместе с Майдой прямо через газон побежал к знакомому дому…

ЮРИЙ ТОМИН