July 5th, 2019

правила - и направленья

а чем человек отличается от зверя? - Тем, что на двух ногах и голый:)? Да нет, еще Диоген доказал Платону, что этого недостаточно. Сущностное отличие человека от животного (остального) мира в том, что звери-птицы-гады живут в рамках заданных им условий и не меняют своей природы. Орёл в своей жизни не поплывет, уж не взлетит... А человек способен преодолевать и развивать свою природу, не ограничиваясь данностями.
Творчеством во вселенной занимаются только Бог и человек - ни Ангелы, ни бесы несмотря на их мудрость и мощь этим неживут. И человек ответственен перед Богом за свой рост. Ибо задача в том, чтобы приблизиться к Богу и стать Им (да, да! Именно так говорят святые - чудотворцы и мученики, нестяжатели и странники этого мира, избравшие вместо времени вечность).
Потому люди принципиально делятся на две половины. Одна живет правилами, данностями, удобно подлаживаясь к ним, но ничего не добавляя. (Правило статично; таблица - это клетка). Вторая же половина - это те, кто живут не тем, что есть, а тем, что дОлжно: люди долженствования. Именно они развиваются и даже пытаются помочь в этом другим. Направление - это динамика, вектор. Оно всегда ведёт:)
Можно всю жизнь заниматься генетикой, веря в то, что ты непреложно определен формой и содержанием доставшихся в наследство хромосом. И не сдвинуться с места, оставшись жертвой обстоятельств... - А можно в один прекрасный миг понять, что человек способен без научных институтов и аппаратных мощностей изменить собственную генетику. В продолжение одной жизни. В три дня. В один миг. (Это бывает легко, а бывает больно и мучительно. Но никогда это не бывает по прихоти - для любимого себя. Именно поэтому в преображении всегда участвует живая Истина, всеобщее Благо. Превечный Бог. - Назовите в меру своего смысла).
Наша история это история попыток самопреодоленья. Ее мало изучать - ее надо продолжить.
Желаю вам счастья.

полицейский захват (дворянина, переодетого приказчиком). 1479 г., Франция, город Тур

…изнуренный усталостью, дворянин действительно спал глубочайшим сном. Когда он вернулся из своей любовной экспедиции, то смелости и пыла, с какими он устремлялся к опасным наслаждениям, он уже не чувствовал при мысли о необходимости оберегать себя от опасностей, неясных или только воображаемых, в которые уже, быть может, и не верил. Поэтому он не стал чистить свою испачканную одежду и уничтожать следы своих успешных уловок, отложив все до следующего дня. Это было большой ошибкой, и ей, как нарочно, способствовали все обстоятельства. В самом деле, пока он справлял праздник своей любви, луна успела зайти, и теперь он, потеряв терпение, не разыскал всех винтов проклятой замочной коробки. Затем, проявляя небрежность, свойственную человеку, преисполненному радости или охваченному непреодолимой дремотой, он положился на счастливый случай, столь благосклонный к нему до тех пор. Как он ни внушал себе, что должен проснуться на рассвете, но происшествия дня и волнения ночи помешали ему сдержать слово, данное самому себе. Счастье забывчиво. Не таким уже страшным показался Корнелиус молодому дворянину, когда тот укладывался на свою жесткую постель, с которой столько несчастных отправлялось на виселицу, — и эта беспечность его погубила. Пока королевский казначей не возвратился из Плесси-ле-Тур в сопровождении главного судьи и его страшных стрелков, мнимого Гульнуара стерегла старая дева (сестра казначея, к которому дворянин устроился под видом приказчика. – germiones_muzh.), которая уселась на ступеньках винтовой лестницы, не смущаясь холодом, и вязала чулки для Корнелиуса.
Молодой дворянин все еще был во власти тайных наслаждений этой упоительной ночи, не зная о несчастье, которое приближалось к нему вскачь. Он видел сны. Его сонные грезы, как это случается в молодости, были такими яркими, что он не знал, где начинались сновидения и кончалась действительность. Во сне он снова сидел на подушке у ног графини, его голова лежала на коленях, от которых исходило ласковое тепло, и он слушал рассказ о преследованиях и мучениях, которым тиран-граф (сосед казначея. – germiones_muzh.) подвергал свою жену; его растрогал рассказ графини, бывшей одною из внебрачных дочерей Людовика XI - и притом самой любимой; юноша обещал пойти на следующий день все открыть этому грозному отцу; они убеждали друг друга, что все устроится как нельзя лучше, что брак будет расторгнут, муж посажен в тюрьму, — а между тем муж мог проснуться при малейшем шуме, и его меч угрожал им смертью. Теперь, в сонных грезах, огонь светильника, пламя очей, цвета ковров и тканей были ярче; ощутимее исходил аромат от ночной одежды, сильнее напоен любовью был воздух, все вокруг больше дышало знойною негой, чем это было в действительности. И Мария сновидений гораздо менее, чем настоящая Мария, была способна устоять перед томными взглядами, кроткими мольбами, колдовскою нежностью расспросов и искусным молчанием, перед сладострастной настойчивостью и перед собственным ложным великодушием, которое придает такую пламенность первым мгновениям страсти, возбуждает в душах новое опьянение при каждом новом, все более сильном порыве любви. Соблюдая положения любовной казуистики тех времен, Мария де Сен-Валье предоставила своему возлюбленному лишь ограниченные права. Она охотно позволяла целовать ее ножки, ручки, платье, шею; она не отвергала его любви, соглашалась на то, чтобы любовник посвятил ей свои заботы и всю свою жизнь, позволяла ему умереть за нее, она предавалась страсти, которую еще больше разжигали строгие, доходившие порой до жестокости, запреты подобного полуцеломудрия; но сама она оставалась неподатливой, решив одарить любовника высшей милостью лишь в награду за свое освобождение. В те времена, чтобы расторгнуть брак, нужно было ехать в Рим, склонить на свою сторону нескольких кардиналов и предстать пред лицом его святейшества папы, заручившись благорасположением короля. Мария хотела добиться свободы для своего чувства, чтобы принести ее в дар любимому человеку. Почти все женщины тех времен обладали достаточно сильной властью над сердцем мужчины, чтобы воцариться там и внушить такую страсть, которая подчинила бы себе всю его жизнь. Но во Франции дамы пользовались вообще таким почетом, чувствовали себя такими владычицами, были полны такой красивой гордости, что там мужчины больше принадлежали своим возлюбленным, чем те принадлежали им; часто за любовь к женщине платили своею кровью и, чтобы принадлежать ей, подвергались множеству опасностей. Но Мария сновидений, более снисходительная, чем подлинная Мария, и тронутая самоотвержением своего возлюбленного, плохо защищалась от бурной любви красивого дворянина. Какой же из двух Марий нужно было верить? Быть может, той, что явилась мнимому ученику во сне? Быть может, дама, которую он видел во дворце Пуатье, прикрыла свое настоящее лицо маской добродетели? Вопрос щекотлив, для дам будет лучше, если мы оставим его нерешенным.
…В тот миг, когда Мария сновидений готова была, казалось, позабыть свое высокое достоинство и снизойти к любовнику, тот почувствовал, что его схватила чья-то железная рука, и услышал ехидный голос главного превотального судьи:
— Ну, благочестивый паломник, отдохнули от своих ночных странствий? Не пора ли вставать?
Филипп увидел черное лицо Тристана (знаменитый парижский прево Людовика XI. – germiones_muzh.), узнал его язвительную улыбку; а дальше, на ступеньках лестницы, он заметил Корнелиуса, его сестру и, позади, стражников превотального суда. При этом зрелище, при виде этих дьявольских лиц, дышавших или ненавистью, или тем мрачным любопытством, с которым взирают на свою жертву палачи, — Филипп Гульнуар сел и протер себе глаза.
— Клянусь богом! — воскликнул он, выхватив из-под подушки кинжал, - сейчас как нельзя более кстати побаловаться ножами!
— Ого! Сразу видно дворянина, — заметил Тристан (тут прево отпустил схваченного, давая действовать страже. – germiones_muzh.). — Предо мною, кажется, Жорж д'Эстутвиль, племянник командующего войсками арбалетчиков?
Услышав из уст Тристана свое настоящее имя, молодой д'Эстутвиль меньше испугался за себя, чем за свою несчастную возлюбленную, которая могла подвергнуться опасности, если бы он был опознан. Чтобы устранить всякое подозрение, он воскликнул:
— Не сдамся, клянусь дьяволом! На помощь, мои бродяги!
Испустив в отчаянии этот крик, молодой придворный сделал огромный прыжок и с кинжалом в руке оказался на площадке лестницы. Но подручные превотального судьи привычны были к подобным столкновениям. Когда Жорж д'Эстутвиль достиг ступенек, они ловко схватили его, не обращая внимания на то, что одному из стражников он нанес сильный удар кинжалом, правда, только скользнувшим по кольчуге (бронированному стражу не было нужды ловить за руку ножевика – он просто обхватил его, остальное сделали напарники. Точно так же стража редко пускала в ход другое оружие, кроме палок – служебных жезлов. Их было достаточно, чтоб сломать руку буяну. – germiones_muzh.); затем они его обезоружили, связали ему руки и повергли на постель пред взоры своего начальника, застывшего в раздумье.
Тристан молча посмотрел на руки пленника, почесал бороду и сказал Корнелиусу, показывая на них:
— У него руки совсем не такие, как у бродяги или ученика. Должно быть, из знатных.
— Во всяком случае ворует он знатно! — воскликнул с горечью ссудных дел мастер… — Любезный Тристан, дворянин это или мужик, но он разорил меня, мошенник! Мне не терпится увидеть, как подогреют ему все четыре лапки или обуют в ваши красивые сапожки. Нет сомнения, что он — начальник целого легиона зримых и незримых дьяволов, которые знают все мои тайны, открывают мои замки, грабят и изводят меня. Они очень богаты, куманек! Ах! на этот раз мы завладеем их сокровищами, так как по всему видно, что этот молодчик настоящий Крез. Я получу обратно свои милые рубины и немалую сумму денег; у нашего достойного короля будут теперь экю в изобилии…
— О! наши тайники крепче ваших! — сказал Жорж улыбаясь (казначей врет – а дворянин наговаривает на себя. – germiones_muzh.).
— А, проклятый вор! Он сознается! — воскликнул скряга.
Превотальный судья был занят исследованием одежды Жоржа д'Эстутвиля и осмотром замка.
— Это ты отвинтил замок?
Жорж молчал.
— Ну что ж, молчи, если хочешь. Скоро ты исповедуешься в пыточной исповедальне, — промолвил Тристан.
— Хорошо сказано! — воскликнул Корнелиус.
— Уведите его, — сказал судья.
Жорж д'Эстутвиль попросил разрешения одеться. По знаку своего начальника, стражники проворно его одели, — так кормилица сменяет пеленки младенцу, пользуясь моментом, когда он спокоен.
Огромная толпа запрудила улицу Шелковицы. Ропот народа все увеличивался, — казалось, вот-вот вспыхнет бунт. Известие о краже разнеслось по городу еще с утра. Об ученике шла молва, что он красив и молод, и он привлекал к себе всеобщие симпатии, что еще подогревало давнишнюю ненависть к Корнелиусу; и вот сыновья почтенных матерей, молодые женщины в красивых башмаках, со свежими лицами, которые не стыдно было показать людям, желали взглянуть на жертву. Когда показался Жорж, выведенный стражем, и тот, садясь верхом на лошадь, старательно намотал себе на запястье конец толстого кожаного ремня, державшего пленника на привязи и крепко связывавшего ему руки, поднялся невообразимый шум. Для того ли, чтобы увидеть Филиппа Гульнуара или чтобы его освободить, задние оттеснили передних к пикету кавалерии, расположенному перед Дурным домом. В эту минуту Корнелиус при содействии своей сестры запер дверь и закрыл ставни с поспешностью, которую вызывает панический страх. Тристан, не привыкший уважать людей, так как народ в ту эпоху не достиг еще верховной власти, — ничуть не опасался бунта.
— Оттесните их, оттесните! — сказал он своим людям.
При этих словах своего начальника лучники пустили лошадей вскачь к нижнему концу улицы. Двое-трое зевак были подмяты копытами, нескольких других так сильно прижали к стенам, что чуть не задавили, и толпа благоразумно решила разойтись по домам.
— Дорогу королевскому суду! — кричал Тристан. — Что вам здесь надо? Хотите, чтобы вас перевешали? Идите, друзья мои, восвояси, ваше жаркое подгорает! Эй, сестрица! У вашего мужа штаны в дырках, возьмитесь-ка за иголку!..

ОНОРЕ ДЕ БАЛЬЗАК «МЭТР КОРНЕЛИУС»

зачем вернулся мертвый старейшина (Мексика, 1930-е)

…боги тоже нуждаются в хороших людях. Чтобы отличить их от остальных, они берут этих людей к себе. Нам это приносит горе, ибо и нам нужны хорошие люди. Но боги знают, что делают, а мы не знаем и поэтому плачем. Один из старейшин (- индейцев кора. – germiones_muzh.) навеки смежил свои очи. Он устал смотреть на страдания соплеменников. Он уже не откроет глаза, ибо зачем смотреть на невзгоды? Самый старший его родственник спешит к правителю племени и сообщает горестную весть: старейшина не желает открывать глаза и двигать руками. Топили (- замы вождей. – germiones_muzh.) собирают всех родственников в Дом обычаев. Приносят остывшее тело и кладут на длинный стол, покрытый толстым шерстяным одеялом, вытканным усопшим. Оно служило ему покрывалом при жизни и послужит саваном после смерти.
У изголовья покойника, готового отправиться в свой последний путь, горит одинокая свеча. На освещенном пространстве пола — три длинных красно-синих пера из хвоста попугая и три стрелы. Сочетание огненно-красного и небесно-синего цветов, цветов мудрости, — благодарность богам. Наконечники стрел покрыты белым пушистым хлопком.
Старейшина, похожий на взволнованного хирурга, делающего операцию, торжественными, плавными движениями совершает обряд: смазывает кокосовым маслом мочки ушей покойного собрата и окуривает неподвижное тело, словно вылепленное из пепельно-серой глины, затвердевшей и потрескавшейся от дождя и солнца.
Прислонившись к двери, барабанщик и скрипач бросают во тьму невероятнейшие звуки. Эту музыку описать невозможно — пронзительные взвизгивания проникают, кажется, в самую душу. Словно собрались все сироты мира и рыдают хором. Этим отчаянным тоскливым воплям индейцы внимают в полнейшем молчании. Они курят, наполняя Дом обычаев дымом. Здесь пахнет потом и немытыми лохмотьями. Колеблется пламя погребальной свечи, она роняет единственную слезу.
Утром, с первыми золотистыми проблесками лучей, совершается погребение. Труп опускают на дно ямы и рядом кладут предметы домашнего обихода и глиняные горшки с пищей, которая понадобится во время долгого пути к богам. Ибо нехорошо, если такой добрый человек будет голодать.
После погребения удрученные индейцы возвращаются в свои хижины. Чтобы облегчить путь тому, кто навсегда сомкнул веки, индейцы три дня постятся. Они переносят голод стойко и лишь изредка пьют настой из пейоте (- тот самый пейот дон-Хуана. Наркотическое растение - кактус Лофофора Уильямса. – germiones_muzh.). Только тяжело больные едят раз в день. Проходит срок поста, и в Доме обычаев снова воцаряется тишина. Сюда приходят лишь старосты, следящие за тем, чтобы в помещении не сгущался мрак, чтобы все время дрожал оранжевый огонек свечи над перьями и стрелами. Через три дня племя собирается снова, чтобы избрать нового старейшину. Всем известно, кто им будет — самый старый из индейцев. По традиции он должен представиться племени.
Он появляется перед молчаливым собранием, проходит к столу и устремляет на него свой взгляд. Тонанче подает ему табак и кукурузные листья. Он сворачивает сигару, склеивает ее слюной и прикуривает от сосновой головешки. Затем погружается в размышление. По древнему священному обряду, в эти минуты боги должны облечь его полномочиями старейшины племени.
Перья, лежащие возле его ног рядом с горящей свечой, означают, что небо осветило его мудростью. Стрелы, наконечники которых прикрыты кусочками хлопка, грозят ему ядом, если он не сохранит тайн и чистоты обрядов племени. Значение символов хорошо известно всем, и каждый погружается в свои собственные мысли. Один из старост кладет новому старейшине в уши, нос, рот и на глаза кусочки ваты. После этого все немедленно покидают хижину, в ней остаются только два старейшины (- живой и мертвый. – germiones_muzh.). Один из них сообщает посвящаемому в этот сан, что хранится в священной пещере и о чем никто не должен знать. Затем все индейцы снова возвращаются в хижину, и посвящаемый вынимает мягкие комочки хлопка изо рта, носа и ушей. Это означает, что он клянется никому не выдавать доверенные ему тайны. Снова, но уже не столь печально звучит скрипка и барабан. Взлетают в небо ракеты, оповещающие окрестные горы, что церемония окончилась и новый старейшина остался в Доме обычаев один, чтобы приучиться беседовать со своими мыслями. Целые сутки он находится в хижине; потом все снова собираются в Доме обычаев, убирают стрелы и перья, чтобы под покровом ночи отнести их в пещеру богов, и задувают свечу.
Через два года могилу умершего старейшины разроют в присутствии всего племени. Его преемник возьмет в руки череп и отнесет его при свете луны в пещеру богов, где то, что прежде было обителью добрых мыслей, обретет вечный покой.

XIX
Рассказывают, что однажды старейшина поднялся из могилы. Видели даже, как он разрывал землю, осторожно озираясь, не следит ли за ним кто-нибудь, поднимал руки, потягивался, оправлял землю, чтобы ничего не было заметно, и растаял во мраке ночи…
— Он бродит где-то здесь!
— Он бродит где-то здесь! Он кружит во тьме!
У суеверий тысячи глаз, и они видят, как он пробирается в ночи, то исчезает, то неожиданно появляется, чтобы снова растаять, сковав ужасом душу того, кто это заметил. Страх ловит странный шорох шагов, выхватывает силуэт призрачной тени из бесчисленного множества других.
— Посмотри!.. Вот он!.. Видишь? Вот он остановился и наклонился… Вот он смотрит сквозь щели внутрь хижины… Он страдает!.. Да, он очень страдает!.. Слышишь? Он плачет… Слушай… Смотри… Он присел на корточки и плачет…
Наверное, не хватило оставленных в могиле припасов для длинного пути в обитель богов, а может быть, он бродит неприкаянным потому, что не заслужил успокоения, так как много грешил?.. Или же он желает по-прежнему быть старейшиной племени?
Хуан Серахуан — колдун племени кора. У него птичьи черты лица и извивающееся, как лиана, тело. Он на равной ноге с богами и злыми духами. Внешне он как две капли воды похож на священника из Сан-Бласа. Колдун советует принести в хижину, принадлежавшую покойному, запасы еды: фрукты, овощи, копченое мясо, кукурузную муку — и затем всем удалиться, чтобы страждущая душа без помех выбрала то, чего не хватает ей для длинной дороги.
Если душа покойного вышла из могилы за тем, чтобы запастись пищей, то она пролетит легким ветерком и исчезнет. Если же она покинула могилу потому, что над ней тяготеет проклятие, то она скроется, приняв облик агути (- грызун типа зайца. – germiones_muzh.). Потому что, по поверьям индейцев, агути — это смятенная душа, которая копает норы в земле, ищет свое потерянное тело, чтобы соединиться с ним. Но если же покойный вернулся в поселок для исполнения своих прежних обязанностей старейшины, то ему будет предоставлено место в пещере богов.
Две ночи сидел Хуан Серахуан у хижины умершего старейшины, посреди круга, образованного воткнутыми в землю стрелами. В первую ночь ущербный месяц осветил склоненный силуэт старейшины, подошедшего к двери. Он не пожелал войти в хижину и заплакал. Хуан Серахуан услышал его плач и попросил взять пищу и с миром уйти, но тень пошла к Дому обычаев и там скрылась — остались светящиеся знаки на балке строения.
На следующее утро в поселке показалась процессия индейцев. Под аккомпанемент грохочущих барабанов они выкрикивали бранные слова, чередовавшиеся с просьбами, делали то дружеские, то угрожающие жесты, умоляли привидение и требовали от него исчезнуть и никогда больше не появляться.
На следующую ночь колдун Хуан Серахуан дежурил внутри круга оперенных стрел, но привидения не видел. Светлый ноготок месяца как нарочно спрятался в тучах. Он слышал лишь печальный голос, доносившийся подобно дуновению ласкового ветерка. Колдун, крича и размахивая руками, направился в ту сторону, откуда раздавался голос. Иногда колдун замедлял шаги и делал вид, что с кем-то борется. Затем, прикладывая ладонь к уху, к чему-то прислушивался и снова продолжал путь. Потом останавливался и снова боролся. Но тоскливые и печальные слова продолжали доноситься к нему с каждым новым порывом ветра, и Хуан Серахуан в отчаянии вернулся в образованный стрелами круг.
На третью ночь при свете луны Хуан Серахуан заметил на тропинке, ведущей в Дом обычаев, тень старейшины. Проскользнув мимо колдуна, она вошла внутрь круга, окаймленного стрелами, и здесь исчезла…
Утром принесенные в хижину умершего старейшины припасы оказались разбросанными и кое-чего не хватало.
Тогда опять собрались жители селения. Хуан Серахуан, шевеля своим остреньким личиком, как бы нанизывал слова одно на другое:
— Ему не нужно еды, он не хочет есть. Он страдает не из-за себя, а из-за нас. Он не хочет оставаться под землей, вместе со своим телом, и не хочет быть с богами, а желает остаться с племенем, охраняя его… Поэтому он исчез, как только вошел внутрь круга из стрел… Покойный старейшина ходит и плачет, ищет и не находит свой аскель.
Хервасио приказал построить аскель. Из шкуры оленя и жердей быстро соорудили ложе. Хервасио приказал отнести аскель в пещеру богов.
Следующая ночь прошла спокойно.

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ МЕНЕНДЕС (1904 - 1982. мексиканец, поэт, писатель и общественный деятель). "НАЙЯР"