June 5th, 2019

ДЖЕРОМ КЛАПКА ДЖЕРОМ

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЗАБОТИЛСЯ ОБО ВСЕХ

мне рассказывали люди, знавшие его с детства, - и я охотно им верю, что в возрасте одного года и семи месяцев он плакал, когда бабушка не позволяла ему кормить ее с ложки, а в три с половиной года его полуживым выудили из пожарной бочки, куда он залез, чтобы научить лягушку плавать.
Прошло еще два года, и он, показывая кошке, как перетаскивать котят, не причиняя им боли, повредил себе левый глаз и до сих пор видит им плохо. Примерно в то же время он серьезно заболел от укуса пчелы, которую пересаживал с цветка, где, по его мнению, она попусту теряла время, на другой, чьи медоносные свойства были намного выше.
Его страстью было оказывать помощь всем на свете. Случалось, что он проводил целое утро, втолковывая опытным наседкам, как высиживать цыплят. Вместо того чтобы пойти после обеда в лес за черникой, он оставался дома и раскусывал орехи для своей белки. Ему не было и семи лет, когда он начал спорить с матерью о том, как обращаться с детьми, и делал выговоры отцу за то, что тот неправильно воспитывает его.
Когда он был ребенком, ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем следить, чтобы дети вели себя хорошо. Эту скучнейшую обязанность он брал на себя по доброй воле, не рассчитывая на благодарность или награду. Ему было решительно все равно, старше или моложе другие дети, сильнее они его или слабее. Когда бы и где бы они ему ни попадались, он сейчас же принимался следить, чтобы они вели себя хорошо. Однажды во время школьного пикника из глубины леса послышались жалобные крики. Отправившийся на поиски учитель обнаружил, что он лежит ничком на земле, а один из его двоюродных братьев, мальчик вдвое выше и сильнее его, сидит на нем верхом и дубасит его размеренно и беспощадно. Поспешив спасти его, учитель спросил:
- Почему ты не играешь с маленькими мальчиками? Зачем ты связался с этим верзилой?
- Сэр, - ответил он, - я следил, чтобы он вел себя хорошо!
Он был очень отзывчивым мальчиком и охотно давал всему классу списывать решения задач со своей грифельной доски. Больше того, он упорно совал ее даже тем, кто ее вовсе не просил. Делал он это от всей души, но так как в его ответах всегда было множество ошибок, и к тому же ошибок своеобразных и неповторимых, присущих только ему одному, последствия для всех списавших были неизменно плачевными. В силу свойственной молодости привычки судить о явлениях по их непосредственным результатам, не вникая в их скрытые причины, одноклассники нередко поджидали его на улице, чтобы хорошенько отколотить.
Всю свою энергию он отдавал тому, чтобы совершенствовать окружающих, на себя ему времени уже не хватало.
Ему нравилось зазывать к себе домой желторотых юнцов и обучать их боксу.
- Ну-ка, стукни меня по носу! - командовал он, становясь перед противником в оборонительную позу. - Главное, не бойся. Бей сильнее!
Их не надо было долго просить. А он, чуть оправившись от неожиданности и уняв текущую из носа кровь, уже объяснял своим подопечным, что били они плохо, не по правилам, и что он с легкостью мог бы отразить их удары, если бы они дрались как полагается.
Дважды после игры в гольф он хромал в течение целой недели: ему вздумалось показывать новичку, как бить клюшкой по мячу. Однажды, играя в крикет, он стоял с битой в руках перед воротцами и, вместо того чтобы защищать их, объяснял своему метателю, как бросать мяч, и в это время мяч противника сбил среднюю стойку его ворот. После этого он долго и тщетно пререкался с судьей, стараясь доказать, что бросок был неправилен.
Рассказывают, что, когда ему в сильную бурю пришлось переезжать Ла-Манш, он взволнованно бросился на капитанский мостик, доказывая капитану, что "сию минуту видел огни милях в двух по борту!"
Сидя в омнибусе, он непременно устраивался около водителя, чтобы указывать ему препятствия, возникавшие на пути.
Мое знакомство с ним началось тоже в омнибусе. Впереди меня сидели две дамы. Кондуктор подошел к ним, чтобы получить деньги за проезд. Одна из них дала ему шестипенсовик, сказав, что едет до Пикадилли, куда билет стоит два пенса.
- Нет, нет, - сказала вторая дама своей приятельнице и дала кондуктору шиллинг (- в шиллинге 12 пенсов. – germiones_muzh.). - Мы сделаем иначе. Я должна тебе шесть пенсов. Дай мне четыре, и я заплачу за нас обеих.
Кондуктор взял шиллинг, оторвал два билета по два пенса и задумался над сдачей.
- Ну вот, - сказала вторая дама, - теперь верните моей приятельнице четыре пенса.
Кондуктор послушался.
- А ты отдай эти четыре пенса мне, - обратилась она к первой даме. Вот так. А теперь вы, - повернулась она к кондуктору, - дайте мне еще восемь пенсов, и тогда мы будем с вами в расчете.
Кондуктор нехотя отсчитал ей восемь пенсов: шестипенсовик, полученный им от первой дамы, и три монетки из своей сумки - пенни и два полупенса. Он сомневался в правильности выданной им сдачи и вышел из вагона на площадку, бормоча, что в его служебные обязанности не входит играть роль арифмометра.
- А теперь, - сказала вторая, старшая дама младшей, - я должна тебе ровно шиллинг.
Я полагал, что вопрос о расчетах покончен, как вдруг сидевший напротив меня румяный джентльмен оглушительным басом закричал:
- Эй, кондуктор! Вы обсчитали этих дам на четыре пенса.
- Кто кого обсчитал на четыре пенса?! - с негодованием воскликнул кондуктор, стоя на верхней ступеньке лестницы. - Я же выдал им два билета по два пенса!
- Два двухпенсовых билета - это не восемь пенсов, - с горячностью возразил румяный джентльмен и, обратившись к первой даме, спросил: - Скажите, сударыня, сколько вы дали кондуктору?
- Шесть пенсов, - ответила та, порывшись в своем кошельке, - а затем я дала четыре пенса тебе, - прибавила она, обращаясь к приятельнице.
- Недешевые билетики! - вмешался в разговор какой-то просто одетый человек, сидевший на задней скамейке.
- Не в этом же дело, дорогая, - запротестовала вторая дама. - Я с самого начала была должна тебе шесть пенсов.
- Но ведь я дала тебе четыре пенса, - настаивала первая.
- А мне вы дали шиллинг, вы! - заявил кондуктор, грозно указывая пальцем на старшую из двух дам.
Та утвердительно кивнула головой.
- А я дал вам сдачи шесть пенсов и потом еще два. Правильно? - продолжал он.
Дама подтвердила и это.
- А вот ей, - указал он на первую даму, - я дал четыре пенса. Так или не так?
- Которые я тут же передала тебе, дорогая, - подхватила младшая.
- Провались я на этом месте, если меня не обжулили на четыре пенса! - крикнул кондуктор.
- Позвольте, - снова вмешался румяный джентльмен, - ведь вы получили еще шестипенсовик от другой дамы.
- Которые я отдал вот ей! - воскликнул кондуктор, опять пуская в ход свой обличающий палец. - Обыщите мою сумку, нате! У меня нет ни одной шестипенсовой монеты!
Тут уже все успели забыть, кто что сделал, и начали противоречить и себе и друг другу. Наш румяный спутник взялся уладить дело, но добился только того, что, еще не добравшись до Пикадилли, трое пассажиров грозили пожаловаться на кондуктора за грубость, сам кондуктор успел позвать полисмена и записал имена и местожительство обеих дам, чтобы судиться с ними за неуплату четырех пенсов (которые они хотели заплатить немедленно, но румяный господин им не позволил). Младшая дама прониклась уверенностью, что старшая хотела ее одурачить, а та залилась слезами.
Румяный джентльмен доехал вместе со мной до вокзала Черинг-кросс. Там у кассы выяснилось, что мы оба живем в одном пригороде, и мы сели в одно купе. В течение всей дороги он толковал об этих четырех пенсах.
У дверей моего дома мы обменялись рукопожатием. Он пришел в восторг, видя, как близко мы живем друг от друга. Что привлекало его ко мне, я решительно не мог понять, так как сам он мне ужасно надоел и я почти не скрывал этого. Впоследствии я узнал, что у него было особое свойство приходить в восторг от всякого, кто не оскорблял его прямо в глаза.
Три дня спустя он без всякого приглашения ворвался ко мне в кабинет, видимо уже считая себя моим задушевным другом, и стал извиняться, что никак не мог навестить меня раньше, что я ему охотно простил.
- У вашего дома я встретил почтальона, и он передал мне для вас вот это, - сказал он, вручая мне голубой конвертик.
Там оказалось напоминание о необходимости внести плату за воду.
- Мы должны занять твердую позицию в этом вопросе, - заявил он. - Я вижу, плата тут начислена до двадцать девятого сентября. С какой стати платить эти деньги теперь, в июне?
Я ответил примерно в том духе, что платить за воду так или иначе придется, а потому не все ли равно, когда платить, в июне или в сентябре.
- Дело не в сроке, - ответил он, - а в принципе. Чего ради платить за воду, которой вы еще не пользовались? По какому праву они заставляют вас платить вперед?
Язык у него был подвешен хорошо, и я развесил уши, слушая его. В какие-нибудь полчаса он убедил меня в том, что это вопрос не пустяковый, что он связан с неотъемлемыми правами человека и гражданина и что если я заплачу эти четырнадцать шиллингов и десять пенсов в июне вместо сентября, то окажусь недостойным своих предков, отдавших жизнь в борьбе за те права, которыми я сейчас пользуюсь.
Он сказал, что водопроводная компания действует без малейших юридических оснований, и, поддавшись его уговорам, я тут же сел и написал председателю компании оскорбительное письмо.
В ответе, подписанном секретарем, говорилось, что ввиду непримиримости занятой мною позиции компания считает необходимым использовать этот случай для создания прецедента и потому подает на меня в суд, предлагая мне заблаговременно обратиться к своему адвокату.
Когда я показал письмо моему новому знакомому, он просиял.
- Предоставьте это дело мне! - ликовал он, пряча письмо секретаря в карман. - Мы им покажем!
И я предоставил это дело ему. Единственным оправданием мне может служить то, что я был поглощен работой над пьесой (по терминологии того времени она называлась комедийной драмой), и весь здравый смысл, которым я тогда располагал, очевидно, ушел на создание этой пьесы.
Решение мирового судьи несколько охладило меня и, наоборот, воспламенило его.
- Мировые судьи - безмозглые старые чучела, - говорил он. - Это дело уголовного суда!
Председатель уголовного суда оказался добродушным старым джентльменом. Его решение основывалось на том, что, поскольку оговорка, разрешающая взимание платы вперед, выражена в договоре довольно туманно, он не может отнести судебные издержки компании за мой счет. В итоге за все это удовольствие мне пришлось заплатить что-то около пятидесяти фунтов, правда, включая в эту сумму четырнадцать шиллингов и десять пенсов абонентной платы.
После этого мои отношения с услужливым соседом стали немного прохладнее, но, живя в одном пригороде, мне поневоле приходилось встречаться с ним, а еще чаще - слышать о нем.
На всякого рода вечерах и утренниках он неизменно задавал тон, а так как в подобных случаях он бывал необыкновенно милым и ласковым, то представлял особую опасность.
Никто более него не трудился ради всеобщего увеселения. Никому не удавалось так быстро вызвать всеобщее уныние и тоску.
Как-то раз на рождество я зашел к знакомым и еще из передней увидел странную картину. Пожилые дамы и мужчины, человек в общей сложности четырнадцать или пятнадцать, мрачно маршировали вокруг стульев, стоявших в центре гостиной, а наш румяный Попльтон играл что-то на рояле. Время от времени он переставал играть, и тогда каждый мог, опустившись на ближайший стул, немного передохнуть, а счастливец, которому не хватило стула, пользовался случаем, чтобы улизнуть, провожаемый завистливыми взглядами остальных. Я постоял у двери, наблюдая за этим противоестественным зрелищем, Но вот ко мне подошел только что ускользнувший из игры гость, и я спросил его, ради чего все это делается.
- Лучше и не спрашивайте, - с раздражением ответил он. - Очередная идиотская выдумка Попльтона. - И свирепо добавил: - А после этого мы будем играть в фантики!
Я попросил служанку не беспокоиться и никому не сообщать о моем приходе и, сунув ей за это шиллинг, сумел исчезнуть, никем не замеченный.
Сразу после сытного обеда Попльтон любил организовывать танцы, для которых надо было скатывать ковры или перетаскивать тяжелый рояль в противоположный угол комнаты.
У него был такой набор игр и развлечений, что он вполне мог бы открыть филиал чистилища на земле. Стоило человеку втянуться в интересный спор или увлечься беседой с хорошенькой женщиной, как на него налетал Попльтон, восклицая: "За мной, мы начинаем литературную игру!" Притащив несчастного к столу и снабдив его карандашом и бумагой, он требовал, чтобы тот немедленно нарисовал словесный портрет любимой им литературной героини, и стоял над душой жертвы, пока не добивался своего.
Однако Попльтон не щадил и самого себя. Кто, как не он, первый предлагал свои услуги, когда надо было провожать на вокзал одиноких старых дам. И он не успокаивался, пока не усаживал их в купе совсем не того поезда, какой им был нужен. Он любил играть в "диких зверей" с маленькими ребятишками, после чего те всю ночь мучились нервными припадками.
Нет и не было на свете человека с более благими намерениями, чем Попльтон. Навещая больных бедняков, он всегда приносил какое-нибудь лакомство, которое им было противопоказано. Для людей, предрасположенных к морской болезни, он великодушно, за свой счет, устраивал поездки на яхте, а страдания, которым они при этом подвергались, считал проявлением черной неблагодарности.
Он страстно любил брать на себя подготовку свадебных церемоний. Однажды он устроил так, что невеста явилась в церковь за три четверти часа до жениха, и тем самым вызвал неприятные переживания, омрачившие для всех радость этого светлого дня. В другой раз он забыл пригласить на венчание священника. Но зато он всегда был готов признать свои ошибки.
На похоронах он также играл немалую роль, доказывая убитым горем родственникам, насколько каждому из них удобнее или приятнее, что покойник уже отправился на тот свет, и выражая благочестивую надежду, что его собеседник скоро с ним встретится.
Но самым главным наслаждением его жизни было вмешиваться в семейные ссоры друзей и знакомых. Ни одна семейная ссора на много миль вокруг не обходилась без участия Попльтона. Обычно он начинал ролью примирителя, а кончал главным свидетелем со стороны истца.
Будь он журналистом или дипломатом, его страсть вмешиваться в чужие дела завоевала бы ему всеобщее уважение. Его ошибка заключалась в том, что он занимался этим в частной жизни.

кулачный русбой vs английский бокс

бокс - практически самый мощный ударный метод рукопашного боя. Он технически богат, но несложен - в отличие от восточных единоборств - и оч.результативен. Чтобы там ни говорили японцы и китайцы с малайцами и индусами - но учитывать фактор боксерских крюков им приходится. Не сомневайтесь.
Кулачный русский (онже украинский, онже белорусский) бой по сравнению с боксом - более архаичное народное единоборство. Кулачный бой небыл спортом избранных, как бокс. На нем не зарабатывали состояний. Бокс активно развивался в XVIII - XIX и XX веках, впитывал новые приемы со стороны, разрабатывал тактические схемы - русбой нет. В боксе есть мощные связки и серии ударов, разнообразные защиты и приемы маневрирования: нырки, сайд-степы и тэдэ. Кулачный русбой - это общий принцип пластического движения и несколько сильных простых ударов; защита восновном отшатыванием.
Какие же преимущества может иметь кулачный русский бой?
- Он может и имеет.
Во-первых, кулачный бой расчитан на коллективное столкновение: это бой в стенке или в толпе (свалка) и осуществляется на бегу. Его специфические удары подходят для нанесения "проходя мимо" и нетребуют высокой прицельности. Они восновном "проносного" типа. Бокс прицельное единоборство-дуэль, движения бойца в нем скупы, схватка осуществляется либо линейно, либо позиционно. Бегать в боксе неудобно: больше прыгают:)
Если вы кулачный русбоец - помните: вам надо выпустить "всю обойму" сразу! Не сталкивайтесь фронтально - атакуйте по диагонали, и разворачивайтесь. Ходите быстро и жестко: снизу "под силу", выбивая боевую руку противника из локтя или изподмышки; сверху - поперек "ходовой жилы" локтевого сустава. НЕ работайте на средней дистанции: начинайте издалека и смело сближайтесь, не залипая (в боксе мало коротких ударов, он расчитан на "брейк"). Сделайте его головушею наковальней. Вам нужно реализовать такие удары, которые для боксера непривычны: горизонтальную отмашку поусам-поносу, костыль сверху. Имейте ввиду: у вас всего несколько секунд. Супротивника надо срубить.
Если вас "свяжут" боем, вы будете получать. И это - мягкоговоря:)
А победить всегда возможно.

(no subject)

первая обязанность человека - преодолеть страх. Пока у тебя трясутся поджилки, твои действия остаются рабскими. (Томас Карлейль)

индийская свадьба в деревне: поносные песенки, особое угощенье и первые смотрины

...пришел черед старосты деревни Малый Пиплан, шестидесятилетнего субедара Ачру Рама. Обращаясь к нему, хор пропел:
Эй, Ачру, растлитель дочерей,
Где ты оставил свою честь?

Другой хор ответил:
Я в армии ее забыл,
Я вру, что очень беден.
Вконец Пиплан я разорил,
Пиплан мой голоден, уныл,
А мы с Бирбалом что есть сил
Его нещадно грабим.

(- Бирбал - местный торговец. - germiones_muzh.)
По мере того, как шутки делались все острее, на стол стали подавать сладкое. Появился рисовый пудинг, засахаренные сливы, пирожные и другие лакомства. Старшие, церемонясь, брали понемногу, мальчишки вынули цветные носовые платки и, не стесняясь, принялись заворачивать в них сласти, чтобы отнести домой. Затем последовал творожный пудинг.
Ко всеобщему удивлению, к концу пиршества стали твориться странные вещи. Все гости почему-то принялись до неприличия громко хохотать и нести страшную чепуху. Взаимные оскорбления, которые они бросали в лицо друг другу, далеко превосходили все то, что говорили о них женщины, сидевшие на террасе. Молодые даже начали драться. Те, кто был покрепче желудком, спохватились первые.
— Эй, молодежь, осторожнее, в твороге — гашиш! — крикнул Мола Рам.
— Пора идти, — решительно встал субедар (- офицерский чин. Это староста деревни - он субедар вотставке. - germiones_muzh.) Ачру Рам и, кое-как собрав всю шумную ватагу жителей Малого Пиплана, повел ее обратно на постоялый двор. Кто потрезвее помогали идти остальным, а женщины, подруги невесты, щедро отпускали острые словечки и шутки, издеваясь над юношами за то, что они так легко дали себя провести и наелись гашиша.
Между тем подружки невесты увели Панчи на «смотрины». (- их уже поженил брахман-пандит, но Панчи еще и не видел лица Гаури. - Вот так жёстко! - germiones_muzh.)
Когда его вводили во внутренний двор, он, обычно не отличавшийся застенчивостью, держался очень робко. Затем робость сменилась жгучим стыдом: в присутствии невесты, которая сидела укрытая покрывалом, в окружении своих подруг, сопровождавшие его девушки сделали его мишенью своих шуток.
— Иди, иди, — говорила темнокожая девушка с красивым тонким лицом, подталкивая Панчи вперед. — Меня зовут Паро, я подружка твоей жены Гаури, и тебе нечего меня бояться!
Когда он двинулся вперед, к нему подошла другая девушка и сказала:
— Я Камли, тоже подружка твоей Гаури. Я буду прислуживать тебе… Теперь подойти и стань здесь, а мы спросим невесту, откроет ли она перед тобой лицо.
Панчи повиновался и стал там, где ему велели. Паро отступила назад и незаметно присела позади него. Камли подошла к невесте и что-то шепнула ей на ухо, затем быстро повернулась и, вытянув руки как для приветствия, толкнула Панчи. Все произошло так быстро и неожиданно, что он кувырком перелетел через Паро. Девушки залились безудержным смехом. Панчи сел и принялся поспешно поправлять разрушенный тюрбан и разглаживать одежду, пытаясь восстановить свое достоинство. Шутка была такой грубой и жестокой, а тюрбан разрушен столь непоправимо, что Панчи даже побледнел от обиды и окончательно растерял весь тот пыл, который ему надлежало проявлять.
Две молодые женщины, сидевшие возле Гаури, поднялись со своих мест и, с деланным сочувствием, причмокивая губами, подошли к Панчи, чтобы повести его к невесте. Подобно любому наивному парню, оказавшемуся в роли жениха, каким, по существу, и был Панчи, он поверил им и покорно повиновался. Одна из них помогла ему подняться, в то время как другая ласково гладила его лицо рукой, измазанной сажей. Все смеялись над ним, кроме невесты, которая продолжала недвижно сидеть под покрывалом, похожая на ворох разноцветных тканей.
Темнокожая Паро, притворяясь, что защищает Панчи, проговорила:
— Нет, сестры, это нечестно! Он ведь мне почти что двоюродный брат. Мой отец был другом его отца!
Панчи был в дикой ярости. Он ни от кого не сносил оскорблений, разве только в детстве, когда мальчишки старше и сильнее плевались в него. Но он смутно догадывался, что все эти шутки — необходимая часть священного свадебного ритуала, и рыцарские чувства взяли верх над злостью, переполнявшей его сердце. Присоединившись к общему смеху, он вышел вперед и сел рядом со своей невестой.
Одна из девушек, которая укладывала на бронзовой тарелке бетель (- жувачка из орехов и извести, завернутая в лист пальмы бетеля. - germiones_muzh.), украшая его серебряной и золотой бумагой, предложила ему лист бетеля с такой невинностью и сердечностью, что он совершенно успокоился. Он взял его, положил в рот и тут же убедился, что под золотой бумагой на тарелке было полно золы и угольной пыли. Панчи встал и сплюнул, вызвав этим новый взрыв смеха у жестоких подружек невесты. Гаури не выдержала и погрозила пальцем своим истерически хохочущим подругам.
Однако Панчи вовсе и не думал быть ей благодарным за такую заботу, полагая, что именно она и является причиной всех его унижений, — ведь только за то, что он желал увидеть лицо своей невесты, ее подруги оскорбляли его.
— Ну уж теперь-то, после такого приема, ты покажешь мне свое лицо! — тоном забияки сказал он.
Гаури робко покачала головой и что-то прошептала на ухо одной из подружек. Не зная, что она сказала, Панчи подумал, что она продолжает упорствовать, и почувствовал, как в нем снова закипает гнев.
— Она говорит, что не хочет мучать и дразнить вас, это только шутки подруг, и вы не должны обращать на них внимания, — поспешила успокоить его девушка.
— Сними же покрывало, — сказал он.
Гаури даже не пошевелилась. Тут снова вмешались подружки.
— Нужно совершить определенные обряды, прежде чем невесте можно будет открыть лицо, — сказала одна из них.
А вторая добавила насмешливо:
— Ты подарил ей только одну позолоченную безделушку и поэтому теперь должен заплатить еще ашрафи (- денег: "выкуп", как у нас на свадьбе. - germiones_muzh.), прежде чем мы позволим ей снять покрывало.
— И еще ты должен разгадать три загадки, только тогда мы разрешим тебе увидеть доброе лицо нашей Гаури, — вставила третья.
Панчи знал, что по обряду ему действительно полагается разгадывать загадки, — тут возражать не приходилось. Но упоминание о позолоченных побрякушках и требование золотого ашрафи огорчило его. Он побледнел и уже хотел возмутиться, но девушки быстро разгадали его намерение. Подняв его с места, они окружили его и, взявшись за руки, начали танцевать: одна из них аккомпанировала на барабане (- дхолки. - germiones_muzh.).
В стремительном танце кружились они с песней вокруг Панчи. Постепенно ритм этого танца захватил его. Он успокоился, улыбнулся и даже стал неуклюже танцевать вместе с ними. Аромат, исходивший от девушек, опьянял его, нежные прикосновения их рук и коленей наполняли его тем томлением, которое он испытывал в ранней юности, и он блаженствовал в приливе охватившей его чувственности.
Когда танец закончился и подружки невесты упали возле него на колени, чтобы перевести дыхание, его охватила беспричинная радость, тело его расслабилось от волнующей близости девушек, откровенно возбужденных в своей деревенской простоте.
Однако лицо Гаури было все еще закрыто — Панчи предстояло отгадывать загадки.
Когда он с грехом пополам справился и с этим испытанием, Гаури, не желая больше мучить его, приподняла край покрывала.
— Нет, нет, сестра, ты не должна показывать ему лицо, пока он не даст тебе золотую монету! — запротестовали девушки.
Но Панчи уже не слушал их — слишком большое впечатление произвели на него светлый лоб Гаури и ее большие, с поволокой глаза. Не в силах больше сдерживаться, он потянул за конец покрывала и увидел покрытое румянцем невинности светлое лицо крестьянки с правильными и выразительными чертами. Но прежде чем он успел рассмотреть на этом лице каждую черточку, она снова закрылась покрывалом. Ободренный своим первым успехом, Панчи достал золотые серьги, которые мать завещала ему для невесты, и со словами: «Позволь мне отдать тебе золото, которое ты требуешь», — смело взял ее лицо в свои руки и хотел снова открыть его. Завязалась притворная борьба, во время которой девушки визжали от страха и радости, а жених и невеста настолько приблизились друг к другу, что когда Панчи удалось вторично открыть ее лицо, он вынул из ушей Гаури дешевые серьги и вдел в них золотые. Потом он погладил ее подбородок и заглянул в ее большие застенчивые глаза. Девушки снова ударили в дхолки. Жениху дали лист бетеля, он положил его в рот невесте, а потом сам откусил кусочек…
В тот момент, когда Панчи впервые увидел Гаури, раздался первый крик петуха. Девушки еще продолжали петь под аккомпанемент дхолки. Но вот со слезами на глазах — как и полагалось по обряду — вошла Лакшми (- тёща. - germiones_muzh.)  и попросила девушек подготовить ее дочь к отъезду в дом мужа. Девушки надели на Гаури серьги, повесили ей на шею гирлянду цветов и усадили в нарядный паланкин (- наёмный, конечно. - germiones_muzh.). Смущение, которое Панчи все еще чувствовал в глубине души, постепенно проходило — ведь он стал обладателем девушки, которая оказалась такой миловидной и доброй. Но все же он старался быть сдержанным, как и подобает жениху из Малого Пиплана, который добился руки невесты из Большого Пиплана...

МУЛК РАДЖ АНАНД (1905 - 2004). "ГАУРИ"

ЗА ЦАРЕВИЧА. ТРИ ВЕНЦА (повесть о смутном времени. 1603). - XXXIX серия

Глава тридцать девятая
НОВЫЕ УСЛУГИ БАЛЦЕРА ЗИДЕКА
для одного только Курбского этот непрерывный общий праздник был в чужом пиру похмельем. С одной стороны он терзался сомнениями за царевича, с другой -- за сестру. Сам же он, в первом порыве, подал тогда мысль -- тайком увезти ее; бедняжка ждала его теперь, конечно, с лихорадочным нетерпением; но, как человек неопытный и прямой, гнушающийся всяких тайных козней, он ничего-таки еще не предпринял. Как взяться за такое непривычное дело? Кому довериться! Да и дело-то, что ни говори, нечистое, обманное... Попытался он один раз толкнуться к матери; но непреклонная, ожесточенная против сына-схизматика княгиня не допустила его даже до себя.
В таком-то подавленном настроении вышел он опять однажды под вечер на вольный воздух и ненароком забрел к королевскому дворцу.
Перед самым дворцом возвышалась огромная триумфальная арка, вся сплошь покрытая гербами воеводств и городов Речи Посполитой, а вверху украшенная большим вензелем S и D (Sigismundus и Demetrius), составленная из разноцветных лампочек. По сторонам стояли четыре гения: добродетели, мудрости, храбрости и правосудия. На площадке же перед аркою была новая панская затея -- ярмарка-маскарад. В новеньких с иголочки палатках продавщицами стояли придворные дамы. И таких нарядных торговок, разумеется, ни на одной ярмарке в мире еще не бывало; покупателями были придворные же кавалеры в образах крестьян, евреев, цыган, одетых не менее изящно. Простолюдины, понятно, к самым палаткам не подпускались, но придворной страже стоило великого труда задержать напор многотысячной толпы зевак, которые час от часу прибывали.
-- Куда вы прете, дьяволы! -- орал один ретивый стражник и наотмашь хлестнул ближайшего к себе зрителя, серого мужичонка, по лицу.
-- За что?! -- завопил тот. -- Ведь задние же толкают.
-- За что?! -- огрызнулся, передразнивая, блюститель порядка. -- Болван! Да нешто у меня руки так долги, чтобы достать задних?
Курбский, благодаря своему панскому платью и атлетическому телосложению, без затруднения пробрался к самой ярмарке. Первый, кто попался ему тут на глаза, был шут Балцер Зидек. Наряжен он был деревенским знахарем и громко выкрикивал бывшие у него в перевешенном через плечо ящике чудодейственные лекарства:
-- Купите, панове, купите! Вот липкий пластырь -- для болтунов; вот ляпис -- для злых языков; вот мазь -- для ращения волос, коли вас манихеи общипали; вот хлыстик, коли вам не перескочить камней преткновения... Купите! Купите!
-- Остры вы умом, Балцер, а язык ваш того острее! -- заметил, проходя мимо, Курбский.
-- Ум -- аптека моя, ваша милость, а острословие -- ланцет, -- отозвался балясник. -- Для чего я живу?
Чтобы лечить ближних от скуки и горя. А для чего лечу их? Чтобы самому жить. Не мог ли я каким зельем услужить и ясновельможному князю?
-- Нет, Балцер, от моей боли у вас зелье навряд ли найдется.
-- Да боль-то какая у вашей чести? Не внутренняя ли, душевная? Не сомнения ли вас мучат?
-- Может быть...
-- Так есть у меня для вас такие два словечка, что сомнения те как ветром сдунет.
-- Какие же то словечки?
-- Сказать их можно лишь на ушко, а тут, изволите видеть, сколько лишних ушей, да все больше не в меру длинных.
-- Куда же нам отойти?
-- А вон в проулочек.
Курбский направился молча в указанный шутом глухой проулок. Балцер Зидек, продолжая чесать язык, бежал вприпрыжку рядом. Слегка до сих пор накрапывавший дождик полил вдруг сильнее. На углу сидели, прикорнув на земле, две старухи-торговки, одна с лукошком крашенных яиц, другая с корзиной гнилых яблок.
-- Ишь ты, как зарядило! -- ворчала одна из старух, -- то-то у меня с утра еще поясницу ломило. Смотри, говорю дочке, дождь будет! Ан по-моему и вышло.
Балцер Зидек с угрожающей миной остановился перед торговкой.
-- Ты что это, тетка: вперед уже знала, что дождь будет?
-- Вестимо, знала, родимый.
-- И по начальству не донесла? А все вельможное панство тут мокни из-за тебя под дождем? Ах, ты старая ведьма! Это тебе так не сойдет.
И, насев на нее, шут начал методично, не спеша, отсчитывать по спине ее рукою шлепки, приговаривая:
-- Это за панов! Это за хлопцев! Это за смердов! А это за Балцера Зидека!
Бедная старушонка заголосила; Курбскому пришлось вступиться в дело. Бросив разобиженной серебряную монету, он сделал обидчику внушение и отвел его затем глубже в проулок под выдающийся навес, укрывший их от дождя.
-- Ну, так говорите же, Балцер, что у вас есть для меня? Только сделайте милость, не паясничайте.
-- А вот, извольте слушать, милостивейший князь. Вчера это ввечеру вышел я задним крыльцом на улицу -- людей посмотреть и себя показать. Глядь -- мимо меня шмыгнули двое: впереди старик седобородый в нищенском одеянии, а за стариком мальчуган в холопской ливрее. Это бы не диво, а то диво, что походка-то у старика совсем не стариковская; мальчуга же с лица, ни дать, ни взять, наш пан Бучинский. "Эге! -- смекнул я. -- Балцер Зидек, не зевай!" Благо, уже так стемнело, что мне без опаски можно было идти за ними. Вот подошли мы к дому иезуитов, и хоть старик-то был с виду нищий, но привратник без дальних слов с низким поклоном впустил обоих. Обождав маленько, я к привратнику:
-- Так и так, -- говорю, -- пан воевода мой послал меня сейчас за паном Бучинским. Пропусти-ка.
-- Никак, -- говорит, -- невозможно: не велено.
-- Что за вздор! Я же, -- говорю, -- очень хорошо знаю, с кем он здесь и зачем.
-- Знаешь?
-- Еще бы не знать, коли за этим же делом послан.
-- Так... Ну, погоди, говорит, тут; а я дежурного послушника вызову.
Вызвал дежурного; переспросил меня и тот, головой помотал, однако ж наверх провел, в приемную. "Пойду, -- говорит, -- доложу пану Бучинскому". Пошел он докладывать; а я не промах, -- тихомолком вслед. Дошли мы этак до самой молельни иезуитской. Стал он шептаться с приставленным тут у дверей другим послушником; а я, прижавшись в уголок, от слова до слова все и подслушал. Да что узнал тут -- и, Боже мой!
-- Что же такое? -- спросил Курбский, у которого, в чаяньи чего-то недоброго, дух захватило.
Балцер Зидек полез в карман за своей черепаховой табакеркой и, щелкнув ее по крышке, предложил табаку молодому князю:
-- Не прикажете ли?
-- Нет, благодарю... Так что же вы узнали? Говорите скорее!
Шут, не спеша, набил себе табаком сперва одну ноздрю, потом другую и языком причмокнул.
-- Что узнал! М-да... для всякого простого человека новость эта дуката стоит, а ваша княжеская милость, я знаю, не поскупится и на пяток дукатов.
Курбский, не прекословя, достал кошелек и вручил шуту требуемую сумму.
-- Вот это по-княжески! -- сказал Балцер Зидек, пряча деньги. -- В молельне-то, оказалось, исповедывался у папского нунция, причащался да миропомазан был по римскому обряду тот самый седобородый старик, что пришел туда с паном Бучинским...
-- Ты лжешь, бездельник! -- вспылил Курбский и железной пятерней своей схватил шута за горло с такою силой, что тот посинел и захрипел.
Тотчас же, впрочем, опомнясь, богатырь наш устыдился уже своего грубого насилия и разжал пальцы. Балцер Зидек, болезненно морщась, стал растирать себе рукою шею.
-- Экие рученьки у вашей чести... Чуть не задушили ведь, как собаку...
-- Потому что вы, Балцер, как собака, лаете на всякого... -- сдержаннее проговорил Курбский.
-- Лаю? Разве я кого по имени назвал вам?
-- Не называли, но разумели, я знаю, царевича Димитрия.
-- А коли знаете, так, стало быть, сами же того ожидали от него. Нет дыму без огня. За что же обижать-то бедного шута?
-- Ну, не сердитесь, Балцер. Очень уж горько мне было слышать... Но кручина у меня не эта одна: есть и другая.
-- А звать-то ее как? Не княжной ли Крупской?
-- Да вы, Балцер, узнали еще и про нее что-нибудь? -- с беспокойством приступил к шуту Курбский.
-- Узнал... Но ведь ваша милость совсем, пожалуй, задушите?
-- Не трону!
-- И лжецом не обзовете?
-- Не обзову.
-- Ах, да! -- вздохнул с соболезнованием Балцер Зидек. -- Эти патеры -- бедовый народ: ни другим, ни себе! Ровно через три дня княжны Крупской не будет -- будет Христова невеста.
-- Через три дня! Это верно?
-- Чего вернее: от самой старухи-мамки нынче сведал.
-- Что мне делать, Господи? Что мне делать!
-- А попросту, не говоря дурного слова, ее выкрасть.
Курбский даже вздрогнул; шут словно прочел в душе его.
-- Легко сказать: "выкрасть!" -- промолвил он. -- Да как? Где взять в такое короткое время надежных пособников?
-- А Балцер Зидек на что же! Балцер Зидек вам всю штуку оборудует. Нынче же еще повидаю мамку. Угодно князю?
-- Ничего, кажется, более не остается... Повидайте. Я вас благодарностью моей не забуду.
-- А задаточек?
С подобострастным поклоном принял балясник задаток; но когда Курбский, кивнув ему, первый удалился, он начал опять усиленно растирать себе горло и злобно глянул вслед уходящему:
-- Чтобы у тебя рука отсохла, еретик проклятый! "Я, -- говорит, -- вас благодарностью моей не забуду". И я тебе, сударик мой, этого не забуду!..

ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1839 - 1924)