May 30th, 2019

красноречие - и карьера у арабов: удача и неудача (VIII - IX вв.)

* * *
Абу-ль Фарадж аль-Исфахани рассказывает о Юсуфе ибн аль-Хаджадже ибн ас-Сайкале аль-Куфи, который был искусным катибом (- писец, секретарь. - germiones_muzh.), красноречивым поэтом и прекрасным певцом, на стихи которого было сложено множество песен. Он был близок к халифу аль-Хади и находился с ним до самой его смерти. Потом он скрылся, боясь гнева ар-Рашида (- Муса аль-Хади был старшим братом Харуна ар-Рашида и стал халифом раньше него. Это едва не стоило жизни Харуну. Когда халифом стал ар-Рашид, он не пощадил сторонников своего брата. - germiones_muzh.). Когда же Харун ар-Рашид должен был прибыть в Ракку, аль-Куфи спрятался в русле высохшей реки на той дороге, по которой должен был проехать ар-Рашид со своей свитой. У ар-Рашида было несколько десятков мальчиков-невольников, метких лучников, которые обычно сопровождали его повсюду и ехали перед ним. Он называл их «муравьями» и велел им стрелять в каждого, кто покажется перед ними на пути. (- дети внимательнее взрослых. И реакция у них быстрее. - germiones_muzh.)
Юсуф аль-Куфи, зная это, лежал не шевелясь, пока мальчики не проехали и показался паланкин, в котором был халиф. Тогда он выскочил на дорогу и встал перед верблюдом, на котором был установлен паланкин. Невольники натянули свои луки и хотели стрелять в него, но ар-Рашид крикнул: «Оставьте его!» Лучники опустили оружие, а Юсуф произнес такие строки:
Что за диво там я вижу на шагающем верблюде?
Дождик, солнце, месяц ясный, веру, явленную в чуде?
Да, все это сочеталось в дивном образе Харуна,
За которого собою жертвовать готовы люди.

(- галимая лесть во спасение! И тем более она показывает, как высоко ценили арабы украшенное слово. - germiones_muzh.) Харун, протянув руку к Юсуфу, произнес: «Добро пожаловать, Юсуф! Как тебе жилось все это время? Подойди ко мне». Когда Юсуф подошел к халифу, тот приказал подать ему коня, и он сел на него и поехал рядом с паланкином, беседуя с ар-Рашидом и декламируя стихи, а Харун был весел, и благосклонно улыбался. Потом он приказал одарить Юсуфа и сложить песню на те стихи, которые посвятил ему Юсуф.

* * *
Множество историй сложили об известном катибе Аббане ибн Абд аль-Хамиде аль-Лахики. Однажды он послал своему покровителю из рода Бармакидов, Фадлю ибн Яхье ибн Халиду (- Бармакиды были визирями халифов из династии Аббасидов. Пока Харун ар-Рашид не разгневался на Джафара Бармакида и не уничтожил их. - germiones_muzh.), такие стихи:
Не дубина и не карлик, весь раздувшийся от жира,
Бородатый, с длинным носом, светоч я во мраке мира.
Я не праведник брезгливый, подобравший важно полы,
И не тот, кто распускает их, как ветреный задира.

Фадль позвал аль-Лахики к себе, и когда тот явился, вазиру принесли послание из Арманийи (- Армения, где Фадль воевал. У него были там проблемы. - germiones_muzh.). Фадль бросил это послание Аббану и велел ему ответить на него. Аббан ответил так удачно, что Фадль приказал выдать ему миллион дирхемов и приблизил к себе так, что тот первым входил в дом вазира и выходил последним, а когда Фадль выезжал, Аббан ехал рядом с ним.
О стихах Аббана узнал Абу Нувас и сказал, издеваясь над ним:
Хуже всех крикун шумливый с дерзостью своей горластой;
Я подобную трещотку не назвал бы головастой;
Бородатый, с длинным носом, — не найти других достоинств;
Государей ты порочишь невоздержанностью частой.
Сквернослов неисправимый, туп, чванлив и лжив к тому же,
Красть остроты не стыдишься, так что лучше ты не хвастай
.
(- придворный поэт ар-Рашида Абу Нувас был порядочная падла - хитрый, пьяница и развратник. Но талантливый, это точно. - germiones_muzh.) Узнав об этих стихах, Аббан послал записку Абу Нувасу, где просил его не распространять их и обещал ему за это отдать полученный им миллион дирхемов. Но Абу Нувас ответил: «Даже если ты пообещаешь мне сотню миллионов, я все равно сделаю так, чтобы эти слова стали известны людям».
А, говорят, когда Фадль ибн Яхья услышал стихи Абу Нуваса об аль-Лахики, он сказал: «Мне больше не нужен Аббан. В одном бейте (- двустишии. - germiones_muzh.) его обвинили в пяти пороках, и одного из них достаточно для того, чтобы отказаться от его услуг, которые примет после этого лишь глупец». Фадлю стали говорить: «Ведь Абу Нувас оболгал его!» Но Фадль ответил: «Что сказано, того не воротишь».

ИБН АЛЬ-АББАР. МОЛЕНИЯ О ПРОЩЕНИИ

китаец - в общественном и в личном

в общественном китаец сильно зажат - и в зарплатах, и в транспорте:) Беспрекословно слушается начальников, общается в узком кругу... - А вот в личном национальная культура его почти совершенно "отпускает": ему даже положено приставать ко всем женщинам кроме мамы, а прием пищи это Праздник Жызни. Не меньше (чавкают, болтают с набитым ртом, сплевывают, напиваются вполпьяна до хихи при любом удобном случае... Список неполон).
- Такой контраст - один полюс зажат, другой (инстинктивный) свободен - во многом, видимо, определяет энергетику китайцев. И веков ему о-очень много. - Хотите попробовать:)?

китайские набивки и закалки: "два замка"

дальневосточные единоборства, становясь западными, модными и спортивными, начали стремительно терять свою боевую эффективность. Однако, наряду с массовыми и уютноэлитными брендами, по-прежнему существуют суровые традиционные системы.
- Суровость не панацея, не бойтесь. Японцы, например, делают упор на яростном "национальном духе" в карате - у них положено было разбивать кулаки в кровь на макиварах, и коллективно: чтоб все видели каждого! Но премудрые китайцы давным-давно поняли, что нужны и мягкие подходы. "Внутренние стили" (они в основном даосские - а "внешние" буддийские) решают проблему иначе. Незаметно:) Но дисциплина и постоянная практика здесь тоже обязательны!
Итак, представляю вам первую методику набивки конечностей в ушу. (Сам я именно ею пользуюсь, вместо массажу - она абсолютно портативна, всегда с собой). "Два замка". Метод состоит в набивании предплечий, запястий, ребер ладони, кулаков и пальцев друг о друга. - При этом! Только одна конечность является атакующей: другая "держит удар". И тутже меняйте их ролями. Незабудьте: ребра у ладони два (верхнее и нижнее), и набивают их не обо всю ладошку, но о ее "пятку" у запястья. Удары резкие. Боль ДОЛЖНА БЫТЬ - но она должнабыть терпимой, злиться ненадо. Спокойно и внимательно. Результат будет, не сомневайтесь. Нужно только постоянство (один пропущенный день ерунда! А два недопустимы).

ЗА ЦАРЕВИЧА. ТРИ ВЕНЦА (повесть о смутном времени. 1603). - XXXV серия

Глава тридцать пятая
В КОМ СИЛА
-- да ты, князь Михайло, совсем, я вижу, молодец-молодцом! -- сказал царевич, возвратившись опять из многодневной отлучки. -- Из лица только маленько еще бледен. Поправляйся, поправляйся, -- пора; ты мне более чем когда-либо нужен.
На вопрос Курбского: как он доволен своим объездом воеводства и поездкой в Варшаву, Димитрий немного замялся: потом нехотя отозвался, что принимали-то его паны вообще радушно, даже пышно, "чисто по-польски..." Но раздумчивый, озабоченный вид его показывал, что ожидал он еще чего-то иного.
-- Да тебе же, государь, посулили, что они все горой как один человек, станут за тебя на сейме (- дворянский парламент Речи Посполитой, представлявшей собою федерацию: крулевство Польское + великое княжество Литовское. - germiones_muzh.)? -- прямо поставил уже вопрос Курбский.
-- Сулить-то сулили...
-- А на поверку-то не то выходит?
Царевич взял друга своего за руку и усадил его на диван рядом с собою.
-- До сегодня, Михайло Андреич, жалеючи тебя, больного, я не хотел тебя своими делами тревожить: не расхворался бы еще пуще...
-- Да ведь я же, государь, сам видишь, все равно, что здоров.
-- Вот потому-то мне и охота бы теперь побеседовать с тобой душевно. Хоть и с высокими людьми я вожусь тут, а опричь одного тебя, у меня здесь нету доселе (что греха таить!) ни единого истинного доброжелателя. У всех у них одно лишь на уме: покорыстоваться от меня, будущего царя московского. Ты же -- человек совсем верный, тайны никакой не выдашь...
-- Сроду этого не делывал! Всякая тайна у меня в груди, что искра в кремне, скрыта.
-- Знаю. А ты же человек рассудливый, смышленый: пособишь мне, может, думы мои избыть. Считаться мне надо, изволишь видеть, в особину и с королем-то в Кракове, и с сеймом польским, и с братьями-иезуитами. Король Сигизмунд, как ведомо тебе, родом королевич свейский; ему куда хотелось бы свейскую корону сохранить за собой да за юным сыном своим Владиславом; но дядя его, Карл, норовит утянуть ее (- уж утянул: Сигизмунд, используя ресурсы Польши, старается ее вернуть. – germiones_muzh.), и идет у них ныне бой смертный в Ливонии: чья возьмет.
-- А ливонцам-то в чужом пиру похмелье? -- вставил Курбский. -- Паны дерутся, а у хлопцев чубы трясутся.
-- Судьба, значит. Да что нам до ливонцев! Кто их ведает: за кого они! Доселе же счастье ратное клонилось более к полякам: великий гетман коронный, Замойский, бывалый, старый вояка, поотобрал у свейцев всякие города ливонские: и Вольмар-то, и Феллин, и Белый камень (Вейсенштейн); а гетман литовский Ходкевич месяц назад штурмом взял последний оплот их -- Юрьев (Дерпт). Все бы, кажись, ладно, да сам Сигизмунд этот себе и народу своему враг: спознался, хороводится, вишь, с колдунами заморскими, алхимиками, что железо да медь в золото претворяют -- и уходит у него подлинное золото в трубу паром! Паче же того, слышь, гульба его одолела: до всяких затей придворных, потех рыцарских зело падок; на дело-то свое государево не удосужится, а по пустякам, на ветер, что пыль, казну свою королевскую пускает! Глядь, на рать-то в Ливонии и гроша медного уже неоткуда взять; и ропщет рать, не покорствуют гетманы. А тут еще намедни на большом сейме варшавском отрешил старца Замойского, произвел в великие маршалы коронные прихвостня своего Мышковского; ну, и замешалось все, прахом пошло!.. Сколько их теперь от него отшатнулося!.. Довелось мне побывать на этаком малом их сейме (- местное собрание шляхты-дворян одного воеводства. - germiones_muzh.). Что у шляхты этой там деется! Все как есть врозь: кто за кого, кто за что; ни ладу, ни толку; слушаться никому не в охоту, а в региментари, в гетманы всякий метит.
-- Но отчего эти сеймики у них такую силу взяли?
-- На то Речь Посполитая! Ведь король-то здешний без воли сейма ни единого ратника в поле не поставит, ни единой подати не наложит, не отменит. Намекал мне по тайности хозяин наш Мнишек про короля Сигизмунда, что не прочь бы он, пожалуй, и руку мне подать противу Годунова; как воссел бы я на царство, так пособил бы ему в свой черед осилить свейцев; долг платежом красен. Да и с Русью-то нашей московской на двадцать лет, вишь, крепкий мир у них слажен, и сейм вряд ли соизволит ныне же идти на Годунова. А тут и с Ливонией еще не порешили. Где ж им для меня рати, денег взять?
-- Была б охота -- все найдется! -- с уверенностью сказал Курбский. -- Нагляделся я, чай, как живут они здесь; всякий шляхтич -- маленький воевода, а воевода -- тот же круль польский. Так у них ли деньгам не найтись? А что до рати, то только клич кликнуть; всякий шляхтич -- рыцарь, всякий себе, коли нужно, хоругвь ратников наберет. Была б охота, государь: "Хочу" -- половина "могу".
-- То-то вот и есть! -- промолвил Димитрий, и в голосе его послышалась затаенная горечь. -- Сам Мнишек, пожалуй, все для меня сделает -- не из-за меня, конечно: что ему в русском царевиче?
-- А из-за дочери своей, панны Марины?
-- Знамое дело. Скажу прямо: нужен ему для нее царский венец. А откажись я от нее -- и он для меня, москаля, палец о палец не ударит.
-- Не во гнев молвить твоей царской милости: опостылела она, значит, самому тебе?
Царевич помолчал, потом глубоко вздохнул.
-- Эх, милый ты мой! Совсем она, злодейка, напротив, извела меня...
-- Так зачем же, прости, дело стало? Не русская она, правда, не нашего закона; но ради мужа, коли точно любит, за верой не постоит.
-- "Коли любит!" В этом-то и загвоздка... Слышал, я чай (- Я думаю, ты слышал… - germiones_muzh.), что ее второй месяц в Самборе уже нет?
-- Сказывали мне, государь: скоро после приезда нашего занемогла, мол, да лекарями к сестре княгине в Жалосцы услана.
-- Так, верно. Но чем занемогла, отчего? Ведаешь ли?
-- Не ведаю, государь.
-- И тебе бы ни словечком не промолвился -- да невмоготу! На другое же утро после того праздника, что задал мне пан воевода и где ты, бедняга, так поплатился, с дочкой его что-то совсем неладное учинилося, словно кто обошел ее. Не то, чтобы хворь какая лютая напала на нее, нет; но девичью резвость с нее разом как ветром свеяло, головушку повесила, из очей ясных свет выкатился... И отвезли ее тут к Вишневецким -- другим-де воздухом подышать. Да и точно воздуху не хватало ей...
-- Прости государь, в толк не возьму.
-- Сам я тоже спервоначалу уразуметь не мог, -- уныло продолжал Димитрий. -- Да затейник этот, шут Балцер Зидек, глаза мне открыл: рассказал такую притчу...
-- И денег при этом выклянчил?
-- А ты-то, Михайло Андреич, почем знаешь?
-- На себе изведал.
-- Да, сребролюбец! Но притча его все же как бы на правду похожа. За голубкой-де, говорил он, гнался могуч орел: откуда ни возьмись тут ясен сокол, из-под когтей орлиных унес ее... А кому ж и быть тем соколом, как не пану Тарло? Все кружился около моей голубки, доколе крыл ему не обкарнали. Устыдился он, укрылся от всех очей. А она с того же часу стосковалася: унес он, знать, сердце девичье!
-- Нет, царевич, догадка твоя (не в зазор молвить) не на одну ножку -- на обе хромает. Буде этот пан Тарло точно люб ей, статочное ли дело, чтобы она в беде покинула его? Хоть не видела б, да с порога его не сходила б, чтобы ежедневно, ежечасно знать, каково-то ему, бедному. Она ж, словно ей и горя мало, живет себе за тридевять земель, и ни слуху от нее, ни духу. Это ль любовь верная, горячая?
-- Да что же тогда было с ней? По ком она горюет?
-- Во всяком разе не по пане Тарло. И горюет ли еще, полно? Мне же, государь, сдается совсем иное.
-- Что же?
-- Ведь она, как ни есть, ляхитка (- полячка. Ляхи – поляки. – germiones_muzh.)...
-- Ну?
-- В иезуитской тоже школе побывала: хитрости-мудрости ее не учить стать. Видит, что сухоту навела на сердце орлиное, и у самой в жилах кровь, не вода; любовь -- пожар: загорится -- не потушишь. Да у орла-то крылья еще подпешены, нету полета орлиного. Вернее, стало, у моря погодку ждать: взлетит он в поднебесье -- ладно: с собой голубку (- сделав ее. – germiones_muzh.) орлицей унесет; не взлетит -- просим не прогневаться: голубка и соколом не побрезгает.
Димитрий немного ободрился и в волненьи зашагал по комнате.
-- Дай Бог, Михайло Андреич, чтобы догадка твоя верна была... Такая, я тебе скажу, присуха напала, что просто жизнь не в жизнь! Без брачного венца с ней не надо мне и царского венца!
-- А ей без царского венца к брачному проку нет! -- досказал Курбский. -- Как, значит, ни раскидывай, а первым делом тебе, государь, надо заручиться царским венцом.
-- Легко сказать! Ни от короля, ни от шляхты, сам видишь, помоги не жди. Остается одна, последняя сила земная, недобрая, правда...
-- Иезуиты? -- догадался Курбский. -- Берегись их, царевич! Баламуты эти, коли захотят, точно, вознесут всякого, возвеличут; захотят -- втянут в беду неизбывную.
-- Но они, сам ты говоришь, все могут: и короля-то обойдут, окрутят, и шляхту...
-- И тебя самого, государь!
-- Меня? Да что им от меня?
-- Через тебя они дорожку себе на Русь проторят.
-- Ну, проторят, нет ли -- это еще вилами по воде писано. Что вперед загадывать? А в них, повторяю тебе, вся сила! Покуда мое дело ни шагу, можно сказать, не двинулось; а почему? Потому что я силы той сторонился. Не даром же и патер этот Сераковский все около меня ходит да бродит, словно поджидает только случая...
-- Ну, вот, вот! Как волк, чует уже поживу. Берегись его, право!
Димитрий через плечо оглянулся на своего друга и самонадеянно, гордо усмехнулся.
-- А я ему, мнишь ты, в руки так вот и дамся? Лукавец он, верно, какого поискать; но колебать православие мое доселе не пытался. А попытается -- так разумом я тоже не совсем плох: погодим еще, кто кого перелукавит.
Горько было Курбскому слушать такие речи царевича; но возражать было уже бесполезно: в иезуитах Димитрий видел теперь единственную свою надежную опору, а при упрямстве своем он, конечно, не отказался бы от принятого раз решения.
"Оберечь бы мне тебя только по мере сил; глядеть в оба!" -- обещал себе Курбский. Но, увы, углядеть все никому не дано. Видел он, что царевич не раз сам искал теперь общества патера Сераковского, видел, что между обоими происходили какие-то таинственные совещания; но о чем именно они совещались -- Димитрий пока умалчивал, точно опасался влияния на себя своего друга и советчика. Вскоре один из подначальных Сераковскому иезуитов отбыл в Краков; но в какой связи отъезд его был с планами царевича -- для Курбского точно также оставалось загадкой.
Незадолго до Рождества, когда они раз были наедине, царевич не утерпел, казалось, снова поделиться с единственным своим доброжелателем занимавшими его мыслями.
-- Помнишь еще, Михайло Андреич, разговор наш о том, в ком вся сила? -- начал он. -- Вот у меня письменное свидетельство, что я был прав.
-- Что сила в иезуитах?
-- Да.
В руках царевича оказалось распечатанное письмо.
-- Кто тебе пишет, государь?
-- Это не ко мне.
Он показал Курбскому надпись. На затыле письма значилось по-польски:
"Преподобному патеру Николаю Сераковскому в Самборе от патера Андрея Ловича в Жалосцах".
Курбский удивленно поднял глаза на царевича.
-- Патер Сераковский сам отдал грамоту эту в твои руки?
Димитрий как-то насильственно усмехнулся.
-- Нет, друг мой; что она теперь у меня, он, конечно, не знает. Балцер Зидек подъехал опять ко мне с иносказательным сном: приснилось-де ему, что у Сераковского выпала эпистолия, которую он, Балцер, поднял; а как проснулся, так оказалось, что сон в руку. И от пана Тарло было бы ему спасибо; да меня обойти он не счел-де возможным.
-- Потому что пан Тарло в долгу, как в шелку, а ты верно не поскупился с ним!
-- Да вот, послушай, сам оценишь. Говорили тебе, что панне Брониславе Гижигинской, первой фрейлине панны Марины, выпало крупное наследство?
-- Да, после одной дальней родственницы. Слышал как-то.
-- В начале тут в грамоте речь идет об ней. Прочту я нарочно тебе все дословно, чтобы ты видел, что за мастера эти красноглагольники улещать простаков.
"Fratre in Deo et Filii et Regina Coeli!
Спешу сообщить вам, что ваша драгоценная инструкция относительно панны Б.
(то есть Брониславы, -- пояснил царевич от себя в скобках.) привела к результату -- если и не самому желанному, то все же благоприятному. Со своей стороны я приложил сперва все возможные старания, дабы воздействовать на наследницу. Указывая ей на такое наглядное непостоянство мужчин, приводя ей многие примеры несчастных супружеств и внушая ей вообще отвращение к брачной жизни, я, вместе с тем, рисовал ей в самых радужных красках святое житие смиренной девственницы, отрекшейся от всех мирских соблазнов и посвятившей себя всецело делам христианского подвижничества.
Успех казался обеспечен; зашла уже речь об отказе всего наследства в пользу нашей общины. Но тут на беду пожаловал сюда этот неисправимый пан Т.
(то есть Пан Тарло), который, как оказывается, едва вырвался из когтей своих самборских кредиторов. Богатая наследница была для него находкой. Отказавшись уже от журавля в небе -- панны М., которая держит его теперь в почтительном отдалении от себя, он протянул руку за этой синицей, и та разом забыла все мои наставления и далась ему в руки. Пришлось прибегнуть к крайнему средству -- напомнить ему, что он связан клятвой с общиной Иисуса, которая, незримая, неуловимая, неуязвимая и вездесущая, к преданным ей сынам церкви милосердна (что сам он неоднократно испытывал уже на себе), но беспощадна к ослушникам и изменникам. По невоздержности нрава он рвал и метал, но в конце концов стал умолять меня, на каких бы то ни было условиях, дать ему свободу. Что оставалось мне, clarissime, делать с этим сумасбродом, от которого общине доселе, правду сказать, более вреда, чем пользы? Памятуя ваши слова, что и половина наследства панны Б., по размерам оного, была бы для нашей кассы ценным вкладом, я решился, на свой страх, освободить пана Т. от его клятвы, но с письменным от него обязательством при женитьбе на панне Б. уступить общине половину ее наследства. И вот сегодня состоялось торжественное обручение обоих. Жду дальнейших инструкций".
-- Так вот они каковы, эти господа иезуиты! -- заметил тут царевич. -- С этой силой, как видишь, нельзя не считаться.
-- А о панне Марине в письме ничего более не говорится? -- спросил Курбский.
Глаза Димитрия заблистали.
-- Говорится: "Настроение панны М. пришло в некоторое равновесие: она беззаботно порою опять шутит, смеется, хотя прежних девичьих дурачеств у нее уже не видать. Перенесенная ею душевная буря прошла для нее, как видно, не бесследно..." Какая ж то "душевная буря", скажи? Мне все думается на пана Тарло!
-- А дальше в грамоте нет ничего об этом?
-- Ни полуслова. Говорится только, что "ее тешит опять мысль о царском венце, но что и ради этого венца она ни в каком случае не изменит своей римской веры..."
-- А что я говорил тебе, царевич? -- с живостью подхватил Курбский. -- Она, увидишь, не только сама нашего закона не примет, но и тебя еще в свой обратит.
-- Ну, до этого еще далеко! -- уклончиво отозвался царевич; но в щеки его, тем не менее, поднялась краска. -- Буде у панны Марины даже и было что такое в мыслях, -- сам, друг любезный, посуди: они для нас еретики; мы для них схизматики. Чья же вера перед Господом угоднее и праведней: их или наша? Кому судить? За нашу восточную церковь, правда, вся Русь да греки; за них же -- весь прочий мир христианский...
-- Окроме лютерцев, кальвинов, гусситов! -- горячо перебил Курбский. -- Зачем же те-то от папы римского отступилися? Знать, тоже неспроста!
-- Вестимо... -- пробормотал, не поднимая глаз, Димитрий и сложил письмо. -- Но в иезуитах теперь и спасение мое, и погибель; а гибнуть я не намерен! Так ли, иначе ли, полажу с ними.
-- Но русского Бога своего, государь, все же не забудешь?
Царевич смело закинул голову.
-- На Бога, милый, надейся, да сам не плошай!..

ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1839 – 1923)