May 24th, 2019

ЗА ЦАРЕВИЧА. ТРИ ВЕНЦА (повесть о смутном времени. 1603). - XXXI серия

Глава тридцать первая
ПАННА МАРИНА ТАНЦУЕТ МЕНУЭТ
в начале XVII века Самбор, хотя и сплошь почти деревянный, был несомненно одним из лучших городов прикарпатской Руси. Получив его вместе с окружными деревнями и лесами в 1590 году в дар от польского сейма, король Сигизмунд III в несколько лет успел собрать в своей самборской "экономии" 3 города, 132 деревни и села и 7 солеваренных заводов. Как богата была местность лесами, показывает одно название Самбора: "самые боры". В свою очередь Сигизмунд, на основании закона "justitia distributiva" (распределительное правосудие), пожаловал самборское "староство", на ленном праве, воеводе Сендомирскому, Юрию Мнишку. Отец панны Марины немало гордился тем, что "резиденция" его окружена, кроме валов и рвов, еще каменною стеною, что не только собственный замок его, но и ратуша -- каменная, и что в городе есть целых 4 латынских (- католических. – germiones_muzh.) монастыря и 10 ремесленных цехов.
В один сентябрьский вечер 1603 года, несмотря на темноту и накрапывавший холодный осенний дождь, на улицах самборских замечалось необычное движение: слышался стук колес, раздавались оживленные голоса пешеходов. Общий поток этот направлялся к одному центру -- к обширному замку воеводы, возвышавшемуся на левом берегу Днестра и ярко сиявшему теперь огнями. Толпившиеся уже тут за оградой горожане глазели, как к украшенному колоннадой главному порталу замка подкатывали кареты, колымаги, рыдваны, и как рослые ливрейные гайдуки высаживали оттуда празднично разряженных панов с их женами и дочерьми. Накануне к пану воеводе пожаловал именитый, небывалый гость -- московский царевич Димитрий; и нынче в честь его давался в замке парадный бал. Неудивительно, что всякий сгорал нетерпением хоть бы из-за угла, в окошечко, взглянуть на него. За исключением пана Тарло и панны Гижигинской, случайно видевших царевича в Жалосцах, не только простые смертные, но никто даже из местных магнатов не удостоился еще узреть его, тем менее быть ему представленным.
Придворный маршал с двумя дежурными маршалками встречал приглашенных внизу под самым порталом и, рассыпаясь в официальных любезностях, провожал их до первой площади, откуда дам под руку проводили в приемную два другие маршалка. Здесь "дорогих гостей" ожидал сам хозяин, с отменным радушием приветствуя их у порога своей "убогой хижины". Приземистый, но плотный и видный из себя старик, пан Юрий Мнишек, в своем темно-зеленом, залитом золотом, бархатном кунтуше над дымчато-серебристым жупаном и в ярко-красных атласных шароварах высматривал все еще молодцом. Давнишняя неприятельница его -- подагра, в последние недели, к счастью, оставляла его в покое, и он словно помолодел опять на десять лет.
Огромный, в два света, танцевальный зал, залитый огнем тысячи восковых свечей, быстро наполнялся нарядными людьми. Галерея над боковыми колоннами пестрела также зрителями из более почетных горожан; в середине же галереи, над огромным щитом, обвитым цветочными гирляндами и изображавшими герб г. Самбора -- оленя и орла, виднелись музыканты, настраивавшие свои инструменты.
Вдруг словно вихрь пронесся над залом: шумный говор кругом мгновенно замер; все заколебалось и тихо опять зажужжало, как проснувшийся улей; все взоры устремились к одной двери из внутренних покоев. В сопровождении князя Константина Вишневецкого, вошел невысокий ростом молодой человек в голубом атласном кунтуше, вышитом серебряными звездочками, в пунцовых атласных же шароварах и в красных сапогах с серебряными подковами.
-- Неказист, а удалец с виду, -- был общий голос мужчин-самборцев.
Когда тут же подоспевший хозяин стал их одного за другим по чинам подводить к царевичу, одинаково милостивая с каждым приветливость Димитрия и находчивость его на всякое льстивое слово разом завоевали ему расположение большинства.
-- Да ведь это рыцарь, прямой польский рыцарь! -- удивленно переходило из уст в уста, и ничего более для себя лестного, конечно, не поляк не мог услышать от коренных шляхтичей.
К какому выводу пришел прекрасный пол -- было заключить труднее: пожилые матроны, молодые пани и паненки, закрываясь веерами, неслышно только шушукались между собою. Но вот грянул с хор "польский"; царевич выступил в первой паре под руку с хозяйской дочерью, красавицей панной Мариной, и с разных сторон их неотступно провожали сотни завистливых глаз. Когда же и на следовавшую за польским мазурку царевич пригласил ту же дочь пана воеводы, интерес к нему прочих дам значительно охладел; там и сям можно было уловить косые взгляды, иронические улыбки, колкие замечания:
-- Мазурку-то ему еще надо поучиться и поучиться! Не поляк -- сейчас видно.
-- А она-то, глядите, какую скромницу из себя корчит! В Жалосцах, небось, из-за него же засиделась, а делает вид, будто прежде в глаза не видала.
-- А вон потихоньку озирается; кому-то это она веером машет...
-- Никак Балцеру?
-- Что ей нужно от шута?
Придворный шут Сендомирского воеводы, Балцер Зидек, стоял в это время на противоположном от панны Марины конце зала. На жидком, подвижном как змея теле его болтался двухцветный зелено-желтый балахон, из-под которого на спине его рельефно выступал угловатый искусственный горб. Бритую, грушевидную голову его с торчавшими на обе стороны, как у летучей мыши, большущими ушами покрывал дурацкий ушатый колпак с блестящими медными погремушками. Под мышкой держал он свой дурацкий жезл с оконечником, изображавшим голову шута. В руках же у него была черепаховая, с серебряной инкрустацией табакерка, из которой он то и дело угощал щепотками свой длинный, крючковатый нос. По данному ему панной Мариной знаку, он сунул табакерку в кармашек, с ловкостью настоящего акробата перекинулся колесом между танцующими через весь зал, едва касаясь паркета руками и ногами, и стоял уже перед молодою дочерью своего господина, прелукаво прищурясь на нее одним глазком и обнажив два ряда острых плотоядных зубов.
-- Что они говорят такое? -- любопытствовали самборские кумушки.
Но они видели только, как Балцер Зидек, выслушав приказ своей панны, сделал балетный пируэт, юркнул за колонну и исчез.
Подобно лисе, пробирающейся задворками в курятник, придворный шут бочком проскользнул позади колонн вокруг всего зала. Мимоходом он закидывал быстрый взгляд во всякую дверь. Но того, кого он искал, нигде, по-видимому, не оказалось. Так добрался он до глубокой ниши углового готического окна зала, закрытой спущенными кисейными занавесями. При приближении его одна из занавесей как будто колыхнулась. Балцер Зидек тихонько приподнял край ее и нырнул в нишу.
-- А! Наше почтение пану региментарю (- регимент – полк, региментарь – полковник. – germiones_muzh.)!
В нише стоял, прислонясь плечом к стене, со скрещенными на груди руками, пан Осмольский, как всегда спокойный, но сумрачный и бледный.
-- Что вам нужно, Балцер?
-- Просто засвидетельствовать пану наше почтение.
-- Перестаньте балясничать, Балцер! Панна Марина прислала вас ко мне?
-- С чего вы взяли, пане?
-- Нет, нет, говорите. Ведь я же видел, как она сейчас подозвала вас.
-- Подозвала и спросила, не видал ли я пана региментаря.
-- А! И дальше что же?
-- Дальше... велела мне оглядеться.
-- И только?
-- Чего же еще? А что сказать ей теперь -- я слышу уже по голосу пана региментаря: такими маленькими ушонками, как эти, согласитесь, не только всякое слово, но и всякую мысль подслушаешь.
Говоря так, балясник с самодовольным видом еще более растопырил руками свои безобразно огромные уши.
-- А что же именно вы скажете ей?
-- Скажу, что пан региментарь умоляет ее подарить ему следующий менуэт.
-- Нет, этого я вовсе не желаю! Я просил ее уже на польский -- она отказала.
-- Потому что должна была начать бал с самым почетным гостем -- с царевичем.
-- Но потом я просил ее и на первую мазурку -- опять отказ.
-- Потому что царевич точно также предупредил вас. Подойдите в третий раз, по писанию: толцыте -- и отверзется.
-- Нет, любезный Балцер, рыцарская честь моя не вынесла бы нового унижения.
-- Так не угодно ли пану региментарю, чтобы я принес ему прямое приглашение?
-- Вы, в самом деле, беретесь? Мне непременно надо бы еще раз объясниться с нею. Если бы вам удалось склонить ее уделить мне хоть один танец, я был бы вам, Балцер, так благодарен...
-- Чтобы пану-региментарю как-нибудь не забыть, я с удовольствием принял бы эту благодарность хоть теперь же звонкой монетой: после ужина будет, конечно, маленькая игорка; а несчастные игроки находят, что у меня удивительно легкая рука, и я, по человеколюбию, не умею отказывать.
Пан Осмольский с презрительной усмешкой достал кошелек и молча отсыпал из него в подставленную человеколюбцем руку несколько золотых.
-- Падаю до ног пану! -- поблагодарил Балцер; с прежнею юркостью вынырнул из ниши, из-за ближайшей колонны прыгнул в середину зала, в самый водоворот кружащихся пар, одному из рыцарей толкнул его даму прямо в объятия, другому подставил ножку, так что тот чуть-чуть не растянулся на паркете, а в следующий миг сам был уже на другом конце зала за стулом панны Марины.
Пан Осмольский осторожно вышел из ниши и за колоннами, не торопясь, пошел навстречу своему посланцу. На полпути тот повстречался уже с ним и шепнул ему мимоходом:
-- Первый менуэт -- ваш.
Изящно-степенный национальный французский танец, менуэт, совершенная противоположность разудалого народного танца поляков, мазурки, был занесен в Польшу из Версаля за четверть века перед тем царедворцами жизнерадостного короля польского Генриха Валуа, родного брата французского короля Карла IX. Быстролетным метеором просиял французский королевич на небосклоне Речи Посполитой (- Генрих Валуа был избран польским сеймом королем – но затем бежал на родину, чтоб стать королем Франции. С собой Генрих захватил и драгоценности польской короны; погоня не догнала его. – germiones_muzh.), вспыхнул и померк; а менуэт по-прежнему царил еще на балах больших и малых польских магнатов.
Под торжественно-медленный ритм этого поистине аристократического танца, дающего возможность придворному человеку выказать всю свою природную и изощренную еще годами грацию, по огромному балу самборского дворца плавно двигались пестрые и блестящие ряды дам и кавалеров, то расходясь, то опять сплетаясь и отдавая после каждого такта своему кавалеру или даме преглубокий, препочтительный поклон.
"Что же он молчит? Хотел ведь сам тоже объясниться со мною! -- думала панна Марина, делая церемониальный реверанс своему кавалеру, который судорожно-крепко, как в тисках, держал ее ручку в своей руке, но пока не обмолвился еще ни словом. -- Придется начать самой".
-- Вы удивляетесь мне, пане?
-- Да как не удивляться? -- был ответ. -- Ваше обращение со мной в последнее время так переменилось...
-- А как вы поступили бы на месте молодой девушки, если бы вам предстоял выбор: или честь и слава отчизны, торжество святой римской церкви над многомиллионным народом еретиков или же счастье двоих только людей? Как бы больно этим двоим ни было, скажите сами: есть ли им еще выбор?
-- А где порука, что они не будут бесплодной жертвой?
-- Порука в уме пана Юрия Мнишка и в осторожности его дочери. Или вам этого мало?
Снова танцующие были разлучены. Как вкрадчиво лились с хоров чарующие звуки! Как искусно сплетались и расплетались одушевленные человеческие гирлянды! Сколько образцовых поклонов и реверансов! Сколько улыбок и взглядов! Свет и блеск!
Старик Мнишек, окруженный свитой таких же сивоусых панов, не без сожаления уступивших бальный паркет новому поколению, стоял во входных дверях в зал и не мог наглядеться на танцующих: причмокивал, притопывал и звякал шпорами.
-- Ай-да молодежь наша! Хоть бы нам старикам подстать.
Так судил сам пан воевода; так думали, конечно, и прочие зрители, любуясь пленительною картиною бала. А между тем под этою невозмутимо-светлою поверхностью молодого веселья, молодой радости, невидимо изнывали от горя вечной разлуки два молодых сердца. Вот и последняя фигура. В последний раз сошлись оба.
-- Довольно, пани! Благослови вас Господь Бог и Пречистая Дева!
-- Вы в самом деле благословляете меня?
-- От всего сердца; а про меня прошу забыть, как про умершего.
-- Нет, я не прощаюсь с вами: вы останетесь при мне; без вас у меня недостало бы сил довести дело до конца. Ведь вы не покинете меня?
-- Увольте, пани! Не требуйте невозможного.
-- Молю вас Богом! Не покидайте меня! Останетесь, да?
Оркестр раскатисто прогремел финальный аккорд. Менуэт был окончен. Кавалеры, благодаря, пожимали в последний раз руки своим дамам. То же сделал и пан Осмольский.
-- Так да? -- повторила панна Марина.
-- Да...
-- О, благодарю вас, пане!
Благодарность эта вырвалась у молодой девушки с таким чувством и так громко, что была расслышана и стоявшим неподалеку родителем ее.
-- Это еще что за новости? -- не совсем естественно рассмеялся пан воевода. -- С каких это пор не пан благодарит паненку, а паненка пана? Новые люди -- новые нравы!..

ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1839 – 1923)

эцых с гвоздями для консула

МАРК АТИЛИЙ РЕГУЛ
Марк Ати­лий Регул в свое кон­суль­ство (256 до н.э. Это первое консульство, он был дважды. - germiones_muzh.), рас­се­яв сал­лен­тин­цев, отпразд­но­вал над ними три­умф и пер­вым из рим­ских пол­ко­вод­цев про­вел флот в Афри­ку (- против карфагенян-пунийцев. - germiones_muzh.). Раз­гро­мив пуний­цев, отбил у Гамиль­ка­ра шесть­де­сят три военных кораб­ля, захва­тил 200 городков и 200 тысяч чело­век (плен­ных). В его отсут­ст­вие его жене и детям по при­чине их бед­но­сти выда­ва­лось посо­бие из государ­ствен­ных средств. Вско­ре затем искус­ст­вом наем­ни­ка (- карфагенян в первой пунической войне. Возможно, позже он служил Птолемею III в Египте. Способный был стратег: реорганизовал карфагенскую армию и разбил Регула на раз-два. Пошел слонами. - germiones_muzh.) лакеде­мо­ня­ни­на Ксан­тип­па он был захва­чен в плен и поса­жен в тюрь­му. Он был послан в Рим в каче­стве посла для пере­го­во­ров об обмене плен­ны­ми, дав клят­ву, что сно­ва вер­нет­ся в плен, если не добьет­ся успе­ха. В сена­те он убедил [рим­лян] отка­зать­ся от пред­ла­га­е­мо­го усло­вия (- то есть расстроил дело для которого отпущен. Менять предлагали на него. - germiones_muzh.) и, отстра­нив жену и детей, вер­нул­ся в Кар­фа­ген. Там он был поса­жен в дере­вян­ный ящик, внут­ри кото­ро­го были вби­ты гвозди, и (погиб), заму­чен­ный болью и невоз­мож­но­стью спать.

СЕКСТ АВРЕЛИЙ ВИКТОР (IV в. н.э.). О ЗНАМЕНИТЫХ ЛЮДЯХ

почему иранцы называют детей - родителями

в Иране есть один удивительный обычай: родители (а также дяди и тёти) зовут детей "отцом" и "матерью". - Баба-джан и маман-джан. Почему? - На востоке понятие "родитель" эквивалентно Началу, полному обладанию и дарению. Про бородатого говорят: отец бороды; Бог это отец добра, а дьявол - отец лжи... Называя сына отцом, а дочь матерью, имеют в виду, что они для тебя - залог жизни, самое главное в мире.
- Тут остаётся только снять шляпу. Что и делаю. Моё почтение!

ЗА ЦАРЕВИЧА. ТРИ ВЕНЦА (повесть о смутном времени. 1603). - XXXII серия

Глава тридцать вторая
МАРУСИН ПЕРСТЕНЬ
обычая ради протанцевав также польский и одну мазурку, Курбский не участвовал более в танцах и, скучая, слонялся из угла в угол по блестящей анфиладе комнат воеводского замка.
Время ужина еще не наступило, а ряды танцующих в зале заметно уже поредели: пропал первый танцор -- пан Тарло; скрылися, подобно ему, десяток лучших других танцоров; хозяина и прочих пожилых зрителей тоже не стало что-то видно.
-- Скажите, Балцер, -- спросил Курбский у проходившего мимо шута, -- где все паны? Верно, бражничают?
Шут с лукавой усмешкой кивнул утвердительно головой:
-- И телом, и духом!
-- Как так?
-- А вот пожалуйте за мною.
Тою же анфиладой комнат, которую в начале вечера миновал Курбский, они углубились в отдаленный флигель дворца. В одном проходном покое они наткнулись на небольшую сценку: в стороне, около окошка, три сына Израиля в своих характеристичных ветхозаветных лапсердаках и ермолках, как хищные вороны, обступили пана Тарло и, размахивая руками, старались перекричать друг друга. "Да покажите ж, ясновельможный пане, еще раз ваш перстень!" -- расслышал, проходя мимо, Курбский.
-- Мне уступить-то не хотел! -- сердито проворчал Балцер Зидек, -- думает, что эти вот больше дадут; как же!
Курбский догадывался, о каком перстне шла речь, но не хотел еще верить. Догадка его скоро оправдалась.
Они добрались до горницы, откуда издали еще доносился к ним смутный говор. То, что представилось тут глазам Курбского, было для него так ново, что он остолбенел на пороге.
За большим зеленым столом, освещенным сверху большой люстрой, чинно, важно председательствовал сам пан воевода, Юрий Мнишек. Перед ним высилась груда червонцев в несколько тысяч золотых, и с мелком в одной руке, с позлащенной стопкой в другой, он выкрикивал точно команду:
-- Ставьте, панове, ставьте!
Вокруг стола теснились прочие участники рыцарской забавы, и перед каждым сверкала на зеленом сукне такая же, как перед хозяином, только меньших размеров, золотая кучка; а зеленое сукно кругом было испещрено меловыми иероглифами. В числе играющих Курбский узнал всех тех молодых танцоров и пожилых зрителей, отсутствие которых перед тем заметил в танцевальном зале. Но то не были уже прежние "рыцари": то были одичавшие жертвы демона игры. Куда девались их благородная осанка и выправка, их утонченное обхождение и "вежество"! С разгоряченными лицами, искаженными страстью, они дрожащей рукой ставили свой "кон", с ожесточением трясли игральные кости в стопке и шумно опрокидывали ее на стол; проиграв же ставку, разражались самою неразборчивою бранью, а выиграв -- испускали крики не менее отвратительной, дикой радости. Один только хозяин-распорядитель игры, да бессменно дежуривший за спиной его придворный казначей, владели еще собою. По временам лишь отирая фуляром свое лоснившееся от пота голое темя, пан Мнишек с одинаковым невозмутимым достоинством принимал и раздавал ставки, и успокаивал проигрывающих обещанием дать им сейчас случай отыграться, или же советовал им, "для перемены счастья, подкрепиться". "Подкрепленье" же, в виде целой батареи всевозможных глечиков и пугар, кубков и чарок, было предусмотрительно поставлено в том же покое на другом столе. Что играющие усердно искали новых сил у этого источника, можно было заключить из того, что несколько сосудов было уже опрокинуто или брошено под стол, а на самом столе и на полу около него стояли целые лужи желтого, светло-красного и темно-пурпурового цвета.
-- Вот, ваша княжеская милость, и наше поле битвы, -- заметил шут Курбскому. -- Много пролито у нас здесь уже крови, самой драгоценной виноградной крови! Но пролита она не даром, без толку, а представляет нечто весьма назидательное для пытливого ума; ибо что в сущности мы видим тут перед собою, как не образцовую ландкарту?
Говоря так, шут размазывал еще более по полу своим дурацким жезлом разлитое вино.
-- Вот, изволите видеть, Черное море, вот Средиземное, а вот и Красное, в коем, как всем ведомо, со всею своею ратью потонул приснопамятный Фараон. И у нас здесь немало таких фараонов, хе-хе-хе!
Тут один из игроков отозвал шута в сторону. Курбский видел, как игрок сердился, кипятился, тогда как шут прелюбезно ухмылялся, с соболезнованием пожимая плечами. В заключение между обоими произошел полюбовный обмен: игрок нацарапал что-то на клочке бумажки и отдал ее баляснику, а тот отсчитал писавшему несколько дукатов и отвесил ему нижайший поклон. Сунув затем расписку с самым довольным видом в карман, он достал оттуда свою серебряную табакерку и наградил себя большой щепоткой табаку.
В дверях показался пан Тарло. Сделка его с евреями, по-видимому, не состоялась: хмурое лицо его выражало явную досаду. Балцер Зидек уже подскочил к нему:
-- Ну, что, ясновельможный? Говорил ведь я, что напрасно пойдете. Уступите-ка мне.
Пан Тарло даже не взглянул на него и большими шагами подошел к игорному столу.
-- Вот моя ставка -- алмазный перстень, -- сказал он, -- как воспоминание о милом прошлом, он для меня неоценим; но сам по себе он довольно ценен. Я ставлю его за двадцать дукатов.
Пан воевода взял перстень в руки, чтобы удостовериться в действительной его стоимости. Кругом послышались возгласы восхищения.
-- Откуда у вас такая славная вещица, пан Тарло?
Курбский протеснился также к столу.
-- Нельзя ли и мне взглянуть? Может быть, я знаю этот перстень.
Пан Тарло запальчиво вскинулся на молодого русского князя.
-- Неоткуда вам знать, князь, да и незачем знать!
Перстень был уже в руках Курбского.
-- Это -- перстень панны Биркиной! -- не колеблясь, объявил он. -- Он утерян ею...
Все взоры разом обратились на пана Тарло. Лицо щеголя пылало; жилы на лбу у него налились, черные глаза неустойчиво бегали по сторонам.
-- Вздор!.. -- буркнул он.
-- Он утерян ею в Жалосцах, -- отчетливо повторил Курбский, -- и вами, пане, поднят, утаен.
-- Это гнусная ложь!
В присутствии целого общества высокородных панов его же обвиняли во лжи! Молодое самолюбие Курбского было смертельно уязвлено. Кровь ударила ему в голову; самообладанию его был конец. Одним движением богатырского плеча он отбросил в сторону шляхтича, разделявшего его от его обидчика.
Но пан Тарло предупредил его: в руках его блеснуло что-то -- и молодой богатырь отшатнулся, упал на руки окружающих. Из груди его вырывалось болезненное хрипение, а в самой груди торчал кинжал, из-под которого сочилась кровавая струя. (- вот это, детишки, и есть настоящий удар! Его и незаметишь - а притыка уже насквозь, рукоять только торчит... Оплошал наш полешук! - germiones_muzh.)
Нетрудно представить себе последовавшее смятение. Неприятнее всех, понятно, был поражен хозяин. Крикнув подвернувшемуся маршалку, чтобы тот бежал за доктором, он шепотом приказал стоявшему позади его казначею прибрать со стола всю кассу, а сам поспешил в танцевальный зал -- поставить в известность о случившемся московского царевича.
Пан Тарло -- надо отдать ему справедливость -- забыл уже о своем перстне и ранее даже маршалка бросился за врачом.
Никто не заметил, как роковой перстень из рук Курбского скатился на пол, и как особенно усердно хлопотавший около бесчувственного Балцер Зидек что-то поднял с полу...

ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1839 - 1923)