May 14th, 2019

(на доброту дня)

открываю новости, читаю: "Милла Йовович повесилась на концерте Билана".
Перечитываю: на самом деле Милла на концерте Димы только повеселилась. - Прости, Дима! Я никогда ТАК плохо о тебе не думал. Миссис Милица Богдановна (зная, что вы считаете себя втомчисле русской, думаю, необидитесь) - долгих и счастливых лет! Я ничего такого. Просто постпраздничный синдром...
Надо выпить пива.

ЗА ЦАРЕВИЧА. ТРИ ВЕНЦА (повесть о смутном времени. 1603). - XXIV серия

Глава двадцать четвертая
МАРУСЯ "СБРЕНДИЛА"
панна Марина, как и все вообще обитательницы жалосцского замка, осталась одна. Но она не ложилась, точно также не давала лечь и своим двум фрейлинам. Панна Бронислава, по ее приказу, то и дело выбегала из комнаты справляться -- нет ли каких-либо вестей с пожарища и принесла одну очень важную весть: что горит православная церковь; Маруся же должна была развлекать свою панночку, которая была как в лихорадке.
-- Как я счастлива, Муся, что у меня есть такая верная подруга, как ты! -- говорила панна Марина, когда панна Бронислава только что снова выпорхнула вон. -- Ни я тебя, ни ты меня никогда не выдашь. О нашей вчерашней прогулке мы обе, конечно, никому ни слова?
-- Конечно... -- замялась Маруся. -- Но знаете, панночка: у меня из ума не выходит то, что нам вечор с вами довелось под мостом услышать.
-- Что мы с тобой слышали? Ничего не слышали! -- запальчиво перебила ее панночка. -- Лучше об этом и не думай.
-- Да как же не думать-то? Помните, как старший патер говорил: "Не будет храма -- не будет и проповедника". А потом обещался еще взять черта за рога...
-- Какой же ты ребенок, Муся, ах, какой ребенок! Всякое слово по-своему перетолковываешь...
-- А что, панночка, коли это поджог?
-- Уж не патеры ли подожгли? Ты совсем, детка моя, кажется, рехнулась! Пикни-ка только при других...
-- Ну, не сами хоть подожгли, подбили кого...
-- Послушай, Муся, не мудри: тебе же только хуже будет. Отчего бы ни загорелась эта церковь, -- коли она загорелась, стало быть, Провидению так угодно было. Противу Промысла Божия нам с тобой не идти.
-- Но Промысл Божий с тем, может статься, и дал нам подслушать тот разговор, чтобы мы уличили поджигателей?
Тут в горницу вихрем влетела панна Гижигинская и в неописанном волнении всплеснула руками.
-- Нет! Кому бы это могло в голову прийти!
-- Что такое? -- в один голос спросили обе другие девушки.
-- Ведь гайдук-то царевича -- не простого рода, а родовитый русский князь Курбский!
-- Я это чуяла! -- вырвалось у Маруси, и все лицо ее так и залило румянцем.
-- Но его уже нет!
-- Как нет?
-- В живых нет: он сгорел только что...
Маруся так же мгновенно побледнела, помертвела. Панна Бронислава принадлежала к тем нередким, к сожалению, особам своего пола, которым нет высшего удовольствия, как разносить по свету животрепещущие новости, особенно же о чужой беде. Эпизод погребения молодого русского красавца-князя под пылающими обломками церкви в ее красноречивых устах вышел, разумеется, несравненно живописнее, чем сумели мы передать его в нашем простом повествовании.
-- Нет... нет... Этого быть не может! -- внезапно зазвеневшим голосом вскричала Маруся.
Теперь только панна Марина обернулась к ней: молодая наперсница ее стояла, как каменное изваяние, ни жива, ни мертва, прислонясь к высокой, резной спинке стула; только глаза ее, дико и испуганно расширенные, блуждали кругом.
-- Что с тобою, деточка? -- встревожилась панна Марина. -- Чего не может быть?
-- Чтобы он погиб... Он жив, он должен был спастись!
-- Да ведь ты же слышишь, что вся церковь была уж в огне, что ему выхода из нее не было?
-- А все-таки... О, Господи! Да как же после этого верить? -- лепетала вне себя Маруся, и крупные слезы катились по ее щекам.
Панна Бронислава таинственно наклонилась к уху своей госпожи. Та кивнула головой.
-- Да! Пожалуй, что так... Ну, голубочко, серденько мое, что же делать, что делать! -- пыталась она утешить плачущую. -- Ведь коли он, точно, был княжеского рода, то тебе, купеческой дочери, он все равно не был бы уже парой. Бронислава, расскажи-ка ей еще раз, как было дело: чтобы не надеялась еще попусту.
Панна Гижигинская недала повторять себе приказания, и рассказ ее на этот раз вышел еще, может быть, картиннее, закругленнее. Миловидное по-прежнему, но страдальческое и бледное теперь как полотно личико Маруси опускалось все ниже.
-- А коли так, -- воскликнула она, и во взоре ее сверкнула отчаянная решимость, -- коли так, то мне молчать уже никто не запретит! Пусть весь свет знает, кто замыслил поджог, пусть они же, убийцы его, казнятся, отвечают за него головами!
-- Ты, Муся, в самом деле с ума сошла! -- резко уже и повелительно заметила панна Марина. -- Ты будешь молчать...
-- Не буду я молчать!
-- Что?! Я тебя к себе приблизила; но чуть только ты слово скажешь, как все между нами с тобой навсегда кончено!
-- И пускай! -- с не меньшим уже задором отозвалась Маруся. -- Ежели вы, пани, заодно с поджигателями и убийцами, ежели они вам дороже меня, то вы для меня совсем уже чужая, и я вас знать не хочу! Завтра же ноги моей здесь не будет; но допрежь того я все, все выложу начистоту, и молчать не буду, не буду, не буду!
Биркинское упрямство сказалось с такою силой, что порвало неразрывную, по-видимому, девичью дружбу разом и бесповоротно. Упрямство Маруси, однако, на сей раз ни к чему ей не послужило. Едва только удалилась она в свою комнатку, чтобы собрать свои пожитки, как следовавшая за нею по пятам панночка ее замкнула там на ключ, после чего отрядила панну Брониславу к патеру Сераковскому. Тот, узнав в чем дело, не преминул в свою очередь послать за расторопным княжеским секретарем и возложил на него довольно щекотливую миссию -- не медля, среди ночи еще, под благовидным предлогом выпроводить из Жалосц обоих Биркиных: дядю и племянницу, чтобы к утру их и духу не было.
Начало вызванной пожаром кутерьмы Степан Маркович Биркин и верный телохранитель его Данило Дударь проспали сном праведных. Только когда с возвращением панов возобновился на дворе прежний гам и шум, Биркин пробудился, растолкал запорожца и велел ему узнать о причине суматохи. Дворовая челядь очень охотно, во всей подробности и с надлежащими комментариями, удовлетворила их любопытство; так что, когда пан Бучинский вошел к Биркину, тот прямо встретил входящего вопросом:
-- Ужели же это правда, господин честной? Верить не хочется! Этот бравый молодец, красавец писаный, Михайло, или князь Курбский, что ли, каким он теперича объявился, так-таки и сгорел, и праху его не осталось?
-- И сам бы не поверил, кабы своими очами не видел, -- с соболезнующим видом отозвался княжеский секретарь. -- Но то-то и горе, что беда редко одна идет...
-- Уж не без того-с, сударь, -- подтвердил Степан Маркович, -- едет беда на беде, беду бедой погоняет. А что же еще такое, смею спросить, приключилося.
Пан Бучинский тихо вздохнул.
-- Покамест еще не приключилося, но легко может статься. Ведь эта фрейлина Сендомирской панночки, панна Мария Биркина, вам, почтеннейший, никак племянницей доводится?
-- Племянницей. А что с нею?
-- Да изволите видеть... пожара этого, что ли, она так испугалась, или же... Не хотелось бы мне, признаться, выговаривать...
Пан Бучинский сострадательно потупил глаза и замолк.
-- Договаривайте, сударь! -- в серьезном уже беспокойстве приступил к нему дядя Марусин. -- Ради Бога, что с нею?
-- Вы сами требуете. Этот покойный князь Курбский (царство ему небесное!) как будто вкрался вдоверие и в самое сердце панны Марии... Как узнала она тут про его внезапную кончину, бедняжку как молотом в голову ударило; ибо теперь (не смею скрыть уже от вас) она бредит, беснуется как полоумная...
-- Господи помилуй!
Степан Маркович набожно осенил себя крестом.
-- Представилось ей вдруг, что чуть ли не все тут в замке в тайном заговоре противу нее, -- продолжал прежним грустно-сочувственным тоном пан Бучинский, -- представилося, будто сама она день-два назад, в полночь, ходила на кладбище и по пути, спрятавшись под мостиком, подслушала разговор поджигателей церкви...
-- Ну, это и точно на умопомешательство похоже! Совсем сбрендила девка! -- воскликнул Биркини в волнени и зашагал по горнице.
-- И добро бы еще о себе одной бы говорила; а то, сами посудите, ведь и ясновельможную панночку свою к делу припутала: уверяет, будто и та ходила с нею вместе на погост...
Биркин на ходу остановился.
-- Вот что! А та что же?
-- Панна Марина, конечно, говорит только то, что на самом деле было: что обе они никогда ночью и думать не думали отлучаться из замка. Но примите, почтеннейший, в рассуждение: каково-то положение нашей дорогой гостьи, дочери воеводы Мнишка и родной сестры княгини Вишневецкой Урсулы! Что говору-то про нее будет по всему воеводству! И все ведь из-за чего? Из-за помешательства вашей племянницы. Поэтому вот вам, не во гнев, дружеский совет мой: ни часу не откладывая, теперь же увезти ее восвояси. И для нее-то, и для панночки ее будет куда спокойней.
-- Оно точно... Ох, уж с этим бабьем -- наказанье Божие! Не было печали... Что же, Данило, ведь, кажись, и впрямь-то нечего нам делать, как поворачивать оглобли?
Особенная ли вдруг заботливость о дальнейшей судьбе православия в крае, или же неохота так скоро "поворотить оглобли" от жирных княжеских харчей было причиною, что более в данном случае хладнокровный запорожец взглянул на дело гораздо прямее и трезвее.
-- А почем знать нам с тобой, Степан Маркыч, -- возразил он, -- так ли, иначе ли было дело? А ну, как племянница твоя и вправду-то знает поджигателей, а мы увезем ее и, стало быть, сами же скроем злодеев?
Степан Маркович еще пуще насупился и почесал в затылке.
-- Беда сущая! И то, ведь, на совесть свою этакий грех взять...
-- Так позвольте же, почтеннейший, предварить вас еще вот о чем, -- заговорил тут уже настоятельно-деловым тоном пан Бучинский, -- разбираться дело будет вероятно завтра же в здешнем доминиальном суде, под руководством самого нашего светлейшего князя-воеводы. Что его светлость будет, как всегда, беспристрастен и терпеливо выслушает вашу племянницу -- ни минуты я, конечно, не сомневаюсь. Будут ли показания ее иметь надлежащую силу или нет -- другое дело; этого ни вы, ни я вперед не знаем. Но что несомненно -- это то, что подозреваемый поджигатель, в случае обвинительного приговора, обжалует решение доминиального суда коронному трибуналу в Люблине; а тогда, вместе с ним, будут вызваны в Люблин все свидетели, в том числе, разумеется, и племянница ваша...
-- Вот на! А без этого не обойтись?
-- Отнюдь. Без конфронтования (очная ставка) какой же суд? Судебные же разбирательства в нашем коронном трибунале, надо вам знать, производятся обстоятельно, но потому самому тянутся иной раз месяцы, а то и годы. Вестимо, что пока разбирательство не кончено, панну Марию из Люблина уже не выпустят... А случись так, что коронный суд признает поджог недоказанным, и кверелу (жалобу) панны Марии недобросовестною, так ей самой, пожалуй, "куны" не миновать.
-- "Куны?" Это что же такое?
-- "Куна" -- столб с железным обручем, который надевается на шею инкульпата.
-- Всенародно?!
-- А-то как же? Столб на помосте перед самым костелом...
Заключительный аргумент княжеского секретаря разом прекратил колебание осторожного коммерсанта.
-- Это уж последнее дело! -- в ужасе воскликнул он. -- Пойти, в самом деле, потолковать сейчас с Машей... Авось, опомнится, утихомирится...
-- И толковать вам с нею, право же, не к чему. Разве от молодой девицы, да еще обуянной горем и страстью, можно ожидать толку? Забрать ее без дальних разговоров -- и все тут!
-- Забрать -- и все тут! -- согласился Биркин. -- Спасибо вам, господин честной, на добром совете! А ты, Данилко, ступай-ка живо да коней обряди.
Было уже за полночь, и из целого ряда окон жалосцского замка в одном единственном только окошке брезжил еще запоздалый свет. То было окошко княжеского секретаря, пана Бучинского, заносившего в памятную книжку текущие заметки.
Вдруг до слуха его долетел какой-то необычайный в ночную пору шум из соседнего коридора. Пан Бучинский накинул на себя чамарку (сюртук в персидском вкусе, застегивавшийся под шеей и носившийся под жупаном), схватил со стола светильник и вышел в коридор.
-- Сам Бог посылает мне вас, пане! -- воззвала к нему в слезах Маруся, насильно увлекаемая за руки своим дядей и двумя саженными гайдуками. -- Разбудите царевича!
-- Рад бы всей душой, пани, -- отвечал со всегдашнею своей готовностью любезный княжеский секретарь. -- Но мое подначальное положение...
-- Ну, сделайте мне такую Божескую милость! У меня есть до него просьба, которую он один только может исполнить!
-- Простите, но будить его ночью я своей властью не смею. Не могу ли я сам для вас что-нибудь сделать?
-- Ах, да, вы такой добрый ведь человек... Вы были тоже на этом пожаре, где сгорел будто бы...
-- Гайдук царевича, или, вернее сказать, молодой князь русский? Сгорел, увы! В этом не может быть сомнения.
-- Вы и все говорят, что он сгорел, -- прервала снова Маруся, -- но он жив, он должен быть жив! Обещаетесь ли вы мне разыскать его -- разыскать хоть под золою на пожарище?
-- Ежели бы я и разыскал его там, то как же ему еще живу быть?
-- Живым ли, мертвым ли разыщите -- отпишите мне о том тотчас в Лубны. Обещаетесь?
-- Все, что в моих силах, я сделаю, милая пани.
-- Я верю вам... Благослови вас Бог, добрый пане!
"Как есть сбрендила девка!" -- мысленно повторял про себя Степан Маркович, уразумевший общий смысл их полупольского, полумалорусского разговора, и был очень рад, когда усадил наконец племянницу в свою фуру и вывез ее за ворота княжеского замка, за которыми не угрожала уже ей позорная "куна"…

ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1839 – 1923)

ласки ягуаров

ягуар - крупнейшая кошка Америк, сверххищник своей среды обитания (возможны местами "качели" с пумой - но чаще она уступает). Он, конечно, как всякая кошка, любит когда его гладят: особенно между ушами; можно потягивать за складки посильней, будет только приятнее... Но даже прирученный, даже хозяину кормившему его из соски, он дастся в руки только когда тот докажет свою силу, ловкость и характер. Человеку приходится сдавать такой экзамен каждодневно, раз за разом. Для ягуара с младых когтей каждый движущийся предмет это возможный объект нападения. Потому-то лучшая для него игрушка - деревянный шар...
Но не станем его приручать, оставим на свободе. В сельве ягуар - одиночка. Бродяга ходящий своими маршрутами. Твердеход, древолаз, суперпловец в отличие от льва, леопарда и тигра Старого Света: у него недостаточно добычи на суше. И если нету на земле оленя а на ветвях обезьяны - то воде ягуар атакует дерзко и свободно: аллигатора, анаконду, берет на абордаж лодки и обедает в них, спокойно спускаясь по теченью. Благодаря превосходному хвату челюстей и хирургической ловкости лап вскроет большую кожистую черепаху и броненосца... Ягуар похож пятнистостью на леопарда - но массивнее и смелей (где леопард пробует отмычки, там ягуар действует ломом сразу, с подхода). Таким образом, его методы и рацион значительно шире и разнообразней.
И вот вам здрасьте! Он - и она. Встреча на Эльбе в чаще.
(Никаких поединков между самцами за даму! Она выбирает сама).
Он осторожен: наше дело предложить. Она взыскательна: незнаю, незнаю. Замирая, он приближается - если она невдухе, нападет и прогонит кавалера. Но она не атакует. Ложится наспину - у кошек это поза обороны, а не сдачи - и предлагает рассмотреть ее и показать себя. Как она изгибается! Какая стальная грация и мощная нега. Щурится, мурычит, показывает клыки. Он заходит и так, и сяк. Рраз! Она извернулась и почти достала лапой. Но донжуан успел и уже с другого боку. Два! Три! В красивых перекатах сеньора проверяет его реакцию, скорость и силу. Наконец, милостиво отворачивается, ложится набок. Это ниспосланный шанс! Он аккуратно пристраивается сидя. В любой момент дама может передумать! Но ему терять шанс никчему, и теперь уже можно вслучай-чего придержать зубами за холку... Теперь все случится очень быстро.
Они будут ходить вместе - его тропами, которые он ей покажет. А через 100 дней после зачатия в логовище труднодоступном для всех, кроме нее, ягуариха родит двоих-четверых детенышей. Будет кормить их, вылизывать, учить, кусать и кидать лапой. Брать за шкирку. Играть с ними хвостом.
И жизнь продлится, добавив звенья в четки семейства-рода-вида-... Еще индивид. Или еще два. Еще три. Четыре.
Или ни одного. (И такое бывает).