April 4th, 2019

македонская сказка

ОХОТНИК И ХИТРАЯ ЛИСА
в одном городе неподалеку от царского дворца жила-была бедная вдова с сыном. Сын этот был хороший да красивый, только сила у него была такая, что все дети его боялись. Один царский сын его не боялся, потому что был сыном царя. Вот и играли они вместе.
Как-то раз играли они вдвоем да так увлеклись, что сын той вдовы нечаянно ударил царского сына по голове. Брызнула из головы кровь фонтаном. Царский сын во дворец побежал отцу жаловаться, а сын вдовы испугался и к матери бегом. Рассказал он ей, как они с царским сыном играли, и как он, того не желая, царскому сыну голову разбил.
«Ох, милый мой сыночек, что же ты наделал? — заплакала мать. — Царь прикажет тебе голову отрубить. Надо жизнь спасать, пока время есть. Беги-ка ты на чердак, возьми отцовское ружье да охотничий пояс и иди, куда ноги понесут, куда глаза поведут. Только торопись. Если тебя здесь застанут, не уйти тебе от смерти».
Сын послушал, побежал на чердак, взял отцовское ружье, опоясался его охотничьим поясом, и помчался со всех ног, даже с матерью не попрощался.
Бежал он целый день без отдыха и ни разу не оглянулся посмотреть, не настигает ли его погоня. Тут и ночь наступила. Лег он под дерево, немного поспал и опять побежал. Так и бежал, пока не прибежал в другое царство. Но и там он бежал до тех пор, пока не оказался в одной пустоши на берегу озера. А озеро это было черным от уток.
«Подстрелю-ка я уточку, да и наемся досыта», — сказал сын вдовы, снял ружье с плеча, подстрелил несколько уток и досыта наелся.
«Куда мне идти? — говорит он потом. — Останусь-ка я здесь. Уток кругом полно, на триста лет хватит. Жить-поживать буду и от голода не умру».
Нашел он неподалеку от озера скалу, построил на ней избу хорошую и стал жить припеваючи, лучше, чем у матери. А есть захотел — настрелял уток.
Прошло время и наступила зима, снежная да морозная. Только сын вдовы о зиме не забыл и вовремя к ней подготовился: запасся дровами на все холода. Сидел он в избе, да у огня грелся.
Та зима была такая суровая, что многие звери умирали от голода и холода. Как то раз увидела лиса, что дым к небу подымается, и помчалась она через сугробы к тому месту, уж больно ей погреться захотелось.
Пришла она к избе и попросила сына вдовы пустить ее погреться. Тот пожалел ее и пустил в избу.
Согрелась лиса, вытянулась у огня и глянула на потолок. А там утки подвешены. Лису голод мучил, и захотелось ей попробовать утятины.
«Будь так любезен, дай мне кусочек утки. Голод меня мучает вот уже несколько дней, — сказала она ему. — Может и я тебе когда-нибудь пригожусь. Я не простая лиса, а лисья царевна».
Молодец был не только красивый да сильный, но и добрый. Вот и дал он лисице утку, а та ее с аппетитом съела.
Прошел день, прошел другой, а лиса из избушки уходить не-собиралась. Да и молодцу с лисой жилось неплохо: и поговорить с кем было, да и в избушке она прибиралась, точно хозяйка. Так и жили вместе.
Через несколько дней почуял дым из избы волк, прибежал под окна и стал просить молодца, чтобы тот его погреться пустил.
«Братец охотник, лисица сестрица, пустите меня в избу погреться, а не то я здесь замерзну».
Молодец как глянул на волка, так чуть с перепугу и богу душу не отдал: такого большого волка ему никогда в жизни видеть не приходилось.
«Что думаешь, лиса, пустить мне волка в избу?» — спросил он.
«Раз уж он пришел, да хорошенько попросил, так пусти, — говорит лиса. — Только пусть он пообещает, что на потолок смотреть не будет».
«Коли пришел, заходи, погрейся с нами». — сказал молодец и впустил волка.
Волк вошел в избу, а лиса ему и говорит:
«Послушай-ка, почтенный волк, охотник пустил тебя в избу только с тем условием, что ты на потолок смотреть не будешь. А не то придется тебе из избы на мороз убраться».
Волк на это ничего не ответил и улегся у огня. А как отогрелся немного, стал думать о том, что ему лиса приказала.
«Отчего же нельзя мне на потолок смотреть, что там у них такое? Хоть одним глазком да гляну, чтобы знать, в чем же дело».
Но лиса от волка глаз не отрывала и не давала ему на потолок глянуть. Наконец волк набрался храбрости и глянул на потолок. А там утки подвешены были. У него от голода даже слюнки потекли.
«Бога ради, братец охотник, дай мне утки отведать. Голоден я, несколько дней ни куска в рот не брал. Может и я тебе когда-нибудь пригожусь. Я не простой волк, а волчий царь».
Дал молодец волку утку, накормил его, хоть жадная лисица — сестрица на него и на волка долго из-за этого сердилась. Потом охотник пошел на озеро, подстрелил несколько уток, ощипал их и подвесил к потолку.
Увидел волк, что в избе не голодно, и подумал:
«Зачем мне по лесу бродить да выть от холода и голода, лучше я в избе останусь с добрым молодцем и лисицей-сестрицей, да в тепле и достатке зиму перезимую».
Сказал волк об этом охотнику и обосновался в избе надолго. Охотник вскоре привык к волку и жилось ему с волком да лисицей неплохо: и поговорить с кем было, и порадоваться. Так они и жили вместе.
Время шло и остановился как-то неподалеку на горе медведь. Огляделся вокруг и увидел, что из трубы дым идет. Понял медведь, что дым от огня, а где огонь, там и тепло. Прибежал он к избе, подошел к окну и видит, что внутри весело горит огонь.
Не спросив разрешения, зарычал он во все горло и вошел в избу, а потом и говорит тем, кто там был:
«Ох, друзья, нравится вам это или не нравится, но я к вам в гости пришел».
«Заходи, медведь, садись у огня, грейся, небось в лесу промерз до костей», — говорит ему охотник.
А лиса добавила:
«Коли пришел, будь нашим гостем, дед-медведь. Только с одним условием, что на потолок смотреть не будешь. А не то тебя охотник из избы выгонит».
Как услышал медведь слова лисы, так сейчас же на потолок и глянул. Был он сильнее всех в избе, никого не боялся, так что не в пример волку и ждать не стал, пока обогреется. А как глянул да увидел уток, стал просить охотника, чтобы тот ему одну дал.
«Я знаю, добрый охотник, что в этой избе ты хозяин, — сказал ему медведь, — и что лиса с волком гости твои. Лисица-сестрица, до петухов да курочек жадная, мне поститься велит, на потолок глянуть не разрешает, боится, как бы я у тебя утку не попросил. Только у тебя и своя голова на плечах. Не слушай ты ее, дай мне одну утку, а то я от голода умру. Знай, что я царь всех медведей, а коли попадешь в беду, помогу тебе я и все мои подданные».
«Твоя правда, дед-медведь, — сказал охотник. — Вот тебе утка и ешь. Да садись к огню, грейся, видно, что ты весь продрог».
Медведь уселся у огня, понравилось ему в избе, и он остался здесь, как лиса и волк. Вскоре охотник привык к медведю, перестал его бояться. И зажили они счастливо.
Через некоторое время заметил дым орел. Прилетел он к тому месту поглядеть, нет ли чего съестного. Вошел орел в избу, а охотник его уже как гостя встречает. И орлу лисица сказала, чтобы он на потолок не глядел. Только так уж на свете повелось, что ежели хочешь, чтобы кто-то чего-то не сделал, так он это сделает обязательно. Поглядел орел на потолок, увидел там подвешенную утку и захотелось ему ее съесть.
«Добрый охотник, дай мне отведать твоей утки, — сказал он молодцу. — Голоден я. Придет время и я тебе помогу. Я царь орлов, также как медведь — царь медведей, волк — царь волков, а лисица — царевна всех лисиц».
А так как и орлу хорошо в избе жилось, остался он там вместе со всеми.
Не прошло и часу, как — тут как тут — появился в избе царь зайцев. Попросил он пустить его погреться и говорит:
«От вечной беготни по снегу промерз я до самых костей».
А так как лиса знала, что заяц мясо не ест, и что в случае крайней нужды и его самого съесть можно, не дала она охотнику и слова молвить и позвала зайца в избу греться.
«Гу-гу-гу, отчего же тебе у нас не погреться, милый зайчик, — сказала она. — Заходи, садись у огня, грейся. Ты же тоже живое существо. А коли понравится тебе у нас — оставайся. А коли понадобится — будешь нашим послом, тем за добро и отплатишь».
Заяц вошел в избу да там и остался. Так они и жили вместе.
Молодой охотник им уток носил, кормил их, огонь в избе поддерживал, а они болтали да веселились, потому что лиса умела шутки шутить и веселые истории рассказывать. Но не только это, умела лиса и по дому работать. Все звери ее с первого слова слушались. Как она приказала, так и было. Стала лиса настоящей хозяйкой в той избе.
Вот прошла зима, наступила весна, снег растаял, трава зазеленела, а никому из той гостеприимной избы уходить не хотелось. И остались они там на лето. Жили вместе, своим подданным оттуда приказы высылали, кто чего сделать должен, какую работу выполнить. А заяц хоть и был царем всех зайцев, но остался в избе послом. Коли нужно было передать приказ или же новость какую, посылали всегда заячьего царя.
Молодой охотник привык к своим друзьям, уважал их, а больше всех уважал лисицу — сестрицу, за ее хитрую голову да мудрые советы. И захотела лиса его за это отблагодарить. Думала, думала и придумала.
Вот однажды отозвала она его в сторону и говорит:
«Добрый охотник, знаешь ли ты, что я придумала? Решила я раздобыть тебе в жены царскую дочку. Ну, что скажешь? Хочешь быть царским зятем?»
«Какая кошка от сметаны откажется? — ответил охотник. — Ясное дело, хотел бы я жениться на царской дочери. Только как же ты ее раздобыть хочешь, коли сидит она взаперти в царском дворце, а царь ее ни на шаг оттуда не выпускает».
«Раз ты хочешь ее в жены, значит получишь. А как я ее раздобуду, не твоя печаль, а моя. А не раздобуду, не быть мне царицей всех лис», — сказала лиса.
Позвала она медведя, волка, орла и зайца и рассказала им, о чем они с охотником говорили, а потом сказала, как надо царскую дочку раздобыть.
«За все добро и уважение, которое мы от охотника видели, за то, что он нас в морозную зиму от смерти спас, надо бы нам отплатить ему двойной мерой. Пойдемте к царю, унесем его дочку и приведем ее нашему охотнику в жены».
«А теперь слушайте внимательно, — продолжала лисица-сестрица, — как мы у царя дочку унесем. Я стану пахаря изображать, ты, медведь, и ты, волк, волов. Запрягу я вас в плуг, а заяц станет упряжку погонять. Пойдем мы к царскому дворцу и станем сад его перепахивать. Если ворота дворца будут закрыты, ты, заяц, пролезешь в дыру и откроешь нам ворота… А ты, орел, сядешь на башню царского дворца и станешь следить. Как царевна увидит нас, спустится в сад, чтобы на такую невидаль поглядеть поближе, ты ее хватай и неси в избу. А мы потом из дворца убежим, в избу вернемся и устроим свадебный пир. Вот что, милые мои цари, я придумала, а ежели кто-нибудь из вас знает лучший способ, пусть скажет».
«Куда уж нам, лисица-сестрица, выдумать что-нибудь лучше, чем твоя хитрая голова выдумала, — сказали ей все. — Ничего лучшего и быть не может. Пора за дело приниматься».
Приготовили они все, что нужно было, а ночью в царский дворец отправились. Ворота были заперты, поэтому заяц пролез через дыру и открыл им всем. Так и попали они сначала во двор, потом в сад и принялись пахать.
А в то время уже царский дворец проснулся. Царь сел к окну кофе пить и увидел, как звери пашут.
«Это еще что такое! — воскликнул царь. — Правда это или сон? Что за странная история! Надо жену и дочку позвать, чтобы и они поглядели на чудо».
Царица с царевной выбежали на балкон, чтобы посмотреть, как звери пашут. Тут орел слетел с башни, схватил царскую дочку, взлетел с ней под облака и отнес ее в избу к охотнику.
Царица закричала, царь прибежал, чтобы узнать в чем дело, и от ужаса остолбенел. Стали все во дворце плакать и рыдать, только что толку от этого, царскую дочь плачем да рыданием не вернешь. А пока все плакали да рыдали, лисица, медведь, волк и заяц убежали из сада, прибежали в избу, свадьбу устроили и сделали охотника царским зятем.
Царская дочь несколько дней прожила в большом страхе оттого, что вокруг столько диких зверей было, только человек ко всему привыкает, привыкла, наконец, и царская дочка. В избе ей нравилось куда больше, чем в царском дворце, потому что молодого охотника она полюбила и могла ходить, куда захочет. А что бы она не захотела, все ей тут же звери принесли. Увидела она, что все ее уважают, и сама всех уважать стала.
Только когда орел унес царскую дочку, царь послал своих людей по всей земле и приказал им обойти все горы и долины, а тому, кто найдет его дочь, обещал большую награду.
Нашлись люди, стали шататься возле избы охотника и выслеживать. И выследили они, что живет в ней царская дочь с охотником и зверьем всяким.
Звери как заметили этих людей, разорвать хотели, только принцесса попросила их не трогать, что, мол, они больше и так не заявятся. А люди эти побежали к царю и рассказали ему, что нашли его дочь в избе у охотника, где живет она со зверьем всяческим, да в такой пустоши, куда не ступала и нога человека.
Царь как услышал, приказал своему войску собраться и идти в тот край, зверей перебить, а царевну привести домой.
Но лисица и так хитра, а тем более лисица-царица. Созвала она зверей на совет и говорит:
«Милые вы мои друзья царского рода! Знаете ли вы, что нам царь уготовил?»
«Не знаем, лисица — сестрица. Расскажи нам, да побыстрее», — сказал медведь.
«Выслал царь на нас большое войско, чтобы всех нас перебить и царевну во дворец отвести. Ты, орел, лети-ка к царскому дворцу, да посмотри, не идет ли царское войско в наши края. Коли идет, быстро возвращайся, а мы уж свое войско станем готовить к бою».
Полетел орел к царскому городу, да на полдороге увидел, как по полю тянется несметное войско. Вернулся он назад и все рассказал. Выслушали звери орла и стали спрашивать лису, что им теперь делать.
«Как же вы, звериные цари, не знаете, что нам теперь делать? Ведь у нас есть подданные, значит, можем мы им приказать взять оружие и сюда явиться. Соберем наше звериное войско и дадим бой войску царскому. Орлы станут с неба камни бросать, а мы возьмем царское войско с четырех сторон в окружение и наголову его разобьем. Только время не терпит. Беги, зайчик, разнеси приказ по лесу, чтобы все медведи, волки и лисицы сюда явились. А ты орел свое крылатое войско собери».
Полетел орел, побежал заяц. Всем птицам и зверям приказ передали.
«Ваш царь-медведь вам привет посылает, — сказал заяц медведям, — и приказывает всем, кто оружие носить может, придти ему на помощь, потому что он в опасности».
«Ваш царь-волк вам привет посылает, — сказал заяц волкам, — и приказывает всем, кто оружие носить может, придти ему на помощь, потому что он в опасности».
«Ваша царица-лиса вам привет посылает, — сказал заяц лисицам, — и приказывает всему вашему лисьему племени, кто оружие носить может, придти ей на помощь, потому что она в опасности».
Заяц всех созвал и орел всех созвал. Вот у избы охотника и собралось пять великих звериных войск. И зайцы пришли на подмогу. А так как лиса была самой мудрой из всех зверей, назначили ее главным начальником над всеми войсками. Лиса тут же войска расставила и все приготовились к великому бою. Едва царское войско к тому месту пришло, где орлы спрятались, как поднялись они в небо и стали камни бросать. Царские солдаты очень удивились, когда такое увидели. Подняли они ружья к облакам, чтобы орлов перестрелять. Только какая же пуля может орлов настигнуть? А когда орлы на землю слетели за новыми камнями, набросились на царское войско со всех сторон звери и разбили царское войско наголову.
Понял царь, что со звериным войском ничего не поделаешь и обратился за помощью к колдунам. Принялись искать по всей земле колдунов и колдуний и наконец нашли одну старую старуху, которая была самой могущественной среди всех волшебников и чародеев. Нанял ее царь, чтобы нашла она царскую дочку вызволила из звериного плена и во дворец привела.
Взяла колдунья большую бочку, наложила туда полно всяких чудес, и отнесла ее в то место, где стояла изба и жила царская дочка.
К вечеру пришла старуха в избу и попросила царскую дочку пустить ее, бедную да несчастную, переночевать. Царская дочка пожалела старуху и пустила ее в избу. Старуха и осталась там на несколько дней.
Как-то раз осталась царевна одна дома. Старуха только и ждала этого. Решила она похитить царевну.
«Какая же ты счастливая, доченька, что есть у тебя своя избушка, — сказала ей умильно колдунья. — А я, бедная-разнесчастная, должна жить в бочке».
«Ах, бабушка, да разве же можно в бочке жить? — засомневалась царевна. — Умру — не поверю, что такое бывает».
Колдунье только этого и надо было.
«Не веришь, так пошли, я тебе покажу, — сказала она. — Мое жилище здесь неподалеку».
Привела она царевну к бочке, схватила ее за руку и втащила туда. А потому как в бочке было полно чудес, поднялась она в воздух и полетела, пока не долетела до царского дворца.
Царь обрадовался, когда свою дочку увидел. Зато молодой охотник да звери-цари опечалились.
«Это проклятая старуха царевну похитила, — сказала лисица остальным зверям. — Ну да погоди, царь, посмотрим, кто из нас верх одержит, увидишь, какая я лиса! Или, милый охотник, я тебе царскую дочку обратно приведу, или сама себя жизни лишу».
Разозлилась лисица и отправилась снова в царский сад пахать. А орел между тем спрятался. Как увидела их царская дочка, поняла, что за ней пришли. Спустилась она к ним поздороваться, тут орел ее схватил, взвился под облака и отнес обратно в избу к молодому охотнику.
Как увидел царь, что его дочку опять похитили, послал он против зверей войско больше прежнего. Да все напрасно, звериное войско было непобедимым. Тогда послал он снова за дочерью колдунью, но на этот раз звериных царей ей перехитрить не удалось.
Наконец понял царь, что силой не возмешь. Решил он тогда действовать по хорошему. Послал в избу посредника, чтобы тот позвал охотника и царевну во дворец жить и обещал ему отдать свою дочку в жены и сделать своим наследником. Охотник согласился, только с одним условием, что его звери вместе с ним во дворец переселятся.
Вот в один прекрасный день подъехало к избе полно подвод царских, и все переехали во дворец. Звериные цари собрали свое войско и тоже прибыли. Царь их встретил со всеми почестями, и с тех пор стали они жить вместе да счастливо.
А коли не верите, отправляйтесь в это сказочное царство и убедитесь сами: молодой царь там до сих пор правит, а звериные цари у него в министрах ходят. А где это сказочное царство? Да там, куда Макар телят не гонял.

(no subject)

бродячий мыслитель XVIII века Григорий Сковорода молчальником небыл. - Но стал родоначальником русской религиозной философии, хоть и украинец:)
Однажды загорелого дочерна Сковороду спросили, почему он такой черный?
- Так сковородники белыми небывают, - ответил Григорий.
И пошел дальше лесом своим шляхом.

(no subject)

7 октября 1702 года князь Михаил Голицын был послан Петром I на штурм шведской крепости Нотебург. Внезапно царь решил отменить приказ и отправил к Голицыну гонца. Тот застал князя уже на штурмовой лестнице ведущим за собой солдат. Выслушав, Голицын ответил: "Передай царю, что я сейчас не его - а Божий!" - и продолжал подыматься вверх. Крепость была взята.

(для любителей ацтеков и майя)

- на удивление многое НЕ изменилось в Мексике со времен ацтеков и майя! (А верней сказать - вернулось на круги своя). Нынешние жители этой земли едят и пьют практически тоже самое, что их предшественники в XV веке. Весело живут в условиях тогоже минимализма удобств. Верят в такую же кучу предрассудков по всякому поводу. По праздникам (чаррера) здесь по-прежнему вырывают сердца - правда, у козлят; но члены мексиканских наркокартелей едят человеческие и в будни... - Конечно, не все нынешние мексиканцы - индейцы, но кровь, в конце концов, берется из даров земли. А они здесь - всё те же.
- Приезжайте в Мексику:)

РЕНЕ ГОССИНИ

Я КУРЮ

я был в саду и ничего не делал. Потом пришел Альцест и спросил, чем я занимаюсь. Я ответил:
— Ничем.
Тогда Альцест сказал:
— Пошли со мной. Я тебе кое-что покажу. Вот будет потеха!
Я, конечно, сразу пошел. Мы с Альцестом дружим. Не помню, говорил ли я вам, что Альцест мой товарищ. Он очень толстый и все время что-нибудь жует. Но на этот раз он ничего не ел, а держал руку в кармане, и пока мы шли, то и дело оглядывался назад, словно проверял, не идут ли за нами.
— Так что ты мне покажешь, Альцест? — спросил я.
— Погоди, не сейчас, — ответил он. Наконец, когда мы завернули за угол, Альцест вынул из кармана толстенную сигару.
— Гляди, — сказал он, — она настоящая, не из шоколада. Он мог бы и не говорить, что она не из шоколада. Будь она из шоколада, Альцест не стал бы мне ее показывать, он бы ее давно съел.
Я был немного озадачен. Ведь Альцест сказал, что будет потеха.
— И что же мы будем делать с этой сигарой? — спросил я.
— Как это что? — ответил Альцест. — Мы ее будем курить, черт возьми!
Я не понял, что тут веселого. И конечно, это не понравилось бы маме и папе. Но Альцест сказал, что мама и папа, наверное, не запрещали мне курить сигару. Я подумал и должен был признаться, что мне запрещено рисовать на стенах моей комнаты, разговаривать за столом при гостях, пока они сами со мной не заговорят, наливать воду в ванну и пускать там кораблики, есть пирожные перед обедом, хлопать дверями, ковырять в носу, употреблять грубые слова. Но курить сигары мне ни разу не запрещали.
— Вот видишь, — сказал Альцест. — На всякий случай, чтобы не было неприятностей, надо найти укромное местечко, где нас никто не увидит и мы сможем спокойно покурить.
Я предложил пустырь за нашим домом. Папа туда никогда не ходит. Альцест сказал, что это я здорово придумал, и мы уже собирались перелезть через забор, как вдруг Альцест хлопнул себя по лбу.
— У тебя есть спички? — спросил он, и я ответил, что нет.
— Тьфу ты, — сказал Альцест, — как же мы закурим сигару?
Я предложил попросить огонька у какого-нибудь прохожего на улице. Один раз я видел, как это делал папа. Было очень интересно, потому что прохожий щелкал зажигалкой, а из-за ветра ничего не получалось. Тогда он дал папе свою сигарету, а папа прижал ее к своей, и сигарета прохожего вся измялась, и он был этим очень недоволен.
Но Альцест сказал, что я, наверно, с луны свалился. Никогда взрослый не даст нам прикурить, потому что мы еще маленькие. Жаль! Мне было бы интересно смять сигарету какого-нибудь прохожего нашей толстой сигарой.
— Может, купить спички в табачной лавке? — предложил я.
— А деньги у тебя есть? — спросил Альцест.
Я ответил, что можно устроить складчину, как в школе в конце года, когда мы собирали деньги на подарок учительнице. Альцест разозлился и сказал, что его доля — это сигара и по справедливости за спички должен платить я.
— А разве сигару ты купил? — спросил я.
— Нет, — ответил Альцест. — Я нашел ее в ящике папиного письменного стола. А мой папа сигар не курит, поэтому она ему не нужна, и он не заметит, что сигары больше нет.
— Раз ты не платил за сигару, значит, и я не должен платить за спички, — сказал я.
В конце концов я согласился купить спички, но только если Альцест пойдет со мной в табачную лавку. Я немножко боялся идти туда один.
Мы вошли в табачную лавку, и продавщица нас спросила:
— Что вам нужно, зайчики?
— Спички, — сказал я.
— Для наших пап, — добавил Альцест.
Но хитрость не удалась, потому что продавщица сразу что-то заподозрила и сказала, что со спичками играть нельзя, что она нам их не продаст и что мы хулиганы. Мне больше понравилось, когда она назвала нас с Альцестом зайчиками.
Мы вышли из лавки и не знали, что нам делать. До чего же трудно закурить сигару, если ты не взрослый!
— У меня двоюродный брат — бойскаут, — сказал Альцест. — Кажется, их обучают зажигать огонь без спичек. Надо просто потереть друг о друга два куска дерева. Будь мы бойскаутами, мы бы сумели закурить сигару.
— Хватит с меня твоей сигары, — сказал я Альцесту, — я иду домой.
— Ладно, — согласился Альцест, — мне уже есть захотелось, и нельзя опаздывать на полдник. У нас сегодня ромовая баба.
Но тут мы увидели, что на тротуаре валяется спичечный коробок. Мы его быстренько подобрали — там оставалась одна целая спичка. Альцест до того взволновался, что даже забыл про свою ромовую бабу. А чтобы он забыл про ромовую бабу, нужна очень серьезная причина!
— Бежим на пустырь! — закричал Альцест. Мы побежали, пролезли через дыру в заборе — там не хватает одной доски. У нас классный пустырь, мы часто ходим туда играть. Там есть все, что хочешь: трава, грязь, старые ящики, консервные банки, бездомные кошки и даже автомобиль! Конечно, это старая машина, у нее нет ни колес, ни двигателя, ни дверей. Но в ней очень хорошо играть. Зарычишь: дрр… дрр… — и ты в автобусе! Динь-динь! — автобус отправляется, свободных мест нет. Ух и здорово!
— Будем курить в машине, — сказал Альцест. Мы залезли в нее, плюхнулись на сиденье, и пружины под нами как-то по-чудному заскрипели, вроде дедушкиного кресла в гостиной у бабушки. Она не хочет его чинить, потому что оно напоминает ей дедушку.
Альцест откусил кончик сигары и выплюнул его. Он сказал, что видел, как это делают в фильме про гангстеров. Потом мы очень старались не испортить спичку, и все прошло как надо. Альцест начинал, потому что это была его сигара. Он запыхтел изо всех сил, и дым повалил, как из трубы. Тут он вдохнул, закашлялся и отдал сигару мне. Я тоже глотнул дым, и, сказать по правде, мне это совсем не понравилось, и еще я раскашлялся. (- а они быстро разобрались! Я с первой сигарой мучился долго: их курят некак сигареты, а наоборот. - germiones_muzh.)
— Ты не умеешь! — сказал Альцест. — Смотри, как надо: дым нужно выпускать через нос.
Альцест взял сигару и попробовал выпустить дым через нос. Но очень сильно закашлялся. Я тоже попробовал, и у меня получилось лучше. Но от дыма защипало глаза. Вот уж правда была потеха!
Так мы передавали друг другу сигару, и вдруг Альцест сказал:
— Как-то я себя непонятно чувствую. Даже есть больше не хочу.
Лицо у него стало совсем зеленым, а потом вдруг его стошнило. Сигару мы бросили. У меня кружилась голова, и хотелось плакать.
— Я пойду к маме, — сказал Альцест и пошел, держась за живот. Наверно, он сегодня не будет есть ромовую бабу.
Я тоже пошел домой. Папа сидел в гостиной и курил трубку, мама вязала, и тут мне стало совсем плохо. Мама очень встревожилась, спросила, что со мной. Я сказал, что это от дыма. Но я не успел ей рассказать про сигару, потому что меня вытошнило.
— Вот видишь, — сказала мама папе, — я всегда говорила, что твоя трубка отравляет воздух.
И с тех пор как я покурил сигару, папе не разрешается больше дома курить трубку.

африканское изголовье

в африканском климате мягкие матерчатые подушки негодятся (быстро отсыревают, становятся рассадником паразитов). - Поэтому спят на твердых изголовьях из кожи или дерева, с ложбиной для головы. Такие изголовья раньше было принято носить на поясе и богато украшать тиснением, резьбой; по их форме и декору легко определяли племенную принадлежность хозяина.

ЗА ЦАРЕВИЧА. ТРИ ВЕНЦА (повесть о смутном времени. 1603). - X серия

Глава десятая
ФАЛЬШИВАЯ ТРЕВОГА
следующий день выдался исключительно жаркий и душный. Солнце, чем далее за полдень, тем томительнее пекло и парило, как бывает обыкновенно перед июльскою грозою. Неудивительно, что многочисленные домочадцы жалосцского замка попрятались по углам.
Обширный, усыпанный песком двор перед лицевым фасадом замка лежал прямо на припеке, и на нем, естественно, не было ни души. Но и отсюда замечались признаки напряженного ожидания необычных гостей: из открытых окон отдаленного флигеля, где помещалась княжеская пекарня (кухня), доносился неумолчный концерт ножей, кастрюль, ступок, перебранка повара с поваренками. На пороге главного портала замка стоял бессменным караулом, в полной парадной форме, один из двух дежурных на этот день "маршалков" -- молодых дворян-приживальцев светлейшего. Несколько человек состоявших под его началом ливрейных слуг слонялось тут же между колонками подъезда и вполголоса лениво перешучивалось. По временам показывался из замка сам маршал придворный, пан Пузын, тяжелый на подъем толстяк; пыхтя под плотно облегавшим его раздобревшее тело кунтушом, спереди и сзади залитым золотым шитьем, он озирался -- все ли в порядке, отдавал слугам еще то или другое приказание и, отдуваясь, скрывался опять в прохладные сени дома.
-- И чего он ползет-то еще сюда? -- заметил один из дежурных слуг, чернявый, востроглазый малый.
-- На то маршал, -- отозвался, зевая, другой.
-- Маршал! Вона где наш маршал, -- сказал первый, кивая на окошко в "городне", откуда только что выглянула на минутку голова молодого княжеского секретаря, пана Бучинского: всем у нас верховодит.
-- Ты, Юшка, держал бы язык за зубами.
-- Да нешто не правда? Он вот и теперь-то за делом -- бумажки строчит, а нет-нет да и выглянет: все видит, все подметит, а хошь бы раз облаял -- мягко стелет и мягко спать. А тот что? Хошь бы палец о палец ударил: "Раздень меня, разуй меня, уложи меня, накрой меня, переверни меня, перекрести меня, а там, поди, усну и сам".
-- Видно, ты, братику, давно на конюшне не бывал?
-- Головы не снимут!
-- А спины не жалко?
-- Душа Божья, голова царская, спина барская, -- с беззаботною удалью отозвался Юшка. -- А нонече и на нашей улице будет праздник!
-- Что так?
-- Да так: штуку одну таковскую про запас имею; один князь только поколе ведает. Как сведаете, братцы, -- ахнете!
-- Ври больше: кудрявый у тебя волос -- кудрявы и мысли.
Юшка собирался еще что-то сказать, но прикусил язык: в дверях появился сам владелец замка, светлейший князь Константин Вишневецкий. Это был мужчина лет за пятьдесят, чрезвычайно решительного, даже сурового вида, хотя в чертах лица его можно было найти некоторое фамильное сходство с его младшим, добродушным братом князем Адамом. В ожидании царевича, он также был в праздничном наряде, в собольей шапке со страусовым пером и с аграфом из драгоценных каменьев.
Не удостоив и взгляда слуг, раболепно расступившихся по сторонам, князь, сопровождаемый дежурным маршалком, вышел на середину двора и неодобрительно оглядел кругом небо.
-- Ни облачка, а душно, как перед грозою, -- пробормотал он как бы про себя, -- не застало бы их в дороге.
-- Парит, ваша светлость, и чересчур уже тихо в воздухе, -- позволил себе почтительно заметить молодой маршалок, -- ведь нынче же у русских Илья-пророк -- даром не пройдет.
-- Что? -- вскинулся на него начальник и гуще еще сдвинул брови. -- Вы разве еще православный?
-- Упаси Боже, ваша светлость!.. Я сказал только так, по необдуманности.
Князь оставил отговорку без дальнейшего внимания и поднял голову к кровле замка, над верхушечной башенкой которого развивался родной стяг Вишневецких. (- герб Вишневецких – Корибут: в черленом поле златой опрокинутый полумесяц, под ним шестиконечная звезда, надним – крест с перекрещенными концами. – germiones_muzh.)
-- Гай-гай, диду! -- громко крикнул он.
Никого в вышине не было видно, и отклика не последовало.
-- Дидусю! Павло! -- еще зычнее крикнул князь. Над выступом башенки вынырнула белая, как лунь, старческая голова, четко выделяясь на небесной лазури.
-- Чего, батьку? -- донесся вниз разбитый, дребезжащий голос "дида" Павла.
-- Не видать их?
Как петух, высматривающий на земле зерно, старик свернул свою белую голову на бок и приставил руку рупором к уху.
-- Глухой тетерев! -- вспылил господин его. -- Не видать гостей, что ли?
-- Нету-ти.
-- Совсем плох стал старичина! Пора на покой, -- проворчал про себя князь. -- Эй, Юшка! Слетай-ка ты на вышку да дерни, когда нужно, звонок: старик, чего доброго, проглядит еще гостей.
-- Мигом слетаю, батюшка князь.
Но "слетать" на вышку он уже не успел: "дид Павло" напряг теперь, как видно, свое ослабевшее зрение, чтобы в угоду князю поскорее усмотреть гостей, и дернул звонок. По замку резко прозвенел знакомый всем обитателям его колокольчик, и весь замок, как муравейник, в который ткнули палкой, вдруг взворошился, ожил.
Церемониал встречи почетных, да и непочетных гостей в "доброе старое время" соблюдался куда строже, чем в наше вольнодумное время, особливо в былой Речи Посполитой (- Речь Посполитая это Крулевство Польское + Великокняжество Литовское = Респулика во главе с панским Сеймом и пожизненно избираемыми крулем, онже и великолитовский князь. – germiones_muzh.), в тонкости обращения едва ли не превзошедшей даже Западную Европу. Не прошло пяти минут от данного с вышки сигнала, как весь придворный штат, хоронившийся от дневной жары по своим покоям, был уже налицо. На пороге ожидали гостей сами хозяева: князь Константин и княгиня Урсула, не совсем уже молодая, но очень видная дама, в парадном костюме: темно-синем аксамитовом (бархатном) кубраке (дамский кунтуш) с горностаевой опушкой; в необычайно высоком корнете (головной убор из "газу" и "блондын"), так называемой "вавилонской башне"; с богатейшим диамантовым пунталом (ожерелье) на оголенной, полной как подушка шее; с драгоценными манелями (браслетами) и кольцами на столь же выхоленных руках. По сторонам стояли: около князя -- маршал двора, пан Пузын, и секретарь, пан Бучинский; около княгини -- статс-дамы и фрейлины ее. Вдоль всего портала, где должны были подъезжать один за другим экипажи, выстроились в два ряда ливрейные гайдуки и пажи, под наблюдением двух дежурных маршалков. За спиной хозяев, точно также в два ряда, вплоть до передней, растянулись высшие и низшие придворные чины.
Княжеские сыновья-подростки с их ментором-семинаристом, капеллан жалосцского замка, патер Лович, а также приезжие гости: патер Сераковский и пан Тарло оставались пока в доме -- в гостиной.
За воротами, по подъемному мосту послышался, наконец, лошадиный топот, гул колес; вот донеслось и хлопанье бича... Все взоры устремились к воротам, на всех лицах выразилось самое напряженное любопытство: никто ведь еще не видел этого московского царевича! Сейчас должны были показаться скороходы, за ними окруженный вершниками ряд колясок и карет...
Но что же это такое? Ни скороходов, ни вершников; вкатился на двор один только громоздкий, допотопный рыдван, который с трудом волокла четверка исхудалых, разношерстных коней, хотя сидевший на козлах возница очень усердно работал над ними бичом.
-- Пан Боболя! -- вырвался у всех присутствующих крик разочарования.
Но этикет должен был быть в точности соблюден: никто не тронулся с места. Покачиваясь и скрипя на своих высоких рессорах, рыдван въехал под портал. Первою выползла оттуда старушка -- пани Боболя; за нею были высажены три ее дочери-девицы.
Княгиня Урсула с самой любезной миной, к какой только было способно ее надменное, строгое лицо, выразила гостям свое восхищение "наконец-то" видеть у себя дорогих соседок, которых ждала-де и не могла дождаться. Троекратно поцеловавшись с каждою, она повела их между низко преклоняющимися придворными в гостиную.
Тем временем гайдуки подняли под руки из глубокого кузова рыдвана и самого пана Боболю. Как подагрик, он опирался на костыль и неуверенно переставлял свои поджарые ножки, которым было не под силу держать даже его не грузное, но рыхлое тело. Подслеповатые, в бесчисленных морщинках глаза его рассеянно щурились; с отвислых губ его не сходила какая-то по-детски наивная улыбка.
-- Много чести, ваша светлость, слишком много чести! -- шамкал он в ответ на приветствие светлейшего хозяина. -- К чему все это? Мы же старые соседи! Позвольте прижать вас к сердцу!
Князь Константин, по поводу такого самообольщения непрошеного гостя, воображавшего, очевидно, что для него устроен весь почетный прием, сердито усмехнулся, однако же крепко обнял его и подставил обе щеки.
-- Мы, признаться, ожидаем сейчас московского царевича, -- объяснил он.
-- Московского царевича? -- недоумевая, переспросил пан Боболя. -- А, да, да, как же, помню, знаю! -- сказал он таким тоном, что ясно было: ничего он не помнит, ничего не знает. -- Тем более нам чести. Позвольте за то еще раз обнять вас!
После этого хозяином и гостем была разыграна в дверях сценка, которую двести с лишним лет спустя заставил Чичикова и Манилова разыграть Гоголь.
-- Милости просим, дорогой пане, без чинов! -- говорил князь, деликатно подталкивая пана Боболю ладонью в спину через порог в сени.
-- После вас, князь, только после вас! -- счел нужным упереться пан Боболя.
-- Но в ваши лета... ваша многолетняя опытность, хотел я сказать... -- поспешил поправиться хозяин.
-- Мы, можно сказать, почти однолетки, но в опытности ваша светлость мне не уступите, о, нет! Родовой же сан ваш...
-- Да ведь и в вашем роде, пане Боболя, как всей Польше известно, полных десять колен...
-- А в вашем, князь, двенадцать...
-- Помилуйте, что за счеты!
-- А, нет, ваша светлость! Придворный этикет Боболи, слава Богу, в тонкости тоже изучили.
В конце концов, однако, князь Константин, как и подобало хозяину, любезно пропихнул вперед гостя, и тот вполоборота, с виноватым видом, проковылял на своем костыле в сени, волоча за собою по полу свою старинную турецкую саблю.
Этим моментом воспользовался князь Вишневецкий, чтобы через плечо вполголоса приказать маршалу, следовавшему за ним с секретарем:
-- Диду Павлу полсотни горячих!
Маршал тихо повторил то же приказание секретарю, а тот, в свою очередь, одному из дежурных маршалков, причем еще тише, так, чтобы маршал не слышал, прибавил от себя: "на ковре".
-- Виноват, пане секретарь, -- позволил себе возразить маршалок, -- дид хоть и стар, но ковер при консекуциях установлен только для дворян... И если князь проведал бы...
-- Исполняйте, любезнейший, что вам поручают, -- мягко, но безапелляционно сказал пан Бучинский, -- ответственность я беру на себя. (- вданном случае это акт гуманизма: дедушка старый. Хоть какая-то амортизация при порке. – germiones_muzh.)
Между тем, светлейший с гостем своим проследовали в переднюю, а оттуда и в гостиную, причем в дверях оба раза не обошлось опять без церемониального препирательства о первенстве, но в заключение, как и в первый раз, гость уступал настояниям хозяина и вполоборота проходил впереди него.
Дам в гостиной уже не оказалось: пани Боболю княгиня Урсула увела в свой "альков", чтобы напоить там кофеем; девицы же Боболи с панной Мариной и ее фрейлинами упорхнули в парк. Началось формальное представление наличного мужского персонала. Патерам Сераковскому и Ловичу пан Боболя поцеловал благословляющую руку; зато пан Тарло и два княжича сами чинно подошли к руке старого пана. Гувернера-семинариста пан Боболя не счел нужным заметить, и тот, низко поклонившись спине его, отретировался к окошку.
Усаживание гостя на диван сопровождалось также требуемыми формальностями: гость упрашивал хозяина показать ему пример, а хозяин предоставлял почет этот гостю. Усадив, наконец, последнего, князь Вишневецкий точно теперь только заметил на госте саблю и обратился к нему с просьбой отвязать ее. (- сабля привязывалась к поясу на шнуре или на двух. – germiones_muzh.) Пан Боболя никак не соглашался, но потом, точно убежденный красноречием гостеприимного хозяина, дал отобрать у себя оружие и поставить в угол.
Около этих двух главных действующих лиц второстепенные сгруппировались в строгом порядке придворного этикета: ближе всех присели два духовных лица и маршал; далее пан Тарло. Что же касается остальной свиты, в том числе и секретаря, а также княжичей с их гувернером, то все они остались на ногах и в течение всего разговора не смели ни опереться, ни пошевельнуться, тем более непрошенно вставить в беседу свое слово: нарушитель этикета без рассуждений был бы отправлен, наравне с простыми холопьями, на конюшню, имея перед ними одно только преимущество -- "ковер".
Гайдук с подносом, на котором красовался кувшин с домашней наливкой и несколько серебряных чарок, дал взаимным любезностям хозяина и гостя другое направление: князь собственноручно налил и с поклоном поднес пану Боболе полную чару; тот, немного починясь, с видом знатока отведал душистого напитка и рассыпался в неумеренных похвалах ему. Князь долил ему чару и упрашивал пить во здравие. Гость снова приложился и торжественно провозгласил:
-- За ваше здравие, князь, за здравие светлейшей княгини и всего вашего светлейшего рода!
Князь не преминул отпить с таким же пожеланием, и оба снова обнялись и трижды накрест поцеловались. Теперь только завязалась беседа о других предметах, и патер Сераковский весьма искусно сумел дать ей общий интерес.
Между тем на дворе сильно стемнело -- стемнело не от сумерек, потому что солнце еще не садилось, а от надвигавшейся грозы.
-- Как бы дождем царевичу дороги не испортило, -- озабоченно заметил Вишневецкий.
-- Царевичу? Какому царевичу? -- переспросил опять забывчивый пан Боболя, усердно прикладывавшийся к чаре. -- А, да, да, помню, знаю...
Крепкая, домашнего произведения наливка ударила ему в голову и расположила его к откровенности.
-- А ловкая ж у меня пани моя, ух, какая ловкая!.. Хе-хе-хе! -- заговорил он вдруг, самодовольно оглядываясь на всех окружающих прищуренными масляными глазами.
-- Да, уж против пани Боболи барыни не найти, -- с самой серьезной миной подтвердил хозяин, хотя предвидел уже со стороны гостя какую-нибудь колоссальную наивность. -- Чем она теперь отличилась?
-- Чем отличилась? -- сказать уж, что ли?
-- Просим, пане: премного обяжете.
-- А что, -- говорит, -- не съездить ли нам опять в Жалосцы к Вишневецким? Дом-то у них полная чаша: на неделю досыта наедимся-напьемся, да и коняки наши кстати полакомятся, побанкетуют княжеским овсецом да сенцом.
-- Очень рад гостям, -- сказал Вишневецкий. -- А вы, пане, что же на это?
-- А я ей: "еда -- едой, -- говорю, -- овес -- овсом, а уж наливочки такой, как у нашего достоуважаемого ласкового князя воеводы, во всем мире поискать". Эх, никак весь кувшин до капли осушили? Знатное питье!
-- Гей, хлопче! -- крикнул хозяин, и хлопец подал про "дорогого гостя" кувшин вдвое объемистее первого и наполненный сладким и хмельным венгерским вином.
Опорожнив чару, пан Боболя окончательно охмелел и расчувствовался:
-- Серденько-князь, голубочко моя! Как я люблю вас -- и сказать не умею! Позвольте обнять вас!
Новые объятия и поцелуи.
-- А пани Боболя вам на это что же? -- спросил князь, стирая со щек своих следы влажных губ гостя.
-- Пани-то моя что? -- повторил тот, лукаво подмигивая слушателям. -- Девочки у нас, -- говорит, -- на возрасте: пора пристроить; а из Самбора, слышно, понаехали к князю молодые рыцари; даст Бог, который-нибудь может и клюнет. Хе-хе!
Общий смех слушателей был прерван оглушительным громовым раскатом, за которым дождь за окнами полил как из ведра. Молнии следовали за молниями, громовой удар за ударом. Наступила внезапно такая темнота, что хозяин приказал подать огня. В это время раздался снова резкий сигнальный звонок.
-- Наконец-то! -- вскричал, вскакивая с дивана, князь. -- По местам, панове!
-- По местам? -- спросил пан Боболя, с недоумением глядя вслед хозяину, устремившемуся со всей своей придворной свитой к выходу.
-- Это, видно, царевич, -- объяснил патер Сераковский, оставшийся в числе немногих в гостиной.
-- Царевич? А, да, да, помню, знаю... Но где же мои девочки? Ведь как знать...

ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1836 – 1923)